Бумажный тигр. Материя. Том 2

– Так, зажег… Потушил горелку… Идет дальше… Смотри внимательно, Дигги, сейчас это и случится. Так, отошел и… Вот! Вот о чем я говорил! Смотри, Дигги, смотри! Как тебе?

– Сто пятый, – небрежно отозвался Диоген, покосившись в окно, – Северная башня.

Он ничуть не разделял интересов своего хозяина к вопросу уличного освещения, его вообще мало интересовало все, происходящее за пределами лавки. Некоторые автоматоны способны часами торчать у окна, разглядывая прохожих, но Диоген, точно мудрый философ, познавший жизнь, относился к ней пренебрежительно и сухо.

– Тору текау ма тору туна[1]! – пробормотал Лэйд, едва не прижимаясь носом к стеклу. – Чертов фонарь погас сам собой, ты видел? А сейчас… Бам! Фонарь напротив «Скобяных товаров» Скара Торвальдсона! Бам! Фонарь напротив аптеки Фарлоу! Бам! Фонарь на углу Хейвуд-стрит! Пять фонарей погасли, и, представь себе, ровно те самые, что гасли прошлой ночью. А? Каково?

Ему не удалось впечатлить этим Диогена.

– Шагом подъезжай, слышишь, что я говорю? – отозвался автоматон тоном не то надменным, не то величавым. – А ежели у тебя кобуры при седле, держи руки подальше, а то вдруг мне что померещится, выпалю невзначай, вот тебе и вся недолга!.. А ну, покажись, что ты за птица!

Лэйд поморщился, не в силах оторваться от окна.

– Взялся опять вздор нести… Те самые пять фонарей, понимаешь? Они тухнут уже которую ночь подряд, но не это самое интересное. Смотри… Смотри внимательно. Фьюить! Зажглись! А теперь вновь погасли, как свечки на торте… Зажглись… Только погляди, эти пять фонарей будто смеются надо мной – зажигаются и гаснут, притом каждый в своем темпе… Как тебе такое, медная голова?

Диоген не выглядел смущенным, и неудивительно. Чтобы его смутить, требовалось нечто большее, чем череда беспорядочно мигающих газовых огоньков, почти незаметных в расчерченных огнями сумерках Хейвуд-стрит.

– Вы и есть та юная леди, о которой упоминал свидетель? – с достоинством осведомился он, отворачиваясь от окна.

– Ну конечно, изображай идиота и дальше, – проворчал Лэйд, – но помни, не за горами тот день, когда я выведу тебя на чистую воду. Я-то знаю, ты куда умнее, чем хочешь выглядеть, а твоя ржавая голова наверняка набита какими-нибудь хитрыми мыслишками и коварными замыслами. Но Лэйд Лайвстоун не из тех, кого можно застать врасплох, я говорю тебе это начистоту, потому что…

В дверь постучали.

* * *

Тук-тук-ту-бу-бук!

Стук был не таким поспешным и заискивающим, как у посыльных и разносчиков, но и не таким внушительным, как у полицейских и податных инспекторов. Уверенный, спокойный стук сильной мужской руки. Лэйд на мгновение ощутил, как разливается в груди поверх сердца липкое и холодное малярийное болотце.

Лэйд мог бы отпереть дверь сам, подбитый ватой шлафрок был достаточно теплым, чтобы промозглый холод, взявший манеру приходить в город по ночам, был бессилен ему навредить, но…

– Дигги! Будь добр, открой дверь. И проводи гостя в мой кабинет.

– Ну, хорошо! – отозвался автоматон, после чего неуклюже кивнул и засеменил в прихожую, лязгая на каждом шагу. – Пьем за здоровье мисс Манетт!

Лэйд вознес краткую молитву небесам за то, что хотя бы сегодня этот жестяной увалень не вздумал капризничать. Иногда, когда на него находило настроение поозорничать, даже самый невинный и простой приказ мог привести к непредсказуемым последствиям. Ему ничего не стоило вытащить на улицу все столовые приборы, или выкрасить потолки зеленой краской, или целый день дрессировать консервированных устриц прыгать через обруч…

В этот раз он не ударил в грязь лицом, выполнив поручение как нельзя более умело – и даже с некоторым шиком.

– Я англичанка, я сейчас на все готова, я свою жизнь ни в грош не ставлю! – зычно провозгласил он, отперев гостю дверь и звонко щелкнув воображаемыми шпорами. – Я только одно знаю, чем дольше я тебя здесь продержу, тем больше шансов спастись у моей птички. Посмей меня только тронуть, я тебе все космы повыдергаю!

Механический мерзавец… Лэйд едва удержался от того, чтобы вскочить из-за стола, схватить швабру и преподать этому наглецу небольшой урок хороших манер. То-то Диоген весь день вел себя как пай-мальчик – не шкодничал, не причинял беспокойства, не громил лавку почем зря – наверняка уже тогда втайне готовился к встрече гостя, выдумывая наиболее эффектное с его точки зрения приветствие. По этой части он, верно, считал себя не последним мастером в Хукахука.

Не далее как в прошлую среду этот разбойник поприветствовал пресвитера Робсона, интеллигентнейшего джентльмена, имеющего слабость к лакричным конфетам, возгласом «Здорово, старый хрыч! Все еще не помер, бегая за юбками, якорь тебе в дышло? Как насчет пропустить по маленькой за мой счет?», а мисс Дуган, застенчивую женщину средних лет, бравшую в лавке рисовую пудру, таким разнузданным и пошлым приветствием в стиле Джона Маккея[2], что бедняжка еще по крайней мере неделю обходила лавку десятой дорогой.

Любого другого посетителя подобная отповедь заставила бы смутиться, а то и ретироваться прочь, но человек на пороге «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», видно, был тертым малым, потому что не смутился и не растерялся.

– Диоген! Ах ты ржавый разбойник! Так ты еще не разнес эту богадельню вдребезги? До чего приятно тебя видеть!

Диоген заколебался на пороге. Привыкший своими выходками наводить трепет на хозяйских гостей или, по крайней мере, погружать их в беспокойство, он был сбит с толку и, кажется, немного растерян. Его луженая душа дрогнула.

– Возможно, – осторожно согласился он, отступая внутрь, – имея в виду честь нашей семьи, я бы, пожалуй, и решился доставить тебе такое неудобство. Так что не изволь гневаться.

– Черт меня побери, если это не Диккенс! Так ты заговорил Диккенсом, Дигги? Весьма недурно!..

– Вы, конечно, понимаете, о чем я хочу говорить, но если бы вы позволили мне открыть вам все, что я передумал и перечувствовал, мои опасения, страхи и надежды, все, что так долго заставляло меня скрывать мое чувство…

– Ну, довольно тебе, будет. Что, старина Лэйд у себя в кабинете? Проведи-ка меня к нему. Впрочем, нет, не стоит, я и без того знаю, куда идти. Ты, верно, и не представляешь, какой долгий путь мне пришлось совершить, чтоб постучать в эту дверь…

Гость не относился к числу тех, что бесконечно долго возятся в прихожей, устраивая шляпу и зонт, верно, передвигался налегке, не отягощая себя излишним количеством багажа. У него и походка была легкой, заставляющей старые половицы даже не скрипеть, а лишь поскрипывать. Но Лэйд, хоть и принял к тому моменту делано небрежную позу в кресле, поймал себя на том, что едва не вздрагивает от каждого скрипа – точно в спину вворачивают острый стальной шуруп…

Гость вошел в кабинет.

Он был немолод и пребывал на том отрезке жизни, на котором джентльмену позволено сделать краткий привал, чтобы бросить удовлетворенный взгляд назад, на проделанный путь, насладиться плодами своего труда – и вступить наконец в пору, наполненную запахом корицы и свежей выпечки, неспешными обстоятельными разговорами, хорошим пуншем и карточными пасьянсами, пору, именуемую также старостью.

Он был облачен в светлый габардиновый костюм, быть может, чуть более щегольский, чем пристало джентльмену его возраста, выкроенный по моде тридцатилетней давности и несуразно узкий в талии, однако превосходно ему идущий. Шелковый галстук цвета какао был завязан не абы как, а «принцем Альбертом»[3] – узлом, выдающим не только ловкие пальцы, но и некоторую толику тщеславия.

Может, гость и не был одет так, как одеваются принцы-консорты, путешествующие инкогнито по тропическим островам британской Полинезии, но по меркам невзыскательного Миддлдэка, в котором человек с целой сорочкой и при галстуке уже считался респектабельным джентльменом, этот человек несомненно был бы признан желанным гостем в любом доме, не говоря уже про все окрестные лавки, трактиры и забегаловки.

Он был худ – не той аристократической благородной худобой, которая так выгодно выглядит на театральной сцене, а настоящей, болезненной, делающей черты листа острыми, будто вырезанными стальным резцом из слоновьей кости – отпечаток, который часто лежит на тяжелобольных, едва избавившихся от малярии или тифа. Под пыльным дорожным плащом угадывалась хрупкая стариковская стать, а его руки и ноги двигались иногда излишне порывисто, будто бы утратив какую-то согласующую их между собой передаточную шестерню, как это бывает у людей, недавно вставших с больничной койки.

Он изменился, подумал Лэйд, ощущая, как ладони сами собой делаются влажными, а тело, хоть и устроенное в кресле самым удобным образом, невольно деревенеет. Походка сделалась сдержаннее, резче, черты лица заострились, но глаза… Черт, глаза остались совершенно прежними.

Серые и внимательные, они не метались беспорядочно из стороны в сторону, как у досужих зевак, гораздых торчать по часу перед витриной, но и не застывали надолго в одном положении. Подобно глазам фехтовальщика, ощупывающим пространство вокруг себя, они двигались быстрыми короткими движениями по сложной траектории, не останавливаясь ни на одной поверхности более полсекунды. Гость не провел в комнате и минуты, но Лэйд готов был поставить полновесный соверен против пенни, что его глаза уже отметили, ощупали и взвесили каждую мельчайшую деталь, каждую соринку в зоне их досягаемости, каждый катышек шерсти или ореховую скорлупку. И уж конечно от них не мог укрыться хозяин кабинета, восседающий в кресле.

– Дорог огонь тому, кто с дороги, чьи застыли колени. В еде и одежде нуждается странник в горных краях! – провозгласил гость баритоном, немного надтреснутым, как это бывает у пожилых джентльменов, но все еще звучным и достаточно громким, чтобы беспокойно звякнуло стекло в серванте. – Гостю вода нужна и ручник, приглашенье учтивое. Надо приветливо речь повести и выслушать гостя!

– Господь великий! – страдальчески пробормотал Лэйд. – Мы с тобой знакомы столько лет, а я всякий раз забываю, что у тебя в голове содержится больше никчемных стишков, чем у продавца грошовых поэтических сборников в канун Рождества!

– Никчемные стишки могут показаться прихотью, – человек с серыми глазами мягко улыбнулся в ответ, – но поверь мне на слово, в жизненном багаже, который мы тащим из года в год, они занимают меньше места, чем носовые платки и башмаки, однако обладают свойством делать любой путь короче.

Должно быть, ему потребовалась целая прорва стишков в последнее время, рассеянно подумал Лэйд. Потому что он выглядит как человек, проделавший чертовски неблизкий путь. Светлый габардин был обильно покрыт дорожной пылью, обувь истоптана, да и держался он совсем не так, как джентльмен, проделавший необременительную прогулку перед завтраком в милю или две. Он выглядел как…

Лэйд кашлянул.

– Здравствуй, Бенджи. Прости, что не могу подняться и обнять тебя, как в былые времена, старина, чертова подагра совсем меня разбила. Годы берут свое.

– Здравствуй, Ген… Лэйд! – Гость улыбнулся. – Бьюсь об заклад, годы здесь ни при чем. Это все твоя привязанность к сдобным булочкам и двойным порциям пудинга. Смотрю, ты делаешься все более и более существенной частью моего кабинета.

– И самой лучшей его частью, заметь! Кроме того…

– Да?

– Это такой же твой кабинет, как и мой, Бенджи. Если ты не заметил вывеску, когда входил, эта пропащая дыра все еще именуется «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», а значит, мы все еще компаньоны, хочется тебе того или нет. По крайней мере до тех пор, пока тебя зовут Бенджамин Торп!

* * *

Кресло для гостей мало чем отличалось от хозяйского, но гость так долго устраивался в нем, будто это был «ведьмин стул» испанской инквизиции, покрытый множеством шипов и колючек. Его длинное, сухощавое, нескладное тело двигалось неспешно, со свойственной старикам осторожной грацией, словно каждое движение причиняло ему боль. Лэйд и сам испытал болезненную ломоту в костях, наблюдая за тем, как его компаньон принимает удобную позу.

Бенджамин Торп даже в лучшие свои годы не выглядел силачом, под слоем габардина не угадывалось стальных мускулов, а тонкие ухоженные пальцы отродясь не имели мозолей. Джентльмену нет нужды огрублять свои руки, утверждал он, поскольку он и без того в силах удержать все инструменты, от которых зависит его жизнь: писчее перо, вилку и курительную трубку. Если бы Господь Бог хотел создать меня для тяжелого неблагодарного труда, он создал бы меня слоном.

Он, верно, презирал грубую физическую силу, Лэйду ни разу не приходилось видеть, чтобы, хлопоча в лавке, Торп хотя бы единожды поднял что-то тяжелее гирьки весом в стоун. Но если дело становилось серьезным…

Однажды, прогуливаясь по Скрэпси, мы оказались в скверной ситуации, вспомнил Лэйд, и не сказать, чтоб по причине рассеянности или досадному стечению обстоятельств. Ситуация эта возникла всецело по нашей вине. Мы пытались понять, каким образом в подпольные рыбные притоны Нового Бангора проникает мясо голубого марлина. Отчаянно опасная дрянь, в одной унции которой содержалось достаточно яда, чтобы превратить две дюжины взрослых мужчин в пускающих пузыри чудовищ, поросших чешуей, с мутными рыбьими глазами. Мы проследили путь злосчастного марлина от рыбаков-контрабандистов до Скрэпси и уже собирались было проникнуть в сам притон, снабжающий отравой рыбоедов, когда обнаружили себя в узком грязном переулке – будто в Скрэпси есть широкие и чистые! – окруженные пятью джентльменами самого неблагообразного вида.

У одного из них имелся узкий рыбацкий нож, у трех его приятелей – топоры для разделки мяса и дубинки, пятый вооружился каким-то багром. И выглядели они совсем не так, как выглядят радушные хозяева, жаждущие расспросить тебя о здоровье и устроить поудобнее твой зонт. Черт, по правде сказать, мы с Торпом ощутили себя так, словно нас самих вот-вот разделают и подадут гостям на тарелке вместо голубого марлина – сарсуэла а-ля Лайвстоун и кеджери по-Торповски[4]. Ужасно глупая ситуация. Я не захватил с собой револьвер, но при мне был хороший латунный кастет, и я надеялся, что уж парочку-то непременно уложу, даже если закончится все ножом в печенке, а Торп…

Никто даже не успел ничего сообразить, когда этот импозантный седовласый господин, похожий на доктора, – черт, он уже тогда не выглядел юным! – шагнул вперед, немного подгибая левую ногу, как-то по-особенному повел плечами, будто в танце, потом резко нагнулся, крутанулся, выдохнул…

Первый джентльмен отлетел в сторону так, словно оказался на пути у «Летучего Шотландца»[5], позабыв про свой нож. Второй беззвучно повалился лицом вниз, как сноп соломы. Лэйд не помнил, что случилось с третьим и четвертым, помнил только, что пятый припустил наутек, размахивая сломанной рукой.

В другой раз – Лэйд не мог поручиться за обстоятельства, но память услужливо подкинула ощущение ноющих от усталости ног и запах жареной моркови – им дорогу преградил ямайский ярди[6] весом в четыреста фунтов[7], выглядящий так, словно природа намеревалась слепить из него носорога, но не угадала с пропорциями и, разочарованная, вынуждена была закончить дело кое-как. Сущее чудовище. По сравнению с ним некоторые отродья Левиафана, которых Торп учил его распознавать и обезвреживать, показались бы безобидными зверушками.

Лэйд принялся было растирать кулаки, гадая, сколько раундов сможет выстоять против этого здоровяка, но в дело опять вмешался Торп. Обезоруживающе улыбнувшись, он небрежно растер запястья, точно пианист, собирающийся приступить к игре, и вдруг выписал здоровяку такой роскошный короткий джеб, что бедный малый покосился, враз потеряв все направления света, и рухнул на землю, точно мешок с мукой.

Некоторые люди в Новом Бангоре, познакомившиеся с мистером Бенджамином Торпом, считали его безобидным кабинетным мистиком, и неудивительно, учитывая его склонность к хорошим габардиновым костюмам и безукоризненные манеры, из-за которых он частенько выглядел почтенным семейным адвокатом, спустившимся из дешевой пьесы Пембертона. Мало кто из них имел возможность убедиться – у этого человека кулаки Бобби Фицсиммонса[8] и при этом пальцы Лэндона Рассела[9].

Наблюдать за ним, когда он священнодействует со специями в лавке, было сущим удовольствием. Тонкие пальцы Торпа двигались так аккуратно и точно, что способны были подхватить одно горчичное зернышко. А уж когда он брался за изготовление амулетов!..

Горсть стекла, моток проволоки, несколько океанских ракушек, рыбьи кости, ржавые гвозди… Амулеты, созданные руками самого Лэйда, являлись безусловно рабочими – годы обучения не были потрачены впустую, – но выглядели по меньшей мере неказисто, напоминая безыскусные поделки полли или грубые детские игрушки. Когда же за дело брался Торп, его пальцы сооружали столь изящные вещицы, что впору выставлять в витрине ювелирного магазина – и при всей своей изящности они в большинстве своем оказывались убийственно эффективны.

Некоторые его клиенты имели возможность убедиться в этом лично.

Богхед, вспомнил Лэйд, этого парня звали Богхед, хоть это и странно – имя у угольщика. Он выглядел как… Черт. Он выглядел многим хуже тех бедолаг, обугленные тела которых пожарные крючьями вытаскивали из обгоревших руин Мьюзик-холла в Суррее в шестьдесят первом[10]. Должно быть, пламя разъедало его изнутри не первый год, потому что кожа превратилась в сухие хрустящие пергаментные лоскуты, прилипшие к черепу, а единственный уцелевший глаз, высохший, пожелтевший, прикрытый коростой расплавленного века, взирал с холодной крокодильей злобой. Вместо второго зияло отверстие – обугленный провал трех дюймов в диаметре, похожий на дырку внутри гнилого ореха, обнажающий почерневшие внутренности черепной коробки, извергающий из себя хлопья жирного человеческого пепла. Когда этот тип шевелился, мы слышали доносившийся из-под его плаща треск, но это трещали не швы, сделанные нерадивым портным, это трещала его медленно поджаривающаяся на костях плоть…

Угольщик.

Лэйд никогда не любил это племя и старался не вести с ними дел. Невесть за какие грехи отданные во власть огня, неспешно пожиравшего их изнутри, расплавляя жир и превращая в невесомый пепел внутренности, испытывающие тысячи самых разнообразных оттенков боли, угольщики быстро утрачивали и милосердие, и инстинкт самосохранения, делаясь безжалостными и жестокими убийцами. Они редко покидали свое тайное укрытие в Ржавом Рубце, где коротали время, жадно поглощая все известные человеку зелья и снадобья, способные хоть немного утолить съедаемую их боль. Но если уж покидали, на их фоне меркли даже самые кровожадные головорезы из Скрэпси.

У Богхеда имелась веская причина искать встречи с мистером Бенджамином Торпом.

Полгода назад он заключил с ним договор о том, чтобы тот замолвил за него словечко перед Девятью Неведомыми. Да, он не заплатил вперед, но он вправе рассчитывать, что мистер бакалейщик выполнит его просьбу со всем прилежанием, ведь, согласитесь, джентльмены, будет обидно, если его роскошная кожа, такая мягкая, такая белая, вдруг пострадает, утратив свои превосходные свойства…

Многих людей из числа почтенной публики один только вид Богхеда заставил бы развернуться и бежать прочь, но Торп держался так, словно беседовал со своим постоянным клиентом, терпеливо объясняя, отчего никак невозможно отпустить ему сахарную пудру на этой неделе. Со своей стороны он, Бенджамин Торп, сделал все возможное, чтобы облегчить участь мистера Богхеда, и даже многое сверх того. Увы, Девятеро Неведомых – это не попечители сиротского приюта и не меценаты, они зачастую капризны, сварливы и жадны, не говоря уже о том, чтобы играть в благотворительность. Возможно, если немного подождать…

Богхед щелкнул черными, как уголь, зубами, прикрытыми узкими полосками сушеного мяса, прежде бывшими губами. Сжигаемый заживо огнем, он сам был беспокойным, как открытое пламя, мягкий голос Торпа не успокаивал его, лишь растравливал. Нет, он не станет ждать. Он пришел сюда, при свете дня, в Миддлдэк, чтобы получить свое – или взыскать неустойку. И лучше бы мистеру Бенджамину Торпу поскорее осознать всю серьезность своего положения, или он, мистер Богхед, будет вынужден утащить его с собой в Ржавый Разлом, повесить в раскаленной добела медной клетке и продемонстрировать, сколько восхитительных градаций и оттенков есть у такого обыденного и скучного слова, как «ожог»…

Ситуация была паскудная. Вспомнив ее, Лэйд на миг ощутил сладковато-соленую нотку горелого мяса, напомнившую ему десятки погибших в печи бифштексов. При нем был револьвер, но палить в угольщика – дело опасное. Их плоть местами обуглена до каменного состояния, кроме того, выстрел в упор может выплеснуть наружу чудовищный жар, превратив его в живую бомбу. Что говорить, тогда он чертовски перенервничал. Он, но не Торп. Благодушно улыбаясь, Торп повторил свои доводы во второй раз. И собирался повторить в третий, когда Богхед, заскрежетав сгоревшим ртом, бросился на него.

Торп не отошел ни на дюйм в сторону. Его правая рука беззвучно нырнула в жилетный карман, а вынырнула с изящной вещицей – чем-то вроде небольшой стрекозы из серебристой проволоки с кусочками янтаря и стеклянными бусинами. На редкость хорошенькая поделка, напоминающая элегантную дамскую брошь. Торп безжалостно раздавил ее в руке, разрушив хрупкую красоту. И Богхед вдруг споткнулся на середине шага, выперхал из тлеющих легких водопад раскаленной черной сажи, изумленно взглянул на Торпа своим единственным уцелевшим глазом и…

Рассыпался по мостовой мягким пеплом. Торп вздохнул и отряхнул ботинки, а после сказал…

– Смотрю, ты почти ничего не изменил здесь. Лавка выглядит точь-в-точь так, как в тот день, когда я ее оставил.

Лэйд едва было не вздрогнул от неожиданности.

Черт, он и не заметил, что, усадив гостя, развалился напротив него, а взгляд, потеряв концентрацию, чертит бессмысленные узоры по стертой крышке стола, как потерявшее управление судно. Некоторые воспоминания вторгаются без приглашения, шумной оравой, точно бесцеремонные старые приятели, устраивая сущий кавардак и нарушая привычное течение мысли. Требуется время, чтобы изгнать их восвояси, но даже после этого, наводя в голове порядок, ощущаешь легкий бриз возмущенного ими воздуха в больших пустых комнатах…

* * *

– Бог мой, ты даже мебель оставил прежнюю!

– Я собирался ее продать, – проворчал Лэйд, – даже дал в «Серебряный рупор» объявление о том, что продаю недорого прелестный мебельный гарнитур неустановленной поры, по всей видимости принадлежавший еще Эдмунду Великолепному[11]. Сервант, четыре стула и комод, а также некоторую штуку, которая, надо думать, была гробом почтенного британского воина или двухвесельным ялом, но которую договаривающиеся стороны согласны считать письменным столом…

– Без успеха?

Лэйд сокрушенно покачал головой.

– Как видишь. На этом острове все еще слишком много благоразумных людей, никто на нее не позарился. Возможно, если мне удастся найти семью зажиточных термитов…

Торп мягко провел рукой по подлокотнику. Когда-то сильная, его рука сморщилась и пожелтела, так что сама мало чем отличалась от дерева.

– Спасибо, что сохранил здесь все. Такое ощущение, словно я вышел отсюда вчера.

Лэйд почувствовал подспудную тяжесть в районе правого подреберья. Обычно подобное чувство донимало его, если случалось перебрать хереса в «Глупой Утке», но сейчас оно свидетельствовало о чем-то другом.

– По правде сказать, тебя давненько не было, Бенджи. Ну а мебель…

– К слову, чем это здесь воняет? Как будто несвежим и… Великий Боже, Лэйд, ты что, устроил в подвале цех по разделке китов?..

Лэйд втянул носом воздух.

– Не преувеличивай, всего лишь немного попахивает. На прошлой неделе я взял у Атчиссона восемь фунтов масла и, кажется, поспешил.

– У Атчиссона? – Торп нахмурился. – Да ведь он же разбойник! Если он в этот момент не мчится по волнам под черным флагом в компании со стариной Тичем Черная Борода, то только потому, что морской воздух не благоволит его радикулиту…

– Не бери близко к сердцу, Бенджи. Запашок скверный, но он уйдет. Я прикажу завтра Дигги вытащить чертово масло на свалку и проветрить лавку.

Диоген, жестяной болван, старался не маячить перед глазами, но, услыхав свое имя, не упустил возможности вмешаться в разговор.

– Я так счастлива, папа, я благодарю провиденье за это великое счастье, за то, что оно послало мне Чарльза, а Чарльзу меня! – продекламировал он горестно, прижав грубую лапу к тому месту своего бочкообразного торса, где следовало располагаться сердцу. – Но если бы я не могла по-прежнему жить рядом с вами и для вас, если бы мне после свадьбы пришлось жить врозь с вами, хотя бы вот через эту улицу, я чувствовала бы себя несчастной, без конца упрекала бы себя, мне было бы так тяжко, что и сказать не могу. Даже вот и сейчас…

– Поди прочь! – крикнул на него Лэйд. – Убирайся, сумасшедший граммофон!