По праву крови

«Кровь — это голос души, — прошептала она, и ее глаза закатились, обнажив молочно-белые белки. — Позвольте мне услышать вашу песню.»

Она провела ногтем по его ладони. Алэн вскрикнул от неожиданной, острой боли. Капля крови выступила и, словно живая, скатилась на поверхность хрустального шара. Внутри шара заклубился туман. Изабелла пристально смотрела в него, ее лицо исказилось гримасой концентрации.

«Да... О, да... — бормотала она. — Какая яркая агония. Какая гордая, несломленная воля. И такой гнев... такой вкусный, чистый гнев.» Она облизнула пересохшие губы. «Вы идеальны. Не просто сосуд, а... заготовка.»

Алэн попытался вырвать руку, но ее хватка оказалась стальной. «Что вы делаете? Пустите!»

В ту же секунду дверь в гостиную с глухим стуком захлопнулась сама собой. Тени в углах комнаты сгустились и зашевелились.

«Тише, дитя мое, — ее голос потерял слащавые нотки и стал сухим и острым, как лезвие. — Сопротивление лишь подчеркивает качество материала.»

Она отпустила его. Алэн отшатнулся, зажав пораненную ладонь. Кровь сочилась сквозь пальцы.

«Теперь знак нашего договора, — сказала Изабелла, доставая из складок платья футляр. Внутри лежала золотая булавка для галстука с крупным, темным сапфиром. — Носите его. Всегда.»

Она протянула булавку. Алэн, все еще опьяненный страхом и яростью, скомкал в кармане носовой платок, прижимая его к ране.

«Нет. Я... я отказываюсь.»

На лице Изабеллы не дрогнул ни один мускул, но воздух в комнате стал тяжелым и спертым. «Вы ошибаетесь, думая, что у вас есть выбор.»

Булавка в ее руке вдруг дрогнула и сорвалась с бархатной подушки. Она зависла в воздухе на мгновение, а затем, с легким шелестящим звуком, метнулась к Алэну. Тот инстинктивно отпрянул, но золотая игла, словно ведомая незримой рукой, вонзилась в ткань его галстука, чуть ниже кадыка. Холодок от металла прошел сквозь ткань и кожу, заставив его вздрогнуть.

Он схватился за булавку, чтобы сорвать ее, но едва пальцы коснулись металла, в висках ударила острая, ослепляющая боль. Он услышал внутри собственного черепа тихий, безжалостный голос: «Попробуй.»

Алэн застыл, парализованный. Он стоял, тяжело дыша, сжимая в одной руке окровавленный платок, а другой — неподвижно замершей на булавке. Он смотрел в золотые глаза Изабеллы и видел в них не гнев, а холодное, абсолютное торжество.

«Вот и хорошо, — сказала она, и в ее голосе снова появились бархатные, ядовитые нотки. — С этого момента вы находитесь под моей защитой. И вы мне дороги. Очень дороги.»

Он стоял, чувствуя холод сапфира у своей шеи, и смотрел в глаза своей благодетельницы. И видел в них свое отражение — маленькое, пойманное, обреченное. Петля затянулась. Не шелковая, а стальная.

Дневник Алэна: ХХ. ХХ. ХХХХ «Итак, я официально... украшение. С золотым шипом в груди. Она смотрела на меня так, будто я не человек, а редкий сорт сыра... Я продал не тело, а право на собственные кошмары. Браво, Алэн.»

Глава 4. Узы из сапфира и кошмара

Алэн вернулся в Винсенторов в предрассветных сумерках, чувствуя себя так, будто не несколько часов, а несколько лет провел в той душной гостиной. Он не помнил, как добрался до дома. В ушах стоял гул, а в висках пульсировала боль, исходившая от точки под челюстью, где холодный металл булавки впивался в кожу через тонкую ткань галстука.

Он замер в прихожей перед единственным уцелевшим зеркалом. Его собственное отражение казалось чужим — глаза были слишком блестящими, черты заострены нервным напряжением. Но больше всего его внимание приковывала не собственная внешность, а тот самый предмет, приколотый к его шее. Сапфир, тёмный и глубокий, как ночное небо без звезд, поглощал скудный свет комнаты. «Знак моего расположения». Слова Изабеллы прозвучали в его памяти, и по спине пробежал холодок.

Пальцы сами потянулись к булавке. Он попытался расстегнуть застежку, но металл будто прикипел к ткани. Он потянул сильнее, но острая, пронизывающая боль, похожая на удар током, пронзила его шею и отдалась в висках. Он услышал внутри собственного черепа тот самый безжалостный шепот: «Нельзя.»

С рычанием, полным ярости и отчаяния, он рванул булавку с такой силой, что порвал дорогой, хоть и поношенный, галстук. Золотая игла с темным сапфиром выскользнула из ткани и упала на пол с тихим, зловещим звоном. На мгновение боль и давление исчезли. Он стоял, тяжело дыша, глядя на лежащую на полу булавку, чувствуя себя победителем.

Но триумф длился недолго. Почти сразу же его охватила странная, всепоглощающая тревога. Сердце забилось чаще, в груди возникла тягостная пустота, а по телу разлилась слабость, словно он внезапно заболел. Его взгляд снова и снова возвращался к булавке. Она лежала там, мерцая в полумраке, и с каждой секундой желание поднять ее и снова надеть становилось все нестерпимее, физиологичнее. Это была не просто психологическая тяга — это было ощущение голода, жажды, потребность дышать.

С проклятием, обращенным к самому себе, он наклонился и поднял булавку. Металл снова был ледяным. Дрожащими руками он приколол ее к манишке, прямо на кожу. Щёлкнула застёжка. И тут же, как по волшебству, тягостное напряжение исчезло. Дыхание выровнялось, слабость отступила. Мысль о леди Кроули уже не вызывала тошнотворного спазма, а казалась разумной, почти приятной. «Она моя покровительница. Она желает мне добра». Эта мысль пришла в голову сама собой, словно её кто-то вложил.

С этого дня жизнь Алэна начала меняться с головокружительной скоростью. На следующее утро, выйдя из дома, он буквально споткнулся о полузасыпанную грязью золотую гинею. Через день на него на улице «случайно» вышел давний знакомый его отца, который вдруг вспомнил о невыплаченном старом долге и вручил ему кошелёк с монетами. На третий день, разбирая завалы на чердаке, он нашёл небольшой сундук, о котором все забыли после пожара; внутри лежали фамильные серебряные приборы.

Двери, прежде наглухо закрытые, стали распахиваться перед ним. Его приглашали в лучшие дома, с ним искали знакомства. Деньги, пусть пока и не огромные, но стабильные, текли к нему рекой. Он смог оплатить самые назойливые долги, купить дров, чтобы наконец-то протопить залы, и даже нанять пару слуг, чтобы помочь старой миссис Хопкинс.

Но за всё это приходилось платить. И платой были не только ежедневные визиты к леди Кроули, которые из пытки превратились в странную, наркотическую необходимость. Настоящей валютой были ночи.

Едва он снимал булавку — а делать это он мог теперь только перед самым сном, и то с огромным усилием воли, преодолевая физический дискомфорт, — его разум становился уязвим. И тогда на него обрушивались кошмары.

Они были разными, но всегда ужасающими. Иногда он видел себя стоящим на коленях в пещере, стены которой были сложены из спящих, безмолвных тел, а Изабелла, молодая и ослепительная, пила что-то тёмное из хрустального кубка, в который капала кровь из пореза на его руке. В другом сне он бродил по лесу, где с деревьев свисали не листья, а бледные, безжизненные руки в кружевных манжетах, и тихий шепот называл его по имени — «Лэн, Лэн, Лэн» — именем, которого он не знал.

Порой кошмары были тоньше и страшнее. Он видел горящий Винсенторов, но не тот пожар, что забрал его семью, а новый. Он стоял перед пылающим домом и видел в окнах не тени родителей и сестры, а себя самого — молодого, красивого, равнодушного, который с той самой наглой улыбкой поворачивал ключ в замке, запирая их внутри. Он просыпался с криком, застрявшим в горле, с лицом, мокрым от слез, которых не помнил.

Но самым частым и самым пронзительным был сон о беге. Он бежал по бесконечному коридору особняка Кроули, а сзади, мягко ступая, его преследовала огромная, бесформенная тень. Он не знал кто это,но от этой тени веяло такой древней, безразличной злобой, что кровь стыла в жилах. Он добегал до двери, распахивал её и видел себя — но себя со спины. А тот, другой Алэн, оборачивался, и у него были яркие, золотые, всевидящие глаза леди Кроули. И он улыбался.

Каждое такое утро он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Комната была пуста и тиха. На прикроватном столике лежала булавка. И первым порывом, прежде чем осознать себя, была дикая, животная тяга надеть её, чтобы избавиться от ужаса, чтобы вернуть то ложное, но такое желанное чувство защищённости и ясности.

Однажды утром, глядя на своё осунувшееся лицо в зеркале, он понял страшную правду. Он не просто продал душу. Он отдал ее в рассрочку. Покупательница приходила за ней по частям, каждую ночь, в его же собственных снах, вытравляя из него прошлое и перекраивая будущее. Внезапное изобилие было лишь приманкой, золотой клеткой, в которую он так радостно залетел. А дверца захлопнулась в ту самую секунду, когда игла булавки впервые впилась в его кожу. Теперь он был привязан к ней невидимой нитью, которая дергала его за сущность, заставляя плясать под чужую дудку, и с каждым днем эта нить становилась все короче.

Дневник Алэна: от ХХ. ХХ. ХХХХ«Сны. Чёрт возьми, эти сны. Я больше не шучу... Я стал тенью собственного существования. Какой изысканный сорт ада для бывшего циника»

Глава 5. В ожидании брожения вина

Леди Изабелла Кроули стояла в своем зимнем саду, и её пальцы, похожие на высохшие стебли, с наслаждением сжимали бархатистый лепесток орхидеи. Цветок тут же почернел и сморщился, словно его коснулось невидимое пламя, но на его месте тотчас же проклюнулся и распустился новый бутон, еще более яркий и порочный. Она наблюдала за игрой лунного света на стеклянном куполе, но не видела его. Её сознание было приковано к тонкой, дрожащей нити, что тянулась из её особняка в сторону обнищавшего Винсентова. Она чувствовала каждую эмоцию своего нового «протеже» так же отчетливо, как собственную — ведь эта нить была буквально пришпилена к его душе.

Страх. Отвращение. Жажда. Сладострастие от внезапно хлынувшего богатства. И тот липкий, холодный ужас, что окутывал его по ночам. О, это было восхитительно. Настоящее многослойное вино, которое только начинало бродить. И она, знаток и ценитель, смаковала каждый этап.

Она услышала шаги. Каждый шаг отражался звонким эхом от стен богатого дома. Шаги были монтонными, заставляя застыть на несколько мгновений...

Перед её мысленным взором, как это бывало сотни раз за долгие века, вспыхнуло пламя. Не метафорическое, а самое что ни на есть настоящее.

Она снова была там — запертая в своей комнате в дальнем имении. За дверью слышались крики, грубые мужские голоса. Пахло дымом.

«Леди ! Откройте! По приказу лорда !»

Она прижимала к груди спящего ребенка, её маленького мальчика с светлыми, как лён, волосами. Её сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она молилась — тем богам, в которых когда-то верила. Но в ответ слышала лишь треск пожираемого огнём дерева и тяжёлые удары в дверь.

Дверь поддалась с грохотом. В проёме стоял Чарльз Локвуд, тогда ещё молодой офицер, с лицом, искажённым не то решимостью, не то ужасом.

«Отдайте ребёнка, леди», — его голос дрогнул.

«НЕТ!» — её собственный крик был хриплым, звериным. Она прикрывала сына телом. «Он ни в чём не виноват!»

Но Чарльз был сильнее. Он рванул её за руку, оттаскивая от кроватки, где мирно посапывал малыш В этот момент с оглушительным рёвом обрушилась балка, преградив путь к колыбели. Пламя взметнулось к потолку, поглощая ту часть комнаты.

«ОН ТАМ! ВЫТАЩИ ЕГО!» — она вцепилась в мундир Чарльза, но он, не глядя ей в глаза, с силой потащил её к окну, в пролом, ведущий в ночь.

Последнее, что она видела, прежде чем потерять сознание, — это ярко-оранжевый зарево, пожирающее всё, что она любила.

Дверь в сад бесшумно отворилась. Вошёл Харгрейв. Он не был похож на того пустоголового слугу, что встречал гостей у входа. Этот был высок, сух, и его лицо, несмотря на классические черты, казалось высеченным из старого, пожелтевшего мрамора. В глазах, цветом напоминающих мокрый сланец, не было ни капли жизни, лишь глубокая, бездонная усталость. Он не был человеком уже несколько столетий, но его собственный контракт еще не был исполнен до конца.

«Он опять плохо спал, госпожа», — произнес Харгрейв. Его голос был ровным и монотонным, словно скрип переворачиваемой страницы в древнем фолианте.

Изабелла не повернулась. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Ей не нужны были доклады, чтобы знать это; она чувствовала всплески адреналина в крови Алэна, как свои собственные.

«Его сны становятся всё ярче. Он бежит. Но бежит не просто от тени. Он бежит от меня. От того, чем он становится. Это превосходно. Страх — это специя, которая делает конечную жертву такой... насыщенной. Предыдущий, тот художник, сломался слишком быстро. Его душа оказалась пресной, почти безвкусной».

«Он носит булавку. Постоянно. Даже во сне сжимает её в руке», — доложил Харгрейв, сливаясь с тенью высокой пальмы.

«Естественно. Она не просто даёт ему ложное чувство защищённости. Она — канал. Через неё я могу чувствовать его, подпитывать его иллюзии и... подкармливать его страхи. Он уже не может без неё. Это физиология, Харгрейв. Голод, который сильнее разума». Она наконец обернулась, и её золотые глаза холодно сверкнули в полумраке. «Что с его жизненной силой? Я не чувствую истощения».

Харгрейв сделал едва уловимый жест рукой, и в воздухе между ними на мгновение возникло слабое, изумрудное сияние, похожее на дрожащий огонёк. Это был не просто свет — это была визуализация самой сущности Алэна, которую Харгрейв, как управитель хозяйства, мог считывать с магических токов, протекающих по дому.

«Стабильно сильная. Насыщенная. Гордость и тщеславие — отличные катализаторы. Они подпитывают его, не дают сломаться слишком быстро. Но начинается неизбежное брожение. Сомнения. Отчаяние. Они необходимы для... очистки души от всего лишнего. От той шелухи, что мешает почувствовать истинный вкус».

Изабелла кивнула, удовлетворённо. Она подошла к небольшому столику из чёрного дерева, на котором стоял хрустальный графин с тёмно-рубиновой жидкостью. Она налила немного в бокал. Это не было вино. Это был дистиллят, концентрат жизненной силы, взятый у прошлого «протеже» — того самого художника. Запас, который поддерживал ее, пока зрело новое, более качественное «вино».

«Молодость... — прошептала она, глядя на жидкость, в глубине которой плескались отсветы давно угасших эмоций. — Они так ею расточают. Тратят на глупые амбиции и мимолётные увлечения. Не ведая, что это единственная валюта, имеющая значение в этом мире и в следующих».

«Этот интереснее, госпожа, — констатировал Харгрейв. — Больше огня. Больше сопротивления. В его узоре есть сталь».

«Именно поэтому он не сломается. Он будет бороться. Он будет ненавидеть себя за свою слабость, за свою зависимость. Он будет цепляться за свою гордость до самого конца. Он будет считать, что переигрывает меня, даже когда я буду вести его на поводке. И в момент, когда он окончательно осознает, что его воля, его борьба, его ненависть — всё это было частью моего плана... вот тогда его дар станет поистине добровольным. Абсолютное отчаяние — это тоже форма добровольности». Она сделала глоток, и на мгновение её черты стали чуть менее резкими, а кожа — чуть более упругой. Эффект был мимолётным, как вспышка молнии, и тут же исчез, стоило ей поставить бокал. Подпитка была слабой; запас подходил к концу.

«Сроки?» — спросил Харгрейв, хотя прекрасно знал ответ. Он задавал этот вопрос ритуально, как часть их векового диалога.

Изабелла рассмеялась. Звук был сухим, как шелест опавших листьев.

«Сроки? У нас, мой старый друг, есть только время. Но мое терпение не безгранично. Я ждала столетия. Я могу подождать ещё несколько лун, пока вино не достигнет совершенства. Пусть наслаждается своим внезапным богатством. Пусть думает, что он всё контролирует. Чем выше он взлетит на крыльях этой иллюзии, тем больнее будет падение. И тем слаще будет его крах».

Она подошла к стеклянной стене и смотрела в ночь, но видела не Лондон, а далёкое прошлое, когда её кожа была упругой, а сердце — тёплым. Теперь же в груди у неё была лишь холодная, ненасытная пустота, которую могла заполнить только жизненная сила, добровольно отданная в момент наивысшего отчаяния и... обожания. Да, он должен был обожать её. Ненавидеть и обожать одновременно, как обожают палача, ставшего смыслом существования. В этом был ключ к самой мощной магии.

«Следите за ним, Харгрейв. Но не приближайтесь. Пусть думает, что его кошмары — это лишь игры разума. И... подготовьте библиотеку. Скоро ему станет любопытно. Он начнёт искать ответы. И мы их ему предоставим. Те, что нам нужны. Пора начинать его настоящее обучение. Пора показать ему, что такое тьма, и научить его ходить по ней».

Харгрейв склонил голову в безмолвном поклоне. Изабелла усмехнулась: его движения были выверены, лишены малейшего намека на эмоцию. Она смотрела на него, и это совершенное, вымороженное послушание до сих пор доставляло ей тонкое, холодное удовольствие.

Она вспомнила, каким он был до того, как стал шедевром ее мести: красивый, надменный, трусливый. Он стоял перед ней на коленях, молил, рыдал. Сначала она подарила ему недели агонии, заставив прочувствовать всю боль, которую он причинил. А потом... потом она выскоблила его душу догола, оставив лишь идеальную оболочку для вечной службы. «Ты отнял у меня все, — вспомнила она свои слова. — Теперь ты будешь служить тому, что уничтожил».

— Следите за ним, Харгрейв, — сказала она вслух, и ее голос прозвучал как привычный приговор. — Но не приближайтесь.

Ещё один поклон и он растворился в тенях, словно его и не было

Изабелла осталась одна. Она подняла руку и внимательно разглядывала её при лунном свете. Старая, покрытая прожилками кожа, тонкая, как папирус. Скоро... Скоро она снова будет молодой. И Алэн Винсент Пери, её прекрасный, гордый, надменный Алэн, станет той самой ценой, которую она с таким наслаждением заплатит. Она снова улыбнулась, и в этот раз улыбка была полна древнего, безжалостного голода. Ожидание было частью удовольствия, но финал обещал быть восхитительным.

Глава 6. Позолоченная клетка

Алэн Винсент Пери больше не узнавал своего отражения. Не черты — они оставались прежними, даже отточенными новым достатком, — а тень, поселившуюся в глубине некогда насмешливых глаз. Она была неотступной, как прилипшая паутина. Блестящие вечеринки, на которые его когда-то жаждали приглашать, теперь вызывали нервную дрожь. Слишком много людей, слишком много взглядов. Ему повсюду чудился тот сладковатый запах тления из особняка Кроули или безжизненные лица ее слуг.

Винсенторов преображался. Исчезли следы запустения, залы наконец прогревались, на столах сверкало отполированное серебро. Но для Алэна это великолепие стало похоже на позолоченную клетку. Каждый предмет, каждая монета напоминали ему о цене, которую он заплатил. И о той, которую еще предстояло заплатить.

Центром его вселенной, проклятым талисманом, стала булавка. Он ненавидел ее лютой, животной ненавистью. Каждое утро, вонзая иглу в ткань, он чувствовал, как по телу разливается волна ледяного онемения, сменяющаяся ложным, но желанным теплом уверенности. Без нее его охватывала паника — всепоглощающая, иррациональная, словно он оставался без кожи на жестоком ветру реальности.

Однажды ночью, придя в ярость от кошмара, где он, уже в облике кота, лизал руку Изабеллы, он сорвал булавку и швырнул ее в камин. Металл звякнул о решетку. Он стоял, тяжело дыша, с наслаждением наблюдая, как языки пламени лижут ненавистный предмет. «Свобода», — прошептал он.

Но пламя не тронуло булавку. Оно обтекало ее, словно она была заключена в невидимый кокон. Через несколько минут, дрожа от холода и злобы, он протянул руку в огонь и вытащил ее. Металл был ледяным, а сапфир горел изнутри темным, торжествующим огнем. На его пальцах не было ни ожога, ни копоти.

На следующее утро он попытался выбросить ее в Темзу. Зашел на полуразрушенный мост, сжал булавку в кулаке и изо всех сил замахнулся. Но рука не послушалась, застыв в воздухе, будто сведенная судорогой. Мускулы свело такой болью, что он чуть не вскрикнул. В ушах прозвучал сладкий, вкрадчивый голос: «Милый мальчик мой, зачем ты так небрежен с моими подарками?»

Он вернулся домой, побежденный, с булавкой, крепко зажатой в потной ладони. Он запирал ее в шкатулке, закапывал в саду, прятал под половицей. Но всегда, в течение часа, находил — лежащей на ночном столике, воткнутой в подушку или просто в кармане сюртука. Она всегда возвращалась. Как проклятие. Как часть его самого.

Именно это бессилие, эта магическая удавка на его воле, заставили его перейти от паники к холодному, методичному исследованию. Если он не мог избавиться от булавки, он должен был понять, что она такое. И кто такая женщина, которая ее подарила.

Он начал со светских сплетен. Находясь в гостях, он ловко направлял разговор на старинные семьи, на маркизу Кроули. Отклики были всегда одни и те же: восхищение ее богатством, намеки на эксцентричность и — неизменное, затухающее вполголоса — упоминание о ее прежних фаворитах, бесследно исчезнувших.

«Ах, леди Кроули! — говорила одна пожилая дама, помахивая веером. — Ее род один из самых древних. Говорят, еще при Тюдорах они были в фаворе. И все ее предки отличались... необычайным долголетием. И странной привязанностью к молодым, светловолосым спутникам».

«Она коллекционер, — добавлял другой светский лев. — Коллекционирует искусство, древности и... красивые лица. Вам повезло, Пери. Только... будьте осторожны. Говорят, ее коллекция имеет обыкновение пополняться, а старые экспонаты... куда-то исчезают».

Эти намеки лишь подливали масла в огонь. Он рылся в городских архивах, просматривая старые газеты. Упоминания о леди Кроули встречались регулярно. Но всякий раз, когда в светской хронике мелькало имя того или иного ее молодого протеже, через несколько месяцев упоминания о нем прекращались. Вместо них появлялись короткие заметки: «Лорд Эштон отбыл в длительное путешествие по Востоку», «Талантливый художник Фаберж решил продолжить обучение в Италии». Никаких подробностей. Никаких писем. Никаких возвращений.

Отчаяние гнало его дальше. Он нанял частного сыщика, человека с потрепанным лицом. Тот взял предоплату и исчез. Через два дня Алэн получил анонимную записку: «Оставьте эти расспросы. Некоторые глубины лучше не тревожить. Ваш долг оплачен. Больше не ищите меня».