По праву крови

Elai Noman

По праву крови

Глава

Глава 1. Право крови и прах былого

Англия, графство Девоншир, октябрь 1798 года.

Алэн.

Холод. Это первое, что я ощущаю, прежде чем успеваю открыть глаза. Он не просто в воздухе; он въелся в самые камни этого дома. Он просачивается сквозь трещины в стенах, впитывается в кости из сырых простыней и пьет последнее тепло из очага, давно остывшего. Я лежу бездвижно, вглядываясь в потолок, где темные узоры плесени складываются в карту всех моих неудач.

Поместье Винсентов. Некогда гордое имя Пери стало синонимом нищеты, тщательно скрытой под тонким слоем приличий, истончившимся до прозрачности. Я, Алэн Винсент Пери, последний отпрыск этого славного рода, проснулся сегодня в родовой спальне, где от былого великолепия осталась лишь огромная, прогнувшаяся посередине кровать да портрет усатого прадеда на стене. Его масляные глаза, холодные и надменные, следят за мной с немым упреком. «До чего ты докатился, мальчишка? Куда канула наша кровь?» — словно говорит он.

Я поднимаюсь со скрипом, который издают не только половицы, но и мои кости. Пол ледяной, даже старый персидский ковер, истертый до основания, не спасает. Подхожу к треснувшему трюмо – единственному уцелевшему зеркалу в целой анфиладе комнат. В его мутной глубине на меня смотрит призрак. Светлые, почти льняные волосы, растрепанные сном. Голубые глаза, которые миссис Хопкинс, наша экономка, когда-то называла «небесными», теперь подернуты дымкой усталого цинизма. Черты лица — резкие, «высеченные», как говаривали поклонницы, — казались бы благородными, не будь они отмечены печатью вечного, легкого презрения. Я оскаливаюсь своему отражению. Улыбка получается ослепительной, но пустой. Последний мой капитал, выставленный на продажу.

Одеваюсь в свой лучший, хоть и поношенный, фрак. Льняная рубашка груба, но бела – за этим миссис Хопкинс следит с фанатизмом инквизитора. Она – последний бастион этого дома, последний слуга, держащийся не за жалование, а за прах моих предков.

Спускаюсь в столовую. Запах влажной древесины, старой пыли и тления. Длинный дубовый стол, за которым когда-то собиралась шумная семья, теперь застелен для одного. Серебряные подсвечники потускнели, фамильный герб на каминной доске покрыт паутиной. Великий пожар девяносто восьмого года забрал у меня не только отца, мать и сестру. Он выжег душу из этого места, оставив лишь обугленный остов былой славы и долги. О, да, долги. Они витают здесь, гуще осеннего тумана, незримые призраки, терзающие меня куда вернее, чем любая болезнь.

«Утро, сэр Алэн», — голос миссис Хопкинс вырывает меня из мрачных дум. Она ставит передомой чашку жидкого чая и кусок хлеба. Этот скудный завтрак стоит ее последних грошей.

«Прекрасное утро, миссис Хопкинс», — отвечаю я, и моя улыбка на этот раз почти искренняя. Ей одной я позволял себе эту слабость.

«Вам письмо. От мистера Чарльза».

Чарльз Локвуд. Мой единственный друг, чье состояние, удачно унаследованное от отца-торговца, позволяло ему наблюдать мое падение с сочувствием, но без унизительной жалости. Беру конверт. Бумага плотная, дорогая. Чарльз никогда не забывал, что я – дворянин, даже если мой титул не стоил и бумаги, на которой он написан.

«Алэн, старина, – писал он, – заезжай сегодня в клуб. Есть кое-что интересное. Возможно, твой шанс».

Мой шанс. Я слышал это уже сто раз. Но сотый первый… отчего бы и нет? Выпиваю чай, откусываю хлеб. Пора в город.

Дорога в Лондон в старой коляске, скрипящей на каждом ухабе, – это отдельное унижение. Я смотрю на проносящиеся мимо ухоженные поместья соседей. Они избегают меня, как прокаженного. Бедность заразна. А я – ходячая эпидемия разорения.

«Белый клуб» встретил меня привычным гулом и запахом дорогого табака. Здесь, среди позолоты и бархата, моя поношенная одежда кричала громче любого слова. Но я вошел с той самой наглой улыбкой, с высоко поднятой головой. Они могут презирать мою бедность, но мое право крови – все еще единственный козырь, против которого их новые деньги бессильны.

Чарльз ждал меня в нашем углу. Полный, румяный, с вечно оживленным лицом удачливого коммерсанта.

«Алэн! Ты выглядишь… живым», — расхохотался он, хлопая меня по плечу.

«Ты всегда был мастером комплиментов, Чарльз», — опускаюсь в кресло напротив. Заказываю виски. Единственная роскошь, которую я еще мог себе позволить в этих стенах.

«Я не шучу. У меня для тебя новость. Настоящая». Он понизил голос, его глаза заблестели. «Леди Изабелла Кроули. Слышал?»

Я сделал глоток. Крепкий, обжигающий. «Вдовствующая маркиза? Та, что стара, как эти стены, и богата, как Крез?»

«Она! – Чарльз чуть не подпрыгнул. – Ей под семьдесят, Алэн. Наследников нет. Одинока. А главное…» он сделал драматическую паузу, «…падка на красивую внешность и благородные манеры. Говорят, ее последний фаворит – молодой лейтенант – получил от нее имение в Шотландии».

Я смотрел на него, медленно вращая стакан в руках. Мысль, гнусная и практичная, уже начала зреть в моей голове, подобно плесени на стенах Винсентова.

«И к чему ты ведешь, мой друг?»

«К тому, что ты – идеален, Алэн! – Чарльз уже не скрывал восторга. – Ты красив, умен, у тебя безупречные манеры и… прости… но тебе нечего терять. Ты – последний Пери. Для таких, как она, это многое значит. Она коллекционирует аристократию, словно редкий фарфор».

Я откинулся на спинку кресла. Предложение было отвратительным. Но отвратительным именно той простой, неприкрытой правдой, которую я давно принял как данность.

«Леди Кроули… — протянул я, вспоминая. — Род, что старше Тюдоров. Говорили, сам Генрих VIII советовался с их предком. И поговаривают… — я усмехнулся, — …поговаривают, не совсем обычные советы он давал. В детской я слышал шепотки о колдовстве в их роду. Слуги любят такие сказки».

«Тем лучше! — воскликнул Чарльз, не видя в моих словах ничего, кроме пикантной детали. — Загадочность! Древность! Это лишь подогреет ее интерес. Что тебе стоит? Немного внимания, несколько комплиментов. Она стара, Алэн. Ей осталось недолго. А ты… ты получишь все. Ее состояние сможет отстроить Винсентов заново. Ты вернешь себе все».

Я смотрел на огонь в камине. Вспоминал холод своей спальни. Упрекающий взгляд прадеда. Вечное, всепоглощающее чувство дна под ногами. Любовь? Я не верил в любовь. Это была причуда для богатых, которые могли себе позволить такие сантименты. Честь? Ее я похоронил вместе с родителями. Оставалась лишь холодная, неумолимая арифметика выживания.

«Она уродлива?» — спросил я, все так же глядя в огонь.

«Стара, мой друг. Очень стара. Но у нее безупречный вкус… в молодых людях».

Я допил виски. Жидкое мужество разлилось теплом по желудку, но внутри оставалась ледяная пустота. Я посмотрел на Чарльза. Моя улыбка снова появилась на лице — та самая, красивая и наглая, за которой можно было спрятать последние остатки стыда.

«Что ж, — сказал я, и голос мой прозвучал странно отрешенно. — Похоже, мне пора нанести визит старой даме. Наше дело – предложение. Ее – спрос. А право крови… — Я поймал свое отражение в зеркале, призрака в позолоте рамы. — … должно быть пущено в оборот. Напиши ей, Чарльз. Представь меня… представь меня достойным ее внимания».

Я вышел из клуба с ощущением пустоты, пронзившей меня насквозь. Небо над Лондоном было свинцовым. Я продавал себя. Но разве брак по расчету — не та же продажа? Я лишь отбросил последние иллюзии, последние лоскуты бархатной портьеры, скрывавшей неприглядную правду этого мира.

Я шел по улице, и мне казалось, что все прохожие видят клеймо на моем лбу. Но мне было почти все равно. Холод Винсентова был куда страшнее. А впереди, в будущем, мерцал огонек — огонек богатства, тепла и избавления от этого вечного, точищего дна унижения.

Леди Изабелла Кроули. Старая, богатая маркиза со странной репутацией.

Мой билет из ада.

Дневник Алэна Пери: запись от ХХ. ХХ. ХХХХ «Утро. Великолепно. Проснулся в том же бархатном гробу, что и вчера. Прах предков щекочет ноздри. Миссис Хопкинс подала чай — по вкусу напоминает воду, в которой полоскали вчерашние носки. Чарльз предлагает стать альфонсом при старой карге. Что ж, карьера дипломата у меня не сложилась, зато открываются новые горизонты в сфере интимных услуг для пожилых дам. Надо же, а я всё думал, куда деть свою аристократическую внешность. Право крови, будь ты проклято. Хотя нет, именно им я и буду торговать.»

Глава 2. Ткач и шепот

Алэн вышел из «Белого клуба» с чувством, будто заключил сделку с дьяволом и остался доволен условиями. По его жилам струилась гремучая смесь отвращения к себе и лихорадочной надежды. Он продавал себя, да. Но разве его предки не поступали так же, выдавая дочерей за дряхлых соседей ради клочка земли? Он лишь был честнее. Брал то, что причиталось ему по праву — красоте, уму, имени. Он шел по улице, не подозревая, что на его лбу уже проступила невидимая печать жертвы, приведенной на алтарь.

Чарльз Локвуд остался в клубе, наблюдая из окна, как фигура его друга растворяется в вечерней толпе. Его собственное румяное, оживленное лицо постепенно застывало, словно восковая маска, стекающая с огня. Когда его лакированная карета бесшумно тронулась с места, в ее бархатной полутьме не осталось и следа от шумного фасада. Он сидел неподвижно, и лишь пальцы в безупречных лайковых перчатках временами совершали короткие, отточенные движения, будто перебирая невидимые нити. Его мысли были далеко...

Чарльз отхлебнул виски, но напиток не мог смыть горький привкус, подступавший к горлу. Этот молодой Пери... такой самоуверенный, такой живой. Он не знал, что стал всего лишь очередной пешкой в их многовековой игре.

Перед его глазами поплыл знакомый, ненавистный образ. Кабинет лора. Тот сидел, откинувшись в кресле, его лицо было бесстрастным.

«Она представляет угрозу для репутации семьи, Локвуд. И этот ребёнок... он её крови. Реши вопрос. Окончательно. Пусть все думают, что это несчастный случай. Пожар в старом поместье — дело обычное».

Чарльз помнил, как холодели его пальцы, сжимающие эфес шпаги. Он был солдатом, привыкшим подчиняться приказам. Но это...

А потом — та комната. Дым, евший глаза. Кричащая женщина, прижимающая к груди ребёнка. Её глаза — полные такого отчаяния и доверия, что у него перехватило дыхание. Он должен был выполнить приказ. Но когда он потянулся, чтобы забрать мальчика, его рука дрогнула. В этот миг раздался оглушительный грохот, и потолок между ними рухнул, навсегда похоронив под обломками и пламенем всё, что могло бы быть.

Он вытащил её, обезумевшую, из огня. Она билась в его руках, кричала, проклинала. А он молчал, неся в себе тяжесть самого страшного предательства — не перед своим лордом, а перед самой человечностью. Он спас женщину, но обрёк её на вечные муки. И теперь расплачивался за тот миг слабости...

Карета свернула с оживленной Хеймаркет в лабиринт немощеных переулков, где свет газовых рожков казался выцветшим и больным. Она остановилась у ничем не примечательной двери, скрытой в глубокой тени. Дверь отворилась беззвучно. В проеме стоял мужчина в строгом темном ливрее. Его движения были плавными, экономичными, а взгляд — пустым, как у стеклянного глаза.

«Она в зимнем саду», — произнес слуга, и его голос прозвучал глухо, будто доносился из-за толстой стены.

Чарльз кивнул, не глядя на него, и прошел внутрь. Воздух в особняке был густым и тягучим, пропахшим увядающими орхидеями, старой пылью и чем-то сладковато-тревожным, как запах гниющего меда. Вдоль стен стояли витрины, наполненные диковинным хламом: скелеты птиц, манускрипты, испещренные знаками, от которых слезились глаза, засушенные ящерицы, срощенные с крыльями летучих мышей.

Зимний сад под стеклянным куполом был оазисом буйной, неестественной жизни. Лианы с алыми, похожими на свежие раны цветами душили мраморные колонны. В центре этого искусственного Эдема, в тропическом полусумраке, сидела в плетеном кресле леди Изабелла Кроули. Ее темно-лиловое платье сливалось с сумерками. Руки, иссохшие и унизанные тяжелыми кольцами, лежали на подлокотниках. Но ее взгляд был молодым, острым и всевидящим.

«Ну что, мой верный Ткач? — ее голос был низким, бархатным, с хрипотцой старого пергамента. — Новая нить для моего полотна?»

Чарльз остановился на почтительном расстоянии, сняв шляпу. Его собственная неестественная статичность сменилась почтительным замиранием.

«Всё идет по плану, моя леди. Алэн Пери. Горд. Циничен. Отчаянно жаждет вырваться из нищеты. Идеальная основа».

Внезапно воздух перед Изабеллой задрожал, словно от зноя. За секунду дрожь сгустилась в полупрозрачный, мерцающий силуэт — призрачный двойник Чарльза, который повторил его последние слова беззвучным движением губ. Это была аватар — проекция, вытянутая непосредственно из его памяти для проверки.

Её золотые глаза, лишённые зрачков, холодно скользнули по аватару. Ничего. Никакого отклика. Очередной кусок мяса с яркой аурой.

Тьма сгущалась над свежей могилой, впитывая последние краски дня. Она стояла на коленях в грязи, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме ледяной, всесокрушающей пустоты, что выжгла в ней всё — слёзы, молитвы, саму способность страдать. Вместо этого внутри бушевала ярость, тихая и бездонная, как сама ночь.

Она больше не молилась. Она проклинала. Её шёпот, сорвавшийся на хриплый шёпот, был обращён не к небесам, а в никуда, в безразличную пустоту мира, позволившего этому случиться. «Где вы были? — спрашивала она силы, в которые когда-то верила. — Где были все ваши светлые лики, когда плоть моего мальчика обугливалась в огне? Он звал меня!»

Она вскинула голову, сжимая в онемевших пальцах комья холодной земли. Последние остатки веры рухнули, и на их месте родилась твёрдая, как сталь, решимость. «Я больше не прошу, — прошептала она, и в голосе её зазвучала железная воля. — Я требую. Дай мне силу. Не для смирения, не для прощения. Дай мне силу, чтобы перевернуть всю землю, вырвать его душу из самой тьмы! Я всё отдам! Всё, что во мне осталось! Мою память о его улыбке, мою боль, мою любовь! Всё это теперь лишь пепел. Бери!»

И мир ответил. Не светом, а холодом, исходившим из самой земли. Воздух застыл, и в наступившей тишине она услышала голос. Он возник не извне, а внутри её собственного черепа, и звучал как шелест высохших листьев и скрежет камня. «Молитва — это лишь шёпот, — сказал голос. — А твоё проклятие... это рёв. Он слышен за гранью миров. Он восхитителен».

Она сорвала с шеи крестик и швырнула его в темноту. «Что тебе надо?»

«Ты уже предложила цену, — отозвался голос. — Твою человечность. Твою память. Твою любовь. Я принимаю. Но знай, мать... душа, которую ты ищешь, уже не помнит имени, что ты дала. Ты отдаёшь мне свои глаза, что видели его. Ты отдаёшь мне своё сердце, что билось для него. Ты будешь искать того, кого не сможешь узнать. В этом — твоё служение. В этом — твоё наказание им».

Тьма, холодная и плотная, как смола, поднялась из-под земли. Она не окружала её — она впитывалась в кожу, вливается в душу, выжигая изнутри всё, что было ею. Она не кричала. Она приняла это с открытыми глазами, полыми от отчаяния, наблюдая, как её прошлое, её боль, её самая суть превращаются в пепел.

Когда всё закончилось, на холме стояла женщина. Её глаза, некогда полные жизни, сияли холодным золотом. Она смотрела на могилу, и на её лице не было ни боли, ни печали. Лишь пустота и стальная решимость. «Я обещаю, — прошептала она в ночь. Это была уже не мольба, а клятва, данная самой себе. — Найду! ».

Она снова в гостиной. Безразлично отводит взгляд от аватара. "Следующий".

Изабелла изучала дрожащий образ несколько секунд, а затем махнула рукой. Силуэт растаял.

«Опиши фактуру», — приказала она, ее пальцы с длинными ногтями слегка постучали по ручке кресла.

«Светлые волосы. Глаза... цвета зимнего неба. Черты резкие. Улыбка острая. Много жизненной силы в узоре его души. Много гордости в основе».

Уголки губ Изабеллы дрогнули. Она медленно поднялась и подошла к экзотическому кусту, дотронувшись до плотного бутона. Тот тут же распустился у нее под пальцами, обнажая лепестки цвета запекшейся крови.

«Жизненная сила... Это лучшая краска. Она так ярко горит. А гордость... О, мы соткем из нее такой унизительный узор». Она обернулась к Чарльзу. «Он подозревает о станке?»

«Ни на йоту. Видит в этом лишь выгодную светскую партию».

«Безупречно. Ткач, ты искусен. Напоминаю, какая награда тебя ждет за этот моток пряжи?»

Локвуд потупил взгляд, и в его голосе впервые прозвучала трещина, тонкая, как паутинка на стекле. «Отсрочка. Еще десять лет до... пересмотра условий моего контракта». Он не сказал «расплаты», но это слово повисло в густом воздухе между ними.

«Верно, — проскрипела она. — Десять лет, пока ты будешь поставлять мне качественных носителей. Назначь встречу. Через три дня. Я приму его на ужин».

Чарльз почтительно поклонился и, получив кивок, развернулся, чтобы уйти. На пороге зимнего сада он на мгновение остановился, услышав ее тихий, вкрадчивый голос, похожий на шелест ядовитых лепестков:

«И, Ткач... Позаботься, чтобы в салонах пошли нужные шепотки. Ты знаешь, какие именно».

«Как всегда, моя леди. Узор будет передан».

На следующий день, в салоне леди Олдершоу, царило обычное оживленное чаепитие. Дамы в кринолинах, словно пёстрые птицы, перешептывались за фарфоровыми чашками. Именно здесь и рождались те самые «нужные шепотки».

«Милледи, вы слышали? — обратилась к хозяйке бледная дама с глазами-бусинками. — Говорят, молодой Пери попал на кончик иглы к... ней».

Леди Олдершоу многозначительно вздохнула. «Ах, бедный мальчик. У неё, знаете ли, дурной глаз. Помните молодого лорда Эштона? Ослепительно красивый был юноша. Стал её протеже, а через полгода... ниточка оборвалась. Словно его вырезали из картины и сожгли».

«Или не сожгли... — таинственно прошептала первая дама. — Говорят, в её особняке есть комната, где она хранит своих... коллекционных кукол. Живых и неживых одновременно».

Сплетни текли, как яд, вплетая имя Алэна в узор городского фольклора. Никто не говорил ничего прямо, но каждый понимал: быть замеченным леди Кроули — все равно что стать персонажем на старинном гобелене, чью судьбу уже выткали до конца.

В это же самое время Алэн, не подозревая, что стал всего лишь очередной нитью в чужом полотне, примерял в своей убогой комнате единственный приличный сюртук. Он смотрел в треснувшее зеркало, отрабатывая улыбку. Он думал о богатстве, о тепле, о возвращенном статусе. Он видел себя хитрым героем.

Он не знал, что сам уже стал частью узора. И что хозяйка станка, поправляя лепестки цветка, который не должен был цвести еще сто лет, ждала его. Ждала, чтобы начать вышивать его жизнь в свою новую, ужасающую картину, последним стежком в которой должно было стать его безмолвие.

Глава 3. Шёлк и пепел

Миссис Хопкинс знала. Она видела, как молодой хозяин вернулся накануне — не с пьяным бахвальством, а с остекленевшим блеском в глазах, что бывает у человека, поставившего на кон свою душу. И теперь, готовя ему ванну, она молча наблюдала, как он, стоя у окна в поношенном халате, смотрит на заросший бурьяном сад. Но взгляд его был устремлен куда-то далеко, в туманное будущее, которое он себе уготовил.

«Погода сегодня скверная, сэр Алэн, — нарушила она молчание, выливая в таз ведро горячей воды. — Туман с Темзы совсем густой. Не отложить ли визит?»

Алэн обернулся. Его улыбка была той самой, красивой и наглой, но сегодня в ней читалась сталь.

«Ничего, миссис Хопкинс. Некоторые дела не терпят отлагательств. Кажется, сегодня наступит тот самый день, когда дом Винсентов снова задышит».

Старая экономка промолчала, лишь качнув головой. Она-то знала цену таким «дням».

Пока Алэн брился, она принесла его лучший, хоть и затертый на локтях, фрак. «Старая маркиза Кроули... — тихо проговорила она, расправляя складки. — Говорят, у нее странный вкус. И память короткая. Особенно на тех, кто ей приглянулся».

Алэн резко повернулся, и бритва в его руке на мгновение замерла. «Что вы хотите сказать?»

«Ничего, сэр. Просто старые слуги иногда помнят то, что молодым господам знать ни к чему. Лорд Эштон, к примеру. Красавец. Исчез. Художник тот... Фаберж. Тоже сгинул. Будто их ветром сдуло». Она посмотрела на него своими выцветшими, но проницательными глазами. «Все они были вхожи в особняк леди Кроули».

Алэн фыркнул, с раздражением проводя бритвой по щеке. «Сплетни, миссис Хопкинс. Удел старых дев и неудачников». Но даже он сам слышал эти шепотки. На мгновение его охватила волна брезгливости. Ему, Алэну Винсенту Пери, придется целовать руку, покрытую кожей, тонкой, как паутина. Он с силой поставил бритву на стол. «Гордость — плохой советчик, когда в карманах ветер».

Особняк леди Кроули возник из тумана, словно по мановению волшебной палочки. Мрачный, готический, он подавлял своей молчаливой массой. Алэна встретил тот самый безмолвный слуга и проводил через анфиладу комнат. Воздух здесь был густым, пряным, с тем самым сладковатым запахом тления. Шепот миссис Хопкинс отозвался в его памяти, но он отогнал его прочь. «Сплетни. Только сплетни».

Двери в гостиную отворились. Комната была освещена лишь камином, отбрасывающим длинные, пляшущие тени. И в центре этой театральной обстановки, в высоком кресле, сидела она.

Леди Изабелла Кроули.

Она была одета в платье глубокого багрового цвета. Ее лицо в кружевном чепце было похоже на пожелтевшую слоновую кость. Но когда она подняла голову, и ее взгляд встретился с взглядом Алэна, у него перехватило дыхание.

Это были не глаза старой женщины. Они были яркими, невероятно живыми, цвета старого золота. И в них горел такой интеллект, такая мощь и такая бездонная, хищная глубина, что вся его заранее подготовленная уверенность мгновенно испарилась. Этот взгляд не оценивал его красоту. Он впитывал ее, изучал. В нем был голод. Древний, ненасытный голод.

Алэн замер на пороге, забыв о поклоне, о изящной фразе. Он просто смотрел в эти золотые глаза, и все его циничные планы разбились о них. Он чувствовал себя дичью, попавшей в силки.

Он сделал безупречный поклон. «Леди Кроули. Для меня честь».

Изабелла медленно протянула ему руку. Кольца холодно блеснули. «Подойдите ближе, мальчик мой. Дайте на вас посмотреть.»

Алэн приблизился и, склонившись, коснулся губами ее пальцев. Кожа была сухой и прохладной, как пергамент.

«Чарльз не солгал, — продолжила она, не отпуская его руку. — Вы — воплощение утраченной элегантности. Но красота — это лишь обложка. Меня интересует содержание.»

Она отпустила его и жестом подозвала слугу, который принес небольшой хрустальный шар на серебряной подставке. Шар был идеально прозрачным и мерцал в свете камина.

«Давайте посмотрим, что скрывает эта изящная оболочка. Вашу руку, Алэн.»

Ее тон не предполагал возражений. Алэн, ошеломленный, протянул руку. Пальцы Изабеллы с длинными острыми ногтями сжали его запястье. Прикосновение было обжигающе-холодным.