Сердце мира

Он улыбнулся в темноте. Это было странное, пьянящее чувство — словно он учился играть на невидимом инструменте, и с каждым днём мелодия становилась всё точнее.

Через несколько дней он добрался до ручки. Маленькая, изящная, прилепленная к боку кружки — у неё была своя масса. Отдельная. Он потянулся к ней, сделал тяжелее.

Кружка лопнула.

Ручка стала весить как кирпич, а остальная глина осталась лёгкой. Стык не выдержал. Раздался сухой треск, и ручка отвалилась, упала на табурет с глухим стуком. Вода выплеснулась на стол. Гриша чертыхнулся, вскочил, начал подтирать лужу рукавом.

Но внутри, под досадой, бурлил восторг. Он сделал это. Он разделил предмет на части и изменил массу только одной из них. Не всей кружки. Не всей воды. А крошечной глиняной дужки, которая весила от силы граммов двадцать.

Он лёг спать с мыслью, что это только начало.

Месяц пролетел как один день.

Каждое утро Гриша спускался на кухню к Харту. Чистил овощи, таскал воду, скоблил котлы, мыл посуду, подметал пол. Долг за зелье таял медленно, как сугроб в марте — вроде и меньше становится, а всё равно холодит. Харт не напоминал, но Гриша помнил. Он считал каждый отработанный день, каждую монету, которую не получал на руки.

Каждый вечер, когда солнце клонилось к лесу, он шёл на площадку за кузницей. Рыжий гонял его без жалости. Стойка, хват, укол, уход, снова стойка. Через две недели Гриша наконец взял в руки деревянный меч — тяжёлый, неуклюжий, занозистый. Ещё через неделю Рыжий разрешил наносить удары по манекену. Гриша бил, пока руки не начинали дрожать, а плечи не наливались свинцом. Другие стражники уже не смеялись — просто смотрели, иногда кивали. Привыкли.

А каждую ночь, заперев дверь каморки, он тренировался с Книгой. Кружки он перестал ломать — научился чувствовать предел. Перешёл на другие предметы: сапог, табурет, подсвечник, ложку. Разбирал их мысленно на слои, учился видеть структуру. Глина — это не просто глина. Это смесь минералов, воды и воздуха. Дерево — это волокна, смола, влага. Вода — это... вода. Самое сложное. Самое текучее. Но он учился.

К концу месяца он мог, не глядя, сделать тяжелее воду в котле, не трогая сам котёл. Мог облегчить сапог так, что тот взлетал от щелчка. Мог налить в две кружки воды и сделать одну в десять раз тяжелее другой — и никто, глядя со стороны, не понял бы разницы.

Книга молчала. Новые страницы не появлялись. Но Гриша чувствовал: она наблюдает. Ждёт. Как учитель, который не подсказывает, пока ученик сам не дозреет.

Через месяц Гриша на равных сражался со стражниками.

Ну, почти на равных. С тем, что с шишкой — уже получалось. Они кружили по площадке, обменивались ударами, деревянные мечи стучали глухо и часто. Гриша пропускал, но уже не каждый раз. Иногда ему удавалось достать противника в бок или по ноге — и тогда шишкастый ругался сквозь зубы, а Рыжий одобрительно хмыкал с лавки.

Но с самим Рыжим было иначе.

Он выходил на площадку неторопливо, разминал плечи, брал деревянный меч — и в следующую секунду Гриша уже лежал на земле. Не успевал ничего понять. Только что Рыжий стоял в двух шагах — и вот уже сталь учебного клинка холодит горло, а спина ноет от падения. Каждый раз. Без исключений.

— Неплохо, — говорил Рыжий, убирая меч и протягивая руку. — Уже не так позорно, как в первый раз.

Гриша поднимался, отряхивал пыль и молча вставал в стойку. Он не злился. Он понимал: Рыжий — пик первой ступени. Десять лет боёв с дикой живностью. А он, Гриша, — обычный парень, который месяц назад даже меч держал как лопату. Никакой магией массы эту пропасть не закрыть. По крайней мере, пока.

Однажды вечером, после особенно жёсткой тренировки, когда Гриша в очередной раз поднялся с земли, потирая ушибленное плечо, Рыжий не сразу ушёл. Он задержался у манекенов, пожевал травинку, потом кивнул Грише.

— Слушай. Тут такое дело. Зверь какой-то объявился. В лесу, к северу от деревни. Следы здоровенные, скотину пугает. Староста просит разобраться, пока до беды не дошло.

Он посмотрел на Гришу оценивающе.

— Мы втроём идём. Но чем больше рук, тем сподручнее будет. Подсобишь?

Гришу это обрадовало. Даже не просто обрадовало — внутри вспыхнуло что-то тёплое, почти забытое. Гордость. Его зовут. Не гнать, не терпеть, не напоминать про долг. А позвали — как равного. Как того, кто может пригодиться.

— Да, конечно! — выпалил он быстрее, чем подумал. — Я с вами. С радостью.

Рыжий хмыкнул, оглядел его с головы до ног.

— Смотри только не зазнавайся. А то обычно это ни к чему хорошему не приводит.

Гриша кивнул, стараясь убрать с лица слишком уж довольную улыбку.

— Завтра на закате выступаем, — продолжил Рыжий. — Зверь этот ночью орудует. Днём прячется, сволочь. Следы странные — на человеческие похожи, только здоровенные. Я таких не видел.

Он замолчал на секунду, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал.

— Бывай, — бросил коротко и ушёл, растворившись в сумерках между домами.

Гриша остался стоять на опустевшей площадке. В груди колотилось предвкушение. Завтра на закате. Зверь. Настоящее дело. Не кухня, не тренировка с деревяшкой. Настоящий бой.

Он сжал кулак, чувствуя, как пальцы помнят рукоять. Потом перевёл взгляд на сумку, висящую на поясе. Книга была там. Молчаливая. Терпеливая. Ждущая.

Ночь прошла бессонно.

Гриша ворочался в кровати, считал трещины на потолке, прислушивался к вою ветра за окном. Сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного: завтра. Зверь. Следы как человеческие. Что за тварь? Рыжий сказал — не видел таких. А Рыжий, кажется, видел всё.

Он представлял, как они идут через ночной лес. Как луна светит сквозь ветви. Как зверь выходит из темноты — огромный, страшный, с горящими глазами. И он, Гриша, стоит плечом к плечу со стражниками. С мечом в руке. Настоящим. Не учебным.

Потом он представлял, как зверь кидается на него. Как он уворачивается. Как бьёт в ответ. И как Рыжий потом хлопает его по плечу и говорит: «Неплохо, парень. Совсем неплохо».

От этих мыслей сердце колотилось быстрее, и заснуть не получалось ещё сильнее.

Утром он еле встал. Глаза слипались, голова была тяжёлой, как после попойки. Он плеснул в лицо холодной водой, оделся, спустился вниз — и столкнулся с Хартом.

Трактирщик оглядел его с головы до ног — мятая рубаха, красные глаза, неуверенная походка, — и хмыкнул.

— Знаю, что ночью пойдёшь помогать стражникам, — сказал он спокойно, вытирая руки о передник. — Так что иди ещё отдыхай. Надо оно тебе.

Он помолчал, потом добавил — тише, почти по-отечески:

— Спи давай. Выспишься — приходи, покормлю перед выходом. Голодным на зверя не ходят. Да и вообще... аккуратней там.

Харт отвернулся к очагу, давая понять, что разговор окончен. Гриша молча кивнул и побрёл обратно наверх. В груди было тепло. Почти по-отечески. Почти как дома.

Гриша проснулся ближе к полудню. Солнце уже вовсю заливало чердак. Он спустился вниз — Харт молча поставил перед ним миску с похлёбкой, гуще обычного, и ломоть хлеба. Гриша ел быстро, почти не чувствуя вкуса. Трактирщик стоял у стойки, скрестив руки, и смотрел куда-то в стену. Ничего не говорил. Да и не нужно было.

Через час Гриша уже шагал к кузнице. Стражники ждали его втроём. Рыжий оглядел его, кивнул каким-то своим мыслям и сказал коротко:

— Снаряжай.

С него стащили старый дублет. Вместо него надели стёганый кожаный гамбезон — такой же, как у них самих, плотный, прошитый вдоль и поперёк, пахнущий потом, дымом и чем-то ещё, чему Гриша не знал названия. На руки — латные перчатки, холодные и непривычно тяжёлые. На голову — простой шлем без забрала.

А потом Рыжий протянул ему меч.

Не учебный. Настоящий. В простых кожаных ножнах, с рукоятью, обмотанной потёртой бечёвкой. Лезвие — чуть короче, чем у стражников, но добротное, без зазубрин.

— Подарок, — сказал Рыжий. — Заслужил. Смотри не потеряй.

Гриша взял меч. Рукоять легла в ладонь как влитая. Он затянул перевязь, поправил сумку с Книгой под гамбезоном. В груди колотилось что-то большое и горячее.

— Ну всё, — сказал Рыжий. — Выступаем.

В лес вошли на закате. Солнце висело над верхушками сосен, красное и тяжёлое. Идти было трудно — под ногами хрустел валежник, ветки цеплялись за плечи. Стражники двигались молча, привычно, Гриша старался не отставать. Метров триста вглубь, потом ещё немного.

Вышли на опушку.

Здесь было светлее — деревья расступались, образуя что-то вроде небольшой поляны. Земля была изрыта. Следы. Здоровенные, глубокие, вдавленные в мох и хвою. И правда — похожи на человеческие. Только больше. Шире. С отпечатками когтей вместо пальцев.

Рыжий замер. Втянул воздух. Медленно повернул голову влево.

— Дьявольская обезьяна, — произнёс он почти шёпотом. И в голосе его Гриша услышал то, чего не слышал никогда раньше. Страх.

Существо стояло на другом конце поляны. Человекоподобное, мохнатое, ростом выше любого из них на две головы. Длинные руки свисали до колен. Шерсть — тёмно-бурая, свалявшаяся, кое-где с проплешинами. Существо стояло неподвижно, чуть сгорбившись, и смотрело куда-то в сторону.

Потом оно повернуло голову.

Медленно. Плавно. Как сова.

И Гриша увидел лицо. Не морду — лицо. Почти человеческое, но искажённое, вытянутое, с безгубым ртом, который растягивался всё шире и шире. Ужасающая улыбка. Застывшая. Мёртвая. Как у куклы, которую сломали и бросили.

А в следующую секунду Гриша получил пинок в грудь.

Он успел выставить руки. Латные перчатки приняли удар, но сила была чудовищной. Гришу оторвало от земли и швырнуло назад, как тряпичную куклу. Десять метров он летел спиной вперёд, ломая кусты и ветки, прежде чем врезался в ствол сосны. Воздух выбило из лёгких. Перед глазами поплыли круги.

Но он видел. Чётко. Как в замедленной съёмке.

Обезьяна стояла над Рыжим. Тот даже не успел замахнуться. Огромная лапа описала короткую дугу, и голова Рыжего исчезла. Просто слетела с плеч, как слетает крышка с чайника. В стороны брызнуло алое. Фонтан крови ударил вверх, заливая мох, ветви, воздух.

Тело Рыжего постояло секунду, покачнулось и рухнуло на колени. А потом завалилось на бок, глухо стукнув латными перчатками о землю.

Гриша врезался спиной в ствол сосны и рухнул на землю. В глазах плыло, голова гудела, по лицу текло что-то горячее и липкое. Кровь. Он поднял взгляд и увидел, как двое оставшихся стражников попятились назад, выставив мечи перед собой.

Они не успели даже закричать.

Два удара. Два глухих, влажных звука. Две головы слетели с плеч и покатились по мху, оставляя тёмные дорожки. Тела рухнули почти одновременно, дёрнулись и затихли.

Глаза Гриши заливала кровь из разбитой о ствол головы. Он попытался встать — ноги не слушались. Страх сковал тело ледяными цепями. Он упал на колени, упёрся ладонями в мокрую от крови землю и не мог пошевелиться.

Обезьяна повернулась к нему. Медленно. Вальяжно. Ужасающая улыбка стала шире. Она пошла к нему — неторопливо, почти лениво. Тяжёлые лапы оставляли в земле глубокие следы. Шаг. Ещё шаг.

И тут страх сменился гневом.

Гриша заорал во весь голос — дико, нечеловечески, срывая связки:

— Голова — вес — тонна!!!

В голове, как и в прошлый раз с мышью, пронеслась та самая фраза. Чёткая, спокойная, чужая:

Ты уверен?

— ДА!!!

Сумка на поясе дёрнулась. Клапан отлетел сам собой. Книга вылетела наружу и раскрылась в воздухе. Каменное сердце на обложке полыхнуло красным — ядовитым, пульсирующим, злым. Вокруг Гриши, в радиусе двух метров, почернела и сгнила трава. Земля пошла трещинами.

Обезьяна замерла. Её голова дрогнула. Шея хрустнула. Глаза выпучились, улыбка исчезла, лицо исказилось гримасой непонимания и боли. Потом раздался мокрый, хрусткий звук — и череп провалился внутрь себя. Голова стала весить тонну, и позвоночник не выдержал. Тело рухнуло на землю с глухим стуком, подняв облако пыли и сухих иголок. Голова впечаталась в мох, как кузнечный молот в наковальню.

Тишина.

Гриша стоял на коленях, тяжело дыша. Книга, хлопнув страницами, упала на землю рядом с ним. Красное свечение погасло. Сердце на обложке снова стало просто камнем — белым, неподвижным, холодным. В воздухе пахло палёной землёй и чем-то кислым, как после грозы.

Он медленно поднял взгляд. Три тела стражников. Лужи крови, чернеющие в сумерках. И он — один. Живой.

Гриша попытался встать. Ноги не держали. Кровь с разбитой головы всё текла, заливая глаза. Он моргнул — и мир поплыл. Тёмные сосны заплясали перед глазами, силуэты тел стражников расплылись в чёрные пятна.

Он упал лицом в мох. Последнее, что он услышал — как Книга захлопнулась сама собой с глухим, тяжёлым стуком. А потом наступила тишина. Глубокая. Ватная. Как в колодце.

И вдруг — свет.

Не яркий, не слепящий. Мягкий, серебристый, как лунный. Гриша стоял посреди пустоты. Ни леса, ни тел, ни Книги. Только бесконечное, туманное ничто и этот свет. Перед ним, в нескольких шагах, стоял человек. Или не человек. Высокий, худой. С головой филина. Огромные, круглые глаза смотрели прямо в душу — без гнева, но и без тепла. За спиной у него распахнулись широкие крылья — белые с серым, как у полярной совы.

Голос зазвучал не из клюва — прямо в голове. Низкий, глубокий, эхом разносящийся по пустоте:

— Нельзя убивать Книгой. Тем более в гневе. Ты применил силу к живому, не поняв её природы. Ты поддался ярости, а не разуму. Так нельзя.

Гриша хотел возразить, но язык не слушался. Губы не двигались. Он только стоял и смотрел в огромные совиные глаза.

— Запрещаю, — продолжил филин. — Ты более не сможешь изменять вес и прочность живых. До тех пор, пока не поймёшь цену. Настоящую цену. Не свою — чужую. Цену жизни. Цену смерти. Цену того, что ты сделал.

Крылья за его спиной распахнулись шире, закрывая всё вокруг.

— Проснись.

Гриша открыл глаза.

Потолок. Низкий, дощатый, с трещиной от угла к центру. Знакомый потолок. Он лежал на своей кровати, в каморке на чердаке. Голова была перевязана чем-то чистым. Тело ныло, рёбра саднили. Он медленно повернул голову.

Рядом стоял Харт. Руки скрещены на груди. Лицо — мрачное, как грозовая туча. Но в глазах — не злость. Что-то другое. Усталость. Или тревога. Чуть поодаль, у двери, стояли двое стражников. Те, что остались в деревне. Не те, что пошли с ним. Другие. Они молчали, но смотрели на Гришу как на привидение.

— Очнулся, — коротко бросил Харт. Не спросил — констатировал.

Гриша открыл рот, но из горла вырвался только хрип.

— Лежи, — сказал Харт. — И молчи пока. Потом расскажешь, что там было. Мы нашли тебя на поляне. Трёх стражников — мёртвыми. Обезьяну — с раздавленной головой. И тебя. Живого. Одного. Как — никто понять не может.

Один из стражников пошевелился, хотел что-то сказать, но Харт поднял руку.

— Потом. Всё потом. Пусть в себя придёт.

Гриша полежал ещё немного, собираясь с силами. Потом медленно, опираясь на локоть, приподнялся на кровати. Харт стоял у окна, скрестив руки. Двое стражников — один постарше, с седыми висками, другой помоложе, совсем мальчишка — сидели на лавке у двери.

— Ну, — сказал Харт, не оборачиваясь. — Рассказывай. Что там было?

Гриша облизал пересохшие губы. В голове — туман. В груди — холод. Перед глазами — огромные совиные глаза и слова-приговор.

Он выдохнул.

— Мы нашли следы. Рыжий сказал — дьявольская обезьяна. Она вышла из-за деревьев. Улыбалась. А потом...

Он замолчал. Горло перехватило.

— Я получил пинок в грудь. Успел заблокировать, но она ударила сильно. Очень сильно. Я отлетел, врезался в дерево. И отключился.

Он поднял глаза на стражников.

— Больше ничего не помню. Очнулся уже здесь.

В комнате повисла тишина. Седой стражник долго смотрел на Гришу, потом перевёл взгляд на Харта. Молодой потупился в пол.

— Значит, не видел, как они погибли, — сказал седой. Не спросил. Констатировал.

— Нет, — ответил Гриша. Голос дрогнул, но он выдержал взгляд. — Не видел.

Снова тишина. Харт отвернулся к окну. Молодой стражник шмыгнул носом.

— Ладно, — сказал седой, поднимаясь. — Отдыхай. Если что вспомнишь — скажешь.

Они вышли. Харт задержался на секунду, посмотрел на Гришу — долгим, странным взглядом, в котором мешалось слишком много всего. Потом тоже вышел, притворив за собой дверь.

Гриша остался один. Он смотрел в потолок и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, медленно остывает что-то горячее и страшное. Книга лежала на табурете. Неподвижная. Молчаливая. Словно ничего не случилось. Но он знал: случилось. И теперь всё будет иначе.

Он взял Книгу, открыл и увидел новую страницу.

Вторая страница была заполнена. Строчки проступали прямо на глазах, как и в первый раз, — ровные, чёткие, выведенные багровыми чернилами. Гриша начал читать и с первых же слов понял: это продолжение. Следующий урок.

«Прочность. Всё сущее имеет не только массу, но и твёрдость. Масса говорит, сколько вещества. Твёрдость говорит, как крепко оно держится за себя. Камень твёрд, глина мягка, вода текуча. Но твёрдость — не постоянная величина. Как и масса, она может быть изменена. Сталь можно сделать хрупкой, как стекло. Дерево — твёрдым, как камень. Воду — плотной, как земля. Но помни: всё зависит от структуры. Разрушь структуру — и предмет рассыплется. Укрепи структуру — и он выдержит удар, который сломал бы его прежде...»

Он читал дальше, и в голове снова происходило то же странное, необъяснимое — будто он не узнавал новое, а вспоминал давно забытое. Слова ложились в сознание как в подготовленную почву. Прочность. Твёрдость. Структура.

Он оторвал взгляд от страницы и посмотрел на кружку. Ту самую, с отбитой ручкой. И вдруг почувствовал её — не просто массу, а нечто новое. Твёрдость. Он ощущал, как глина держится за себя, как частицы сцеплены друг с другом, как структура распределена по стенкам. Кружка была хрупкой. Одно неловкое движение — и она треснет.

Он посмотрел на табурет. Дерево — твёрдое, но не как камень. Волокна гибкие, они гнутся под нагрузкой, но держат.

Он посмотрел на стену. Бревно — плотное, тяжёлое, массивное. Но твёрдость его не абсолютна. Можно сделать мягче. Или твёрже.

И вдруг он понял — без подсказки, без слов, — что и это знание не применяется к живому. Та же стена, что закрыла от него массу живых существ, стояла и здесь. Он попытался нащупать твёрдость собственной руки — и не смог. Пустота. Слепое пятно. Филин сдержал слово. Запрет работал.

Гриша закрыл Книгу. Внутри всё смешалось — восторг от нового знания, горечь от потери, страх перед тем, что он сделал, и странное, холодное спокойствие. Он больше не был просто парнем с кружкой. Он знал массу. Он знал прочность. И Книга, кажется, только начинала раскрывать свои страницы.

Утром Гриша встал, чувствуя, как ноет грудь. Рёбра были не сломаны — повезло. Просто сильный ушиб, который напоминал о себе при каждом вдохе. Он оделся, затянул ремень с сумкой, проверил Книгу — на месте. И спустился вниз.

В общем зале было пусто. Только Харт стоял за стойкой, протирая кружку. Увидев Гришу, он отставил кружку в сторону и молча кивнул на лавку.

На стойке лежала сумка. Не та, что висела на поясе Гриши, — другая. Походная, из плотной кожи, набитая доверху.

— Уходи, — сказал Харт. Голос его был тихим, но твёрдым, как дерево, которое не сломаешь.

Гриша замер на полпути к стойке.

— Трое стражников мертвы. Рыжий мёртв. Ты вернулся один. Люди будут говорить. Будут спрашивать. Будут злиться. Из-за их смерти тебя здесь невзлюбят. Мне трактир держать надо, а не бунты успокаивать.

Харт подвинул сумку ближе к Грише.

— Здесь еда на несколько дней. Вода. Немного денег — заработал за месяц, твоё по праву. И зелье одно, лечебное. На всякий случай. Долг за прошлое я списал.

Он помолчал, потом добавил — тише, почти глухо:

— Ты хороший парень, Гриша. Глупый, но хороший. Не знаю, что там случилось на поляне, и знать не хочу. Но если останешься — сожрут. Свои же. Лучше уходи сейчас, пока тихо.

Харт отвернулся к очагу, давая понять, что разговор окончен.

Гриша стоял неподвижно. Внутри что-то оборвалось и упало в пустоту. Таверна, которая стала почти домом. Харт, который стал почти отцом. Всё кончилось.

Он взял сумку. Подвесил её на плечо. Пошёл к двери.

На пороге остановился.

— Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь.

Харт не ответил.

Дверь скрипнула и закрылась. Утреннее солнце ударило в глаза. Деревня просыпалась, не зная, что один из её жителей только что стал изгнанником.

Гриша поправил лямку сумки, проверил меч на поясе — тот самый, подарок Рыжего, — и пошёл по дороге на восток. Туда, куда уходил тракт. Туда, где, по словам Рыжего, в двух днях пути стоял город

Глава 3 : Попутчики

Гриша шёл до позднего вечера.

Тракт, начинавшийся от деревни широкой укатанной полосой, постепенно сужался, петлял между холмами, уходил в лес. Солнце скатилось за верхушки сосен, и воздух стал холодным, влажным, пропитанным запахом хвои и сырой земли. Гриша кутался в плащ, поправлял лямку сумки и шёл. Один. Уже четвёртый час. Сапоги натёрли пятку, плечо ныло от непривычной тяжести меча, но он не останавливался. Останавливаться было нельзя — нужно было дойти до города. Рыжий сказал: два дня пути. Два дня — это терпимо. Еды как раз на два дня. Если поднажать, можно дойти.

Ночь наступила раньше.

Он уже всерьёз подумывал сойти с тракта в лес и заночевать под деревом, когда впереди, за поворотом, мелькнул огонь. Оранжевый, живой, дрожащий. Костёр.

Гриша замедлил шаг. Сердце стукнуло чаще. Костёр — это люди. Но кто? Такие же путники? Или те, кто ищет одиноких путников? Он поправил меч на поясе, расстегнул застёжку ножен и пошёл вперёд — осторожно, стараясь не хрустеть ветками.

Огонь становился ближе. Уже можно было разглядеть фигуры — пятеро сидели вокруг костра. Они не прятались. Смеялись чему-то, передавали флягу. Гриша подошёл ещё ближе.

И тут из темноты, слева от дороги, раздался хруст. Ветка сломалась под чьей-то ногой. Гриша дёрнулся, выхватил меч, развернулся.

— Тихо, тихо, парень, — раздался голос из кустов. — Мы тоже тут не одни, не шуми. Кто такой? Чего крадёшься?

Из темноты вышел мужчина . Высокий, жилистый, с коротким мечом на поясе. В потёртом дублете, с дорожной пылью на сапогах. Смотрел настороженно, но без явной угрозы.

— Я просто путник, — сказал Гриша, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Иду в город. Увидел костёр. Решил проверить.

— Путник? Один? Ночью? — высокий хмыкнул. — Смелый. Или глупый. Ладно, пошли к костру, там разберёмся.

У костра сидели ещё трое. Гришу вывели на свет, и разговоры стихли. Пять пар глаз уставились на него с любопытством, смешанным с удивлением.

— О, глядите, — сказал высокий, убирая меч в ножны. — Нашёлся ещё один безумец. Один по тракту идёт, ночью. Говорит, в город направляется.

— Один? — переспросил седой мужчина, сидевший у самого костра. Он был старше остальных — за пятьдесят, с длинным шрамом, пересекавшим лицо от лба до подбородка. Шрам был старый, белёсый, но всё ещё страшный. — Ты что, парень, с луны свалился? Тут даже днём одному ходить опасно. А ночью — самоубийство. Живность из леса лезет, бандиты на дорогах шалят. Ты как вообще до сюда дошёл?

— Повезло, — коротко ответил Гриша. — Мне сказали, тут всего два дня пути. До города.

Седой хмыкнул. Переглянулся с остальными.

— Два дня? На лошади, может, и два. А пешком — все пять. И это если погода хорошая и живность не беспокоит. Тебя, видать, неправильно наставили.

Гриша мысленно выругался. Рыжий говорил про два дня — но он-то, дурак, не уточнил, на чём. На лошади. У Рыжего была лошадь. А у Гриши — только ноги. Пять дней. Еды на два. Денег — кот наплакал. Пять дней одному по опасному тракту, где и днём ходить страшно. Отлично. Просто отлично.

Седой тем временем усмехнулся уголком рта.

— Ладно. Раз уж дошёл — садись к огню. Не гнать же тебя обратно в темноту.

Гриша опустился на бревно у костра. Тепло ударило в лицо, и он только сейчас понял, как сильно замёрз. Рядом сидели остальные. Трое мужчин средних лет — крепкие, жилистые, с оружием на поясах. Один что-то помешивал в котелке, второй точил меч, третий просто смотрел на огонь. И совсем молодой парень — лет семнадцати, не больше — с посохом в руках и странным амулетом на шее. Он смотрел на Гришу с откровенным любопытством.

— Мы из гильдии наёмников, — сказал седой. — Искатели приключений. Авантюристы. По-разному нас называют. Я — Ларс. Это моя группа. А это Маркус , — он кивнул на того , что вышел из кустов. — Дозорный наш. Идём в город, взяли заказ на зачистку. А ты, я смотрю, тоже не крестьянин. Меч при тебе, выправка... почти военная. Кто таков?

— Гриша. Просто Гриша. Из дальней деревни.