Братство РЕволюционного Декаданса

Еще Нестор думал о том, как все-таки точно судьба распоряжается именами. Пимен по-гречески – пастух, пастырь, наставник, поводырь. Вот и приставлен Пимен Конторой к Нестору – пасти и вести. Или даже везти, учитывая достижения технической мысли, приведшие к изобретению двигателя внутреннего сгорания.

Черный бронированный автомобиль (настояли специалисты Седьмого дна, памятуя о тревожных событиях) спал, как всегда, в той секции парковки, что была закреплена за девятым этажом. Пимен у лавочки, в тени, флиртовал с юными офисными курильщицами. Девушек здесь всегда было много, они слетались со всех четырнадцати этажей, наполняя пространство вокруг своей живописной стайки ароматами кофе из кафетерия на первом этаже, запахами всевозможных туалетных вод и духов и дымом разнообразнейших сигарет: от тонких цветных slim-ов до тяжелых душистых коричневых соусированных сигарилл. Здесь были всех мастей секретари, администраторы, младшие, ответственные и ведущие специалисты разнообразных ведомств, подразделений, организаций, фирм и учреждений. Средний размер перманентно курящей в рабочее время (от восьми до восемнадцати) стайки составлял три-шесть щебечущих ароматных особей.

Заметив шефа, Пимен легко выпал из дымно-парфюмного облака, совершенно нетактично оборвав кокетливые щебетания собеседниц. Работа звала. Конечно же, Пимен не выслуживался перед Нестором – было совершенно незачем. Он просто ответственно относился к порученному Конторой заданию. Назначена роль водителя – значит, никто не должен сомневаться в том, что Пимен действительно водитель.

- Куда едем, Нестор Иванович? – весело спросил Пимен, открывая пассажирскую дверь.

- К бесам! – царственно повелел Нестор и взгромоздился на высокое велюровое сидение. Здесь, за тонированным стеклом, можно было расслабиться. Нестор откинулся на спинку, сделал добрый глоток пива из бутылки и прикрыл глаза, снимая маски, выключая разум.

- Понял! – бодро отрапортовал водитель. Секунда, и черный броневичок тронулся с места по проторенному маршруту - от работы к бесам.

14.

Бесами Нестор называл двух подопечных ему сотрудниц «BES», так называемого агентства сопровождения. Аббревиатуру «BES» девушки придумали самостоятельно, в порыве коллективного творческого вдохновения, и очень этой выдумкой гордились. Расшифровать короткую надпись можно было как «The Bureau of Everlasting Services», «Бюро Вечных Услуг», но авторы сего эндоэтнонима прописывали и читали «Everlasting» как «Everlusting». Таким образом они добавляли к семе «вечно длящиеся» услуги сему «похоть» и в результате получали семантическую матрешку «вечно длящаяся похоть». Собственно, похоть и была основным конечным продуктом, производимым Соней и Феей, и девушки непрестанно работали над собой, стремясь повысить качество этого продукта, доведя напряженность похоти своих эксклюзивных клиентов до максимума, а продолжительность напряжения похоти приблизить к абстракции, заявленной в самоназвании, - то есть приблизить к вечности. То, каким образом агентство «BES» оказалось под покровительством Нестора Ивановича, являлось историей давней, длинной и запутанной. Порой Нестор и сам задавался вопросами по этому поводу, но все произошло так, как должно было произойти, и что-либо менять в сложившемся укладе Нестор не хотел, да и не считал себя в праве.

Бесы обосновались в большом городе, а не в маленьком городке под боком у старшего брата, где располагался офис канала «Nestor de Liver!». Путь к ним пролегал по объездной трассе и занимал около сорока минут. За это время Нестор дважды просил Пимена остановиться на обочине возле невзрачных уездных магазинчиков. Пиво в магазинчиках было, но соотношение вкуса, прохлады и цены исчислялось по формуле «два пункта на выбор». Если ты хотел вкусное дорогое пиво, то приходилось брать теплую бутылку: такое пиво здесь было товаром штучным и в холодильник не помещалось. Холодное пиво было мерзким, но зато дешевым, что в подавляющем большинстве случаев определяло выбор потенциальных покупателей. Нестор был терпелив и непривередлив в дороге: он также довольствовался теми сортами пенного напитка, какие ни за что бы не пользовал в ни в городе, ни в городке. Но здесь, у обочины, в июльский жаркий день, на передний план выходила именно температура жидкости.

Легковых машин на объездной почти не было, но зато часто попадались большегрузные фуры – то по одиночке, то целыми вереницами. Так часто бывает на областных трассах портовых городов. И потому дорога, узкая, двухполосная, совершенно не предназначенная для грузового движения, была разбита вдребезги. Пимен с Наговой ловкостью лавировал меж ям, бугров и оплывших кусков асфальта, обгонял фуры, перестраивался и входил в повороты. Нестор же мог позволить себе праздную роль пассажира. Он потягивал дурное дешевое пиво и смотрел в тонированное окно. За окном чернели или зеленели поля: пшеницу давно скосили, землю перебороновали, некоторые площади засеяли другими культурами. Иногда за полями выбиралась на возвышенность деревня, и тогда обязательно можно было увидеть голубеющую под золотыми куполами провинциальную церквушку. Вскоре дорога стала ветвиться, распадаться на разъезды и змеиные многополосные кольца, промелькнул пост автоинспекции и указатель городской черты.

Обителью бесам стал небольшой, но элегантный двухэтажный домик в привилегированном частном секторе. Здесь, на первом этаже, девушки работали, а вернее сказать, принимали желанных гостей. Здесь же, на втором этаже, девушки жили.

Четыре сотки прилегающей территории были густо засажены раскидистыми плодовыми деревьями. Ветви переплетались так густо, что скрывали происходящее за окнами и заглушали звуки даже в зимние периоды, будучи без листвы. Фасадная стена заросла по самую крышу крупнолистным плющом. В эти летние дни казалось, что за стеной забора таится локальное сказочное королевство, где царят свои законы (в том числе, и физические), где замирает время. Именно так оно и было на самом деле. Во всяком случае, так утверждали субъективные ощущения любого посетителя.

Машина затихла в кармане дороги, чуть в отдалении от узкой калитки. Нестор не стал пользоваться дверным звонком. Он набрал телефонный номер. Вызов остался без ответа, но автоматический замок калитки еле слышно щелкнул и теплый порыв ветра приотворил дверь. Нестор кивнул Пимену, немного позвенел пустыми бутылками, складируя их в кулек и передавая водителю, под нос тихо бросил «Часа два…» и направил свои стопы в царство неги, телесных услад и душевного покоя.

Девушки любили удивлять. Обращение «Господин» в телефонном разговоре подсказало Нестору несколько различных вариантов встречи. Нестор готов был увидеть знойных египетских рабынь в черных коротких париках и в золоте роскошных тканей, с густо наведенными синими стрелками глаз. На самом деле, Нестор представлял себе египетских рабынь по сценическому костюму Аиды из одноименной оперы Джузеппе Верди, хотя как историк понимал, что такой наряд – лишь дань театральной условности. Ждал восточных танцовщиц в прозрачных вуалях на лицах, в невесомых одеждах, еле различимых в бликах живого огня настенных светильников. Был готов к согнутым спинам гейш в красных кимоно, с алыми лепестками губ на выбеленных полотнах лиц. Мог даже представить себе латексных сабок с потупленным взглядом, кляпами во рту и собачьими ошейниками на тонких шеях. Но девушки любили удивлять.

Пройдя к дому по узкой аллее, миновав прихожую и переступив порог гостиной, Нестор оказался в плену той эпохи, которую в США называют «тиффани», в Германии зовут «Югендстиль», в Австрии - «Сецессион», «Лииберти» - в Италии, а во Франции величают «ар-нуво». Другими словами, Нестора окружал антураж модерна.

15.

Стены были искусственно «обшарпанны» - штукатурка была наложена лишь местами, из-под нее проглядывала кирпичная кладка и фрагменты рокальной фрески. Через некоторое время, присмотревшись, Нестор понял, что это всего лишь качественные фактурные обои. Такими же «подуставшими» выглядели искусственно состаренные межкомнатные двери.

Мебели было мало: раритетный патефон расположился на камине, центр комнаты занимал винтажный грубо крашенный стол в окружении таких же стульев. На столе возвышался канделябр о девяти свечах, несколько начатых бутылок красного вина, почти литр коньяку в хрустальном графине, бокалы и пепельницы.

Выдержать металлопластиковые оконные коробки в общей стилистической манере оказалось занятием трудоемким и дорогостоящим, поэтому окна были скрыты от глаз тяжелыми атласными занавесями, отороченными вышивкой и кружевами. Занавеси были фиолетового цвета, как и маленькая, в полстола, скатерть.

На одной стене красовалась коллекция экзотических бабочек под стеклом, а на другой – картина неизвестного художника: обнаженная маха полулежащая с опорой на локоть на бархатном фиолетовом диване. Ноги женщины были отнюдь не целомудренно раскинуты, а грудь, на взгляд Нестора несколько великовата и обвисла. В полусогнутой опорной левой руке маха, пошловато оттопырив мизинец, держала длиннейший мундштук с толстой незажженной самокруткой. В правой руке женщины угрожающе блестела огромная наваха в раскрытом боевом положении. Ладонь, крепко сжимающая рукоять ножа, была непропорционально широкой и могла принадлежать скорее портовому грузчику, чем томной жительнице испанского местечка.

Над столом низко, сталактитом над сталагмитами свечей в канделябре, на длинном двужильном проводе нависла желтая матовая лампа без плафона; именно она наполняла гостиную мягким неярким светом. Завершали декорации розовый торшер в углу (его купол был обит по нижнему краю серой меховой оборкой) и белый гипсовый бюст в просвете атласных занавесей на подоконнике. На табличке бюста в три строчки красовалась надпись: «Павел Александрович Флоренский, 1883-1937, богослов, философ и поэт».

Конечно же, Нестор не сразу различил все детали. Целостная картина сложилась у него только к концу визита, но первое впечатление было объемным и ярким. Соня и Фея сумели удивить в очередной раз.

Сами девушки устало притомились на стульях по разные стороны стола. Каждая из дам небрежно придерживала тонкими пальцами в атласных перчатках костяной мундштук, такой же длинный, как у махи на картине. Вот только в мундштуки были вставлены не толстые самокрутки, а тонкие сигареты, лишенные фильтров. Нестор удивился: сигареты тлели, хотя девушки не были курильщицами. Видимо, пошли на жертвы ради целостности художественного образа.

Атлас перчаток был черен у блондинки Сони и бел у брюнетки Феи. Лицо Сони до самых губ, наведенных красной помадой, скрывала густая черная вуаль как продолжение маленькой изящной шляпки без полей. Лицо Феи было открыто. Ее коротко стриженые волосы задорно, по-мальчишески, выбивались из-под лихо сдвинутого набок большого берета. Тело Сони обтягивало сильно декольтированное корсетное платье коричневого цвета. Узкое от бедер до колен, платье распускалось книзу пышным цветком из многоалойной тафты нижних юбок-лепестков. Фея была облачена в белейшую, расстегнутую до пупка блузу под серым клетчатым жилетом и узкие, облегающие, как вторая, кожа, серые брюки. Поверх жилета спускалось, прикрывая грудь, черное непышное жабо.

Обуты девушки были тоже по-разному: ножки Сони были убраны в дамские тупоносые туфельки грубой коричневой кожи на невысоких массивных каблуках; Феены ступни были заточены в мужские черные лаковые туфли миниатюрного размера.

Ровный матовый свет желтой лампы выгодно подчеркивал искусный макияж, или даже грим, на одухотворенных лицах. Нестор вспомнил выражение Оскара Уайльда: «В обществе женщины бывают только двух родов: некрасивые и накрашенные». Лица девушек были грустны, уголки красивых губ опущены, карие глаза Феи прикрыты веками, зеленые глаза Сони сокрыты за вуалью. Не сразу разобравшись в происходящем, Нестор впал в тревожное состояние, усугубленное выпитым пивом и – как следствие – трудноодолимым желанием облегчиться. Вот это насущное желание Нестор поторопился реализовать в туалетной комнате.

- Что за траур, милые леди? – спросил Нестор, возвращаясь в комнату приемов. – Что за уныние в ваших позах? Что за нуар?

- Ах, mon cher, - глубоко вздохнула Фея, чуть приоткрыв тяжелые веки. – Печаль, как известно, - это ржавчина души, и я просто физически ощущаю, как она изъедает сталь моего внутреннего мира…

- Переигрываешь, подруга, - буднично отозвалась Соня.

- Плесните нам вина в бокалы, наш долгожданный гость, - продолжила игру Фея, не обращая внимания на Сонины режиссерские ремарки, а затем неожиданно продекламировала с некоторым подвыванием:

Не страшно мне прикосновенье стали

И острота и холод лезвия.

Но слишком тупо кольца жизни сжали

И, медленные, душат, как змея (Тут Фея посмотрела на Нестора со значением).

Но пусть развеются мои печали,

Им не открою больше сердца я...

Они далекими отныне стали,

Как ты, любовь ненужная моя!

Нестор выполнил повеление дамы и наполнил, не забыв про себя, три бокала красным вином.

- Не стоит обращать внимания, - успокоила Нестора Соня. Девушка глубоко затянулась, а потом вместе с пеплом вытряхнула сигарету из мундштука в пепельницу. Пригубила вино и взглянула на подругу. – Заигралась она. Мы уже третью неделю в образе. Давно Вы у нас не были, Нестор Иванович. Забыли про нас вовсе. Мы декорации меняем после визита последнего клиента. Еще трое заявлены. Послезавтра будем искать новые образы.

16.

- А сейчас перед нами… - начал Нестор.

- Декаданс, - закончила Соня.

- Почему такой выбор? – поинтересовался Нестор.

- А мы, Нестор Иванович, как и Вы, - подхватила беседу Фея, - по долгу службы просто обязаны слышать эхо дня. Вы работаете с фактами и событиями, мы же организуем события, работая непосредственно с людьми. Уж такое нынче настроение в массах. Упадническое.

- Знаю я ваши массы, - улыбнулся Нестор. – Десяток избранных.

- Полтора десятка, - уточнила Фея. – Плюс-минус. Но именно эти люди и пускают черную жижу меланхолии по всенародным венам. Мы перехватываем настроение масс еще до того, как это настроение до масс добирается. Считываем его на уровне замыслов. И скажу Вам, Нестор Иванович без тени зазнайства и хвастовства: кое в чем мы даже способны на эти кучевые настроения влиять. – И фея снова заголосила в пронзительной тоске:

Печали есть повсюду...

Мне надоели жалобы;

Стихов слагать не буду...

О, мне иное жало бы!

Пчелиного больнее,

Змеиного колючее...

Чтоб ранило вернее,-

И холодило, жгучее.

Нестор понимал, что строки принадлежат кому-то из поэтов эпохи декаданса, но распознать не мог: все-таки он был историком, а не филологом. Он беспомощно взглянул на Соню, и та сжалилась – помогла ему беззвучно, лишь одной артикуляцией ярко-красных губ: «Это Зинаида Гиппиус». И как будто бы для того, чтобы Фея не уличила ее в школьном грехе – в подсказке, вдруг тоже заговорила, почти запела стихами:

Я ищу Афродиту. Случайной да не будет ни странно, ни внове,

Почему так люблю я измену и цветы с лепестками из крови.

Но Фея не оставила «помощь другу» без внимания – сказала громко и четко, обращаясь к Нестору:

- А это Константин Дмитриевич Бальмонт. Но Вы, Нестор Иванович, наверняка и сами узнали. Будем играть или все-таки окружим гостя заботой и вниманием? – это Фея говорила уже Соне.

- Что вы! Мне весьма комфортно! – поспешил заверить Нестор. – Я приехал отдохнуть, услышать ваши голоса, взглянуть в ваши глаза…

Соня улыбнулась, подняла вуаль изящным жестом и поблагодарила Нестора взглядом, бирюзовым, как пояс Нага Первого дна. Плавно, в полном соответствии с моментом, вывела:

О, женщина, дитя, привыкшее играть

И взором нежных глаз, и лаской поцелуя,

Я должен бы тебя всем сердцем презирать,

А я тебя люблю, волнуясь и тоскуя!

Фея воспарила со стула с фиолетовой обивкой и двинулась к Нестору вокруг стола, декламируя и заламывая руки в театральном отчаянье:

Я в слабости, я в тленности

Стою перед Тобой.

Во всей несовершенности

Прими меня, укрой.

Не дам Тебе смирения,-

Оно - удел рабов,-

Не жду я всепрощения,

Забвения грехов,

Я верю - в Оправдание...

Люби меня, зови!

Сожги мое страдание

В огне Твоей Любви!

Нестор смутился от такого напора. Соня заметила и рассмеялась:

Она отдалась без упрека,

Она целовала без слов.

- Как темное море глубоко,

Как дышат края облаков!

А потом добавила от себя:

- Вы, Нестор Иванович, все равно так просто от нас не уйдете. Барышни в тоске, барышни в печали. Вам предстоит развеять этот мрак. Так что не напрягайтесь, и не будет больно.

Фея, ухватившись за слово «больно», преобразилась. Мальчишеский берет улетел в сторону торшера. Черные волосы, как оказалось, вовсе не были коротко стрижены, а лишь искусно собраны под головной убор. Теперь же они струились иссиними волнами по плечам. Жилет упал на дощатый пол, а последние две пуговицы белой блузы расстегнулись, поддавшись внутреннему напряжению. Выяснилось, что к поясу Феи все это время был пристегнут длинный стек с ременной петлей на конце. Теперь девушка держала это грозное орудие за кожаную рукоять, чуть отведя за спину, как держат катану липовые японские самураи в плохих западных боевиках. Грозная ария в устах девушки отдавалась в душе Нестора томной болью:

Красным углем тьму черчу,

Колким жалом плоть лижу,

Туго, туго жгут кручу,

Гну, ломаю и вяжу.

Шнурочком ссучу,

Стяну и смочу.

Игрой разбужу,

Иглой пронижу.

И я такая добрая,

Влюблюсь - так присосусь.

Как ласковая кобра я,

Ласкаясь, обовьюсь.

И опять сожму, сомну,

Винт медлительно ввинчу,

Буду грызть, пока хочу.

Я верна - не обману.

Ты устал - я отдохну,

Отойду и подожду.

Я верна, любовь верну,

Я опять к тебе приду,

Я играть с тобой хочу,

Красным углем зачерчу...

- Что за заклинание? – робко спросил Нестор.

- Все та же Гиппиус, - пожала плечиком Соня. – Стихотворение «Боль». Остерегайтесь, Нестор. Вы завели мою подругу не на шутку. Давайте-ка я Вас спасу. – И девушка поднялась с места, ловко заслонила Нестора от неумолимого наступления Феи и впилась губами в его губы. Закончив долгий поцелуй, Соня прошептала, почти не отрывая губ от Несторовой щеки:

Ты сумела сказать мне без речи:

С красотою красиво живи,

Полюби эту грудь, эти плечи,

Но, любя, полюби без любви.

17.

Отвлекшись, Нестор не сразу понял, что происходит за его спиной. А когда понял, было уже поздно: его руки были туго прикручены к спинке стула толстой веревкой. Фея провела операцию так быстро и умело, что бороться теперь было бесполезно. Оставалось только расслабиться и стать участником этой «игры в декаданс», отдаться на волю хозяйкам дома, их ловким рукам и стройным телам. Фея властно глянула на Нестора, приподняла его подбородок петлей на кончике стека и вынесла вердикт:

Зовет меня лампада в тесной келье,

Многообразие последней тишины,

Блаженного молчания веселье –

И нежное вниманье сатаны.

Ужель ты одиночества не любишь?

Уединение - великий храм.

С людьми... их не спасешь, себя погубишь,

А здесь, один, ты равен будешь Нам.

Соня подошла к подруге со спины, обняла ее за талию и громко зашептала в ухо:

Мне хочется, чтоб ты, вся бледная от муки,

Под лаской замерла, и целовал бы я

Твое лицо, глаза и маленькие руки,

И ты шепнула б мне: «Смотри, я вся — твоя!»

Девушки переглянулись, легко коснулись губ друг друга губами и многообещающе посмотрели на Нестора, привязанного к массивному стулу.

Тот, кто слышал напев первозданной волны,

Вечно полон мечтаний безбрежных, - начала Соня.

Мы — с глубокого дна, и у той глубины

Много дев, много раковин нежных, - закончила Фея.

И вместе с этим четверостишием закончилось время, отведенное для дела, и насупил час, назначенный для потехи. Ровно час – яркий, насыщенный, живой, незабываемый. Час, за который Нестор успел оценить еще одно пикантное достоинство эпохи декаданса: женское белье именно в этот период стало предметом культа. Так и осталось загадкой для Нестора, где в наше время можно найти такие изысканные трусики из тончайшего кружевного батиста и чулки из ажурного, невесомого фильдеперса.

Через час Нестор уже стоял на тенистой дорожке, ведущей от порога дома до калитки забора. Он задумчиво изучал красные следы, продавленные веревкой на запястьях. И что сказать Нине? Может, правду?

- Нестор Иванович! – раздалось за спиной.

Нестор обернулся. Девушки стояли в дверях, одна за другой, - запыхавшиеся, не по-декадантски веселые, полуодетые.

- Вот, - сказала Соня, - передайте от нас привет жене, - и протянула Нестору восхитительную многослойную икебану – изделие мастера-флориста. В букет был вставлен конверт. Нестор осторожно освободил конверт из плена листьев, стеблей и лент, выудил из него записку. От руки, явно – тушью коричневого цвета, изящным женским почерком с завитками было написано:

Солнечной Нинике, с светлыми глазками —

Этот букетик из тонких былинок.

Ты позабавишься Фейными сказками,

После — блеснешь мне зелеными глазками, —

В них не хочу я росинок.

Вечер далек, и до вечера встретится

Много нам: гномы, и страхи, и змеи.

Чур, не пугаться, — а если засветятся

Слезки, пожалуюсь Фее.

Нестор не выдержал и рассмеялся – как точно, как тонко, и все написанное – почти правда. Все вопросы исчезли, все печали улетучились. Декаданс остался в гостиной радушного дома.

18.

- Куда? – спросил Пимен, выключая маленький, встроенный в приборную панель телевизор.

- Домой, - сказал Нестор. – Через магазин, - добавил спустя секунду, поскольку понял, что его руки пусты, а в горле сухо.

После пятнадцати минут, проведенных в супермаркете, Нестор сел на переднее сидение с новой бутылкой пива – теперь уже не только холодного, но и настолько достойного качества, насколько это возможно в заданных геополитических условиях. Сделав счастливый глоток, Нестор вспомнил еще одно важное поручение от бесов:

- И позвони там кому нужно: девчонок пригласили на субботник к какому-то городскому куратору. Пусть этот куратор лучше держит лапы за спиной, язык за зубами, а член – в ширинке. В застегнутой ширинке. А то придется мне нанести ему визит.

- Не Ваша проблема, Нестор Иванович! - весело отрапортовал водитель. – Позвоню. Будет им субботник на выезде. С танцами, финской баней и экзотической кухней.

Пимен выжал педаль газа, бронированный внедорожник бодро покатился к границе города, чтобы через сорок минут доставить Нестора в пригород, на Кисельную, 8.

Нина возилась на участке – что-то подвязывала, что-то пропалывала, что-то поливала. Нестор решил не беспокоить. Тихо проскользнул от калитки к дому, скинул туфли в прихожей, нашел тапочки в извечном обувном кавардаке и зашлепал на второй этаж, к гардеробной – избавляться от рубашки и брюк. Цветы и записку со стихами Бальмонта он оставил в прихожей, на тумбочке у большого зеркала.

Антон, как всегда, был в библиотеке. Он традиционно крикнул «Привет!» и помахал рукой папе, заглянувшему, чтобы поздороваться и сообщить, что вся семья в сборе. Еще года два назад ребенок обожал книги, читал беспрерывно и помногу, замахивался на достаточно взрослую литературу. Теперь же библиотека на втором этаже между родительской спальней и детской привлекала Антона не обилием книг на полках до потолка, а наличием мощного персонального компьютера. Так что Нестор мог сказать, что его «сын дни напролет проводит в библиотеке», но только не было бы в этой фразе ни родительского хвастовства, ни отчей гордости.

Нестор сменил рабочий костюм на домашний. Дома Нестор ходил по-барски – в тяжелых полосатых халатах, хотя Нина упорно именовала мужа в таком халате узбеком. Но халаты были хороши и удобны, особенно когда отступала жара и в доме начинали гулять от одного открытого окна к другому осенние сквозняки. В летнее время домашний костюм Нестора был представлен двумя дизайнерскими решениями: в трусах при наличии ребенка в доме и без трусов в его отсутствие. Антон в доме был, и Нестор трусы на теле оставил.