Лжец. Нас больше нет

Он не сказал «все будет хорошо». Он не предлагал пустых утешений. Он дал команду. Приказ на выживание. И в этой его грубой, мужской, не терпящей возражений заботе была такая надежность… Я все же разрыдалась, уже не от ярости, а от отчаяния, и он просто подхватил меня, прижал к своей широкой груди, давая выплакаться, не стыдя и не останавливая.

- Я повезу тебя домой, - сказал он, когда рыдания поутихли. - А потом вернусь сюда и буду сидеть у них на голове, пока не получу всю информацию. Каждый день. Ты не одна в этом, Анна. Запомни. Ты не одна в своей утрате. И больше никогда не суйся в такие места в одиночестве. Я рядом. Илья… был мне таким же родным человеком…

Он привез меня домой, уложил, заставил выпить теплой воды. Потом пошел на кухню, где моя сестра сидела с притихшими детьми. От них мы все скрывали. В версии для них папа сильно заболел в другом городе и врачи его лечат… Мне физически больно было, когда они задавали вопросы- «как папа? Не поправился ли? Когда сможет приехать? Не доктор ли Айболит его лечит?»

Марк и тут был рядом. Я слышала, как он говорит с ними. Не сюсюкает, а говорит по-взрослому, твердо: «Ваш папа – сильный. А мы с вами сейчас – команда. Будем помогать маме. Договорились?»

Марк не ушел той ночью. Он растянулся на диване в гостиной, огромный и неуклюжий, на детском одеяле, которое дети притащили из комнаты во время игры вместе с кучей других игрушек, а я даже не подумала впервые за всю жизнь, что нужно убрать за ними. И когда я вставала среди ночи, блуждая по дому как призрак, я видела свет от его телефона – он что-то набивал, прослушивал голосовые, прикладывая к уху, чтобы никого не разбудить, хмурился- и я видела, как сходятся на переносице его брови в синем свете от дисплея.

Подобно этому свету от экрана, в этой кромешной тьме его присутствие было не просто поддержкой. Оно было моим маяком. Неярким, но неугасающим. Я тонула- а он протянул руку. Это было так правильно чисто с человеческой точки зрения. Я бы, наверное, без этой помощи не выгребла…

Глава 6

ИЛЬЯ

Я закрыл глаза и увидел ее лицо. Ее взгляд, когда она верила моим словам. Она сейчас думает, что я разбился. Что я умер. Она... горюет. По мне. Да, конечно же, горюет. Аня всегда любила меня до безумия. Говорят, в паре всегда есть тот, кто любит, а кто позволяет себя любить. Вот у нас, думаю, по умолчанию понятно было, что в роли первого – она. Нет, н потому, что она не заслуживала любви. Анька была красивой девахой, чистой, порядочной, когда я ее присмотрел и решил, что идеально подходит для роли моей жены, тем более с отцом членом-корреспондентом РАН и матерью завкафедрой английского в МГУ, с дачей в Новом Переделкино и квартирой на Фрунзенской набережной. Нет, не чтобы примаком туда податься. Чтобы было чем гордиться и выпендриваться перед друзьями… А вот она реально умела любить, как никто. Вот такая она была…

Была…

Нет, Илюха, она не «была». Это ты «был», получается… Осознание всей чудовищности моей игры накрыло тяжелой бетонной плитой. Если я объявлюсь сейчас, меня спросят: «А где ты был? Почему не полетел?» И мне придется врать снова, выстраивать алиби, и одно неверное слово, одна проверка... и всплывет Светка. Наша однушка. Наши кутежи… Все рухнет. Я потеряю все: и Аню с детьми, и репутацию, и уважение ее отца, который в члены общественной палаты податься решил... Да и не только их… Я потеряю свою жизнь привычную… Все ее составляющие…

- Илюха? Ну, блин, че с тобой, а?! - испуганный голос Светки с типичной растяжкой слов, будто бы у нее во рту все время была жвачка, прозвучал где-то сбоку.

Я не слышал ее. В ушах стоял гул. На экране показывали обломки, черные пятна на воде. Море. Оно поглотило меня. Метафизически и буквально одновременно. По крайней мере, мою старую жизнь.

- Илья, - Светка осторожно тронула меня за плечо. - Это же... это твой рейс?

Она смотрела на экран, потом на меня. В ее глазах медленно просыпалось понимание, смешанное с животным страхом. Страхом потерять то хлипкое убежище, которое я ей дал.

- Ты... ты же здесь. Ты же не полетел…

Она сказала это не как вопрос, а как констатацию. И в ее голосе я услышал то же, что звучало и у меня в голове набатом: Что будет? Что теперь будет с нами?

Я отшатнулся от нее. От этой полуголой девчонки, от этого захламленного гнезда, от всей этой второй своей жизни…

- Молчи, - прошипел я. – Пока оставила меня в покое, залепила дуло и вышла. Поняла? Думать буду…

Она кивнула, громко сглатывая ком паники в горле, глаза стали огромными, полными слез. Она была просто глупой деревенской девчонкой, которую я сам развратил и втянул в этот кошмар.

Все сам… Все это вокруг- творение моих рук…

Я схватил телефон. Руки дрожали. Я должен был позвонить. Кому? В полицию? В авиакомпанию? Ане? И сказать что? «Привет, родная, это я, живой, я просто... забил на рейс и пошел трахаться к другой»?

Потом отшатнулся от трубки, кинул на кровать, понимая… Что не могу даже включить аппарат… Ведь телефон должен был утонуть с Ильей… Господи… Что же делать?!

Мир «до» рухнул. Началось «после». И я, стоя посреди комнаты в трусах, с лицом, искаженным паникой, не понимал, что делать…

И вдруг, сквозь шок и панику, проросла новая мысль. Не страх разоблачения. Не ужас перед последствиями вранья. А... освобождение. Чистый, холодный, циничный порыв души…

Обнулиться.

Взять от жизни второй шанс…

Нужно было признаться самому себе - последний год был кромешным адом. Не дома - дома-то все было как по маслу - идеально, скучно, предсказуемо… Ад был внутри меня и на работе. Дела шли под откос, несмотря на все наши с Марком усилия. Долги, сутяжничество с кредиторами, бесконечные, высасывающие все соки переговоры, за которыми не видно было цели.

А еще это гребанное, накатывающее паническими атаками среди ночи или бессонницей осознание, что большая часть жизни, самая ее яркая часть, самая интересная прожита… Я уж не буду моложе. Мне никогда уже не будет двадцать пять, когда ветер в голове, весь мир перед тобой, член колом, девчонки на любой вкус, а забот раз-два и обчелся… За богатство и статус приходится платить самым дорогим- своими годами… Наверное, нищеброды просто идут по течению и не имеют этих проблем, но вот тебе обидно- и бабки есть теперь в достатке, а счастья это тебе не приносит. Больно. Страшно. Нестерпимо несправедливо.***

Я устал. Устал притворяться успешным, устал нести на себе этот груз - образцового семьянина, надежного делового партнера, человека, у которого все схвачено. Я захлебывался в этой роли. И бегал сюда, к Светке, не столько за страстью, сколько за возможностью не быть тем тяжелым собой, который тяготился взваленной на себя поклажей из амбиций и обстоятельств.

Быть кем-то другим - грубым, простым, безответственным…

А что, если... не возвращаться? Что, если этот случай - не трагедия, а шанс? Судьба сама протягивает билет в один конец. Билет на свободу. Я мог исчезнуть. Навсегда. Пусть думают, что я на дне моря… Пусть Аня получит страховку - она ее заслужила, она честно отыграла свою роль жены. Дети... с ними -все будет в порядке. Она лучшая мать. Поднимет. У них большой дом, мои накопления… Детям ведь мать нужна, а отец…

Можно бы было волноваться еще, если б жена была слабой на передок и привела бы в дом мужика нового, но Анька моя? Нет, не поверю! Анька не станет подсовывать ни сыну, ни дочери «нового папу». За это можно быть спокойным.

А я... я смогу начать все с чистого листа. С новой женщиной, с которой мне легко и ненапряжно... В новом месте. Без этого давящего груза прошлого, обязательств, ожиданий… Не будет детей и их нарастающих с возрастом проблем, не будет условностей… И ведь я не желаю ничего плохого никому. Не желаю никому смерти. Я сам сгину… А они свыкнутся. Вон, сколько в реале мужиков погибают, и нормально же.

Мысль оформилась мгновенно, кристально ясно, как математическая формула. Черт, давно ничего вот так быстро и так четко не складывалось в голове… Это был не план труса. Это был дерзкий, отчаянный прыжок с обрыва. Прыжок к настоящей, другой жизни. К жизни, где я буду принадлежать только себе. И знаете что?! Если бы у кого-то из вас был такой шанс, бьюсь об заклад, вы бы им воспользовались, мать вашу! Воспользовались, мужики! И не врите себе, что нет! Да каждый из вас из последнего тянет это ярмо!

Я обернулся к Светке. Она стояла, бледная, в моей майке, с глазами, полными непонимания и страха. Ждала моего вердикта, как на плахе. Аж возбудился. Это все прилив адреналина. Кайф.

- Что ты там болтала, Свет? Про рейс? Да, это мой рейс… Был, - хрипло сказал я, и в моем голосе прозвучала незнакомая ранее мне твердость. - Но я здесь. И я не вернусь туда.

Она не поняла.

Пару раз моргнула своими длиннючими наращенными ресницами. Смешными такими. Как у Каркуши в «Спокойной ночи». Я когда с детьми пару раз смотрел, сразу про Светку вспоминал. Но мне нравилось.

- Мы уезжаем, Светка, - объявил я, начиная быстро одеваться. В трусах такие вопросы не решить… Сердце билось уже не от страха, а от предвкушения. - Далеко. Навсегда.

- Куда? - ее голос дрожал.

Я посмотрел на нее. На эту девчонку, которую я, в сущности, не знал и не любил. Но она была частью этого бегства. Символом разрыва. С ней было проще, чем в одиночку. Она была моим билетом в новую реальность, да и мозг не делала. В сухом остатке, что еще нужно мужику?

- На Бали, - сказал я первое, что пришло в голову. Райский остров. Солнце, океан, никаких забот. Идеальный фон для новой жизни. - Собирай только самое необходимое. Все остальное купим на месте. Документы на хрен. Я сейчас постараюсь решить этот вопрос… И не только его. Короче, Света… Счастливый билет ты, считай, вытянула…

Я видел, как в ее глазах страх сменился шоком, а потом - дикой, невероятной надеждой. Для нее, никогда не выезжавшей дальше Подмосковья, Бали был синонимом рая. Она кивнула, засуетилась, и в этой ее растерянной суете было что-то трогательное и жалкое одновременно.

Пока она металась по квартире, я продумывал детали. Телефон и банковские карты – сжечь в лесополосе по дороге в аэропорт. Наличные, которые всегда держал на черный день, - с нами. Ну, и не только эти наличные… Еще была одна идейка… Сейчас надо ее дообмозговать и уже реализовывать…

Прощай, старая жизнь. Прощай, Аня. Прощайте, дети. Прощайте, долги и проблемы! Вы свободны от меня. И я - наконец-то свободен от вас.

Спустя сутки, решив все организационные и логистические вопросы, мы уже ехали в такси в аэропорт «Домодедово», откуда летели рейсы в Стамбул, а там - дальше, на восток. Я смотрел в окно на мелькающие спальные районы Москвы, и странное, почти эйфорическое спокойствие наполняло меня. Горе, которое я причинил, было где-то там, далеко, за толстой стеной этого нового решения. Я загнал его в самый дальний угол сознания и накрыл тяжелым люком. Выживать нужно было сейчас. Начинать с нуля.

Я обнял Светку за плечи, чувствуя, как она вся дрожит - от страха, от волнения.

- Все будет хорошо, - сказал я ей, а на самом деле себе, - Мы начинаем новую жизнь. Настоящую…

Глава 7

АННА

Боль утраты- это не душевная мука. Она физиологична. У нее вес, плотность, температура.

После той вспышки в офисе авиакомпании что-то во мне защелкнулось. Как предохранитель. Я словно бы уже не чувствовала - я наблюдала. Видела со стороны, как оболочка по имени Анна встает по будильнику, механически движется к детской, наливает в тарелки кашу. Руки выполняли действия, но они были чужими, резиновыми. Я слышала, как из моей груди выходили слова: «Даня, надень шапку», «Лика, не капризничай». Но это был голос граммофонной записи, плоский и безжизненный.

А внутри царила пустота. Белый, густой, беззвучный туман. В нем не было мыслей, только слабый, навязчивый гул - как шум моря в раковине, но это было эхо его последнего «Пока, родная», когда он улетал в этот роковой рейс. Иногда туман рассеивался на секунду, и тогда являлось Оно. Острая, слепая, животная реальность: Его нет. Никогда. Никогда больше он не засмеется на кухне, не обнимет сзади, пока я мою посуду, не прошепчет что-то смешное и глупое на ухо. И в этот момент боль становилась осязаемой. Это был кулак из раскаленного металла, который входил мне под ребра, сжимал легкие, выворачивал желудок. Я замирала на месте, хватая ртом воздух, который не мог пройти через спазм в горле. Дети пугались, тянули меня за рукав: «Мама? Мама, что с тобой?» Я качала головой, не в силах вымолвить ни звука, пока кулак не отпускал, оставляя после себя тошнотворную слабость и еще более плотный, безнадежный туман.

Я перестала быть человеком. Я стала сосудом, наполненным пеплом. Урна с его прахом. А ведь не было ни пепла, ни праха, ни останков… Тело Ильи так и не нашли… Он все еще числился без вести пропавшим… Какая кощунственная формулировка… Дающая надежду там, где ее быть не может, а все равно хочется верить…

Смотреть в зеркало было страшно - там жила незнакомка с огромными темными впадинами вместо глаз, с кожей, натянутой на скулы как пергамент. Иногда я ловила себя на том, что часами сидела на краю кровати и смотрела на свою руку, лежащую на колене. Она казалась такой далекой, такой мертвой. Я пыталась вспомнить, каково это - чувствовать. Радость. Нежность. Даже раздражение. Ничего. Только всепоглощающая, усталая тяжесть в каждой клетке. Есть было противно. Спать - страшно, потому что сны были ярче и реальнее этой пустоты, а просыпаться от них в тишину было новой пыткой.

И в этот мертвый дом, в эту гробницу из воспоминаний, вошел Марк.

Он не врывался. Он просачивался, как вода сквозь трещины в скале. Медленно, неуклонно, заполняя собой пустоты. Сначала звуками. Его низкий голос в прихожей, разговаривающий с детьми не сюсюкая, а по-взрослому, твердо: «Ваша задача - съесть суп. Моя - починить кран. Команда?» Потом запахами. Он не спрашивал, просто начинал готовить на кухне. Не изысканные блюда, а простую, грубую еду, пахнущую детством: жареную картошку с луком, которую я уже лет сто не ела, там же канцерогены и Илья ее терпеть не мог, он обожал более изысканную еду. Или вот, наваристый борщ, гречневую кашу с молоком… Что-то родом из беззаботного детства или юношества, когда казалось, что вся жизнь впереди, когда я еще не встретила свою судьбу- Илью- и только шла к осознанию ответственности, к пониманию себя в роли жены, матери, Запах пищи, который раньше вызывал тошноту, теперь стал сигналом, тянущим из спальни, где я хоронила себя заживо.

Он не прикасался ко мне. Но он касался пространства вокруг. Переставлял мебель, чтобы в гостиной стало светлее. Принес огромный, уродливый кактус и поставил на подоконник. «Говорят, за ним уход не нужен. Просто существует». Казалось, он говорил и обо мне…

Но главное - он вытаскивал меня наружу. Буквально. Брал за локоть, твердо, но нежно, как тогда у офиса авиакомпании, и выводил из дома. Я шла, как марионетка, в том, что было на мне - в спортивных штанах и растянутой кофте Ильи, старом неглаженом платье... Мы не разговаривали. Мы просто ходили. Он вел меня по самым безлюдным переулкам, по пустынным набережным, где ветер бил в лицо и заставлял щуриться. Однажды он привел меня на строящуюся площадку неподалеку, мы забрались на груду плит и сели, свесив ноги. Внизу копошились люди, гудела техника - шла жизнь. А мы сидели над ней, как на краю другого мира.

- Знаешь, что сейчас делает Илья? - вдруг спросил он, глядя вдаль. У меня перехватило дыхание от дерзости вопроса.

- Он… - я не нашла слов. Его вопрос… выбивал воздух из легких. Своей неожиданностью что ли, алогичностью…

- Ничего, - тихо закончил Марк. - Он не страдает. Не тоскует. Не мучается угрызениями. Ему не холодно и не больно. Ему - ничего. Страдаешь только ты, Аня. И дети, которые в реальности лишились только отца, а по факту и матери. Его мучения - кончились. Твои - здесь. Не кажется ли это тебе несправедливым?

Он повернулся и посмотрел на меня прямо. В его глазах не было жалости. Была какая-то страшная, выжженная правда.

- И тебе теперь решать, Анна. Или сгореть в этом страдании, превратиться в пепел и развеяться вслед за ним. И оставить двоих детей сиротами при живой матери. Или… нести это. Каждый день. Просто нести. Потому что они - живы. И ты - жива. А мертвые - они мертвые. У них все позади. Это придется принять, или бы просто не справишься…

Это было жестоко. Бесчеловечно. Это срывало последние покровы с моего горя, обнажая его эгоистичную, пожирающую суть. Во мне вскипела ярость. Чистая, первобытная.

- Как ты смеешь?! - прошипела я, и голос, хриплый от неиспользования, сорвался на крик. - Как ты смеешь говорить такое?! Ты не знаешь, каково это! Ты не чувствуешь этой дыры! Она везде! В воздухе, в еде, в моей коже! Я не могу дышать без него! Понимаешь? Не могу! Он был моим смыслом, Марк! Илья- мой единственный мужчина! Единственный! Понимаешь смысл этого слова?! Тебе не понять! Ты убежденный холостяк и гуляка, как Илья всегда говорил. Несемейный человек, кот, гуляющий сам по себе…

Я замахнулась и ударила его кулаком в грудь в сердцах. Снова. И снова… Он даже не пошатнулся. Просто сидел и принимал эти жалкие, беспомощные удары моего отчаяния. Я ведь не его била, я себя била… Свою слабость, свою жалкость… Я била, пока не кончились силы, и тогда просто рухнула вперед, уткнувшись лбом в его плечо. И наконец, наконец пришли слезы. Не тихие, а выворачивающие наизнанку рыдания, от которых тряслось все тело, которые рвались из горла диким, нечеловеческим воем. Я плакала за все дни молчания, за всю накопленную боль, за несправедливость мира, за свое бессилие.

И он держал меня. Крепко. Так крепко, что казалось, сломает ребра. Не гладил по голове, не утешал словами. Он просто был этим якорем, удерживающим меня в шторме, не дающим разбиться о камни собственного отчаяния. Я рыдала, и мои слезы впитывались в ткань его куртки, а он молчал, прижав свою щеку к моим волосам.

Когда истерика выдохлась, осталась только дрожь - мелкая, неконтролируемая, как у раненого зверька. Я все еще сидела, прижавшись к нему, не в силах оторваться от этого единственного источника тепла во всей вселенной.

- Я… я не знаю, как жить дальше, - прошептала я в куртку, голос был измотан до дыр.- Я не была к этому готова, я… Лучше бы он ушел к другой, изменил, предал… Но не… вот это вот всё…

- Пока - не надо знать, - ответил он, и его голос прозвучал прямо над моим ухом, низкий и усталый. - Просто дыши. Сейчас. Вдох. Выдох. Вот и вся жизнь. Один вдох за раз. Я буду следить, чтобы ты не забывала...

По наитию, как маленькая, сделала этот вдох. Чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, как грудь поднимается и опускается. Это был первый шаг. Не в будущее. В настоящее. В следующий момент.

На обратном пути он впервые взял мою руку в свою. Не за локоть, а просто обхватил ладонью мою холодную, беспомощную кисть. И так мы шли - он, твердый и незыблемый, как скала, и я, шатающаяся, но уже не падающая. В его прикосновении не было ничего личного, ничего романтичного. Была просто констатация факта: «Ты не одна. Я здесь. Я никуда не уйду».

Я знаю, что Марк был рядом, потому что порядочный человек. Данька был его крестником, именно Марк стал единоличным владельцем бизнеса после гибели мужа и он, конечно же, отчислял нам немалые деньги. Просто порядочность. Вот такая чистая, бескорыстная и искренняя. Он мог бы и дальше жить в свое удовольствие, развлекаться и тусоваться где-нибудь на Бали, будучи не обремененным никакими тяготами, но он был рядом. Как настоящий мужчина. Пока мне это было нужно…

Мы вернулись домой и словно бы нарочно за окном начался такой ливень с ураганом, что я категорически запретила Марку ехать в город. Постелила ему в гостиной. А когда укладывала детей вечером, Даня обнял меня за шею и спросил: «Мама, а дядя Марк теперь будет жить с нами?» Я замерла. А Лика добавила, уткнувшись мне в бок: «Он сказал, что если нам будет страшно, он расскажет про папины приключения. Он много знает»…

Я посмотрела в приоткрытую дверь гостиной. Марк сидел на том самом диване, где мы с Ильей смотрели кино по субботам. Он что-то читал на телефоне, и свет экрана освещал его сосредоточенное, усталое лицо. Он не пытался занять чужое место. Он просто… занимал опустевшую территорию, охраняя ее от полного запустения. Помогал жить дальше ради детей…

Лед тронулся. Не потому, что пришла весна. Хотя и это тоже- вчера в окно, среди еще пока голых черных веток деревьев в саду я увидела сидящих стайками черных грачей. Но моя весна наступила, потому, что рядом горел костер - грубый, дымный, неяркий, но дающий такое живительное, такое необходимое тепло… И я, замерзающая насмерть, инстинктивно тянулась к нему, еще не понимая, что это пламя может не только согревать, но и обжигать.

Глава 8

Спустя год и три месяца

ИЛЬЯ

-Бл, Светка, ты совсем конченая?! Что тут сложного, а?! Нажать две кнопки не можешь?! Почему каждый раз, когда я прошу тебя принести мне кофе из кофемашины ты приносишь мне какую-то пыль эфипоских дорог?!- не выдержал, заорал так, что гланды задрожали.

Бесила. Как же эта дура меня бесила…

Когда-то давно в студенчестве я случайно наткнулся «В контакте» на какое-то нуарно-концептуальное кино с любительским переводом родом из Тая. Оно рассказывало драматическую легенду о двух любовниках, которых не ждал счастливый конец… Она была женой старого императора, он – молодым и красивым стражником. Их страсть стала столь сильной, что скрывать ее уже не получалось. И тогда неверная императрица приняла решение… выбрать чувства и бежать со своим молодым любимым. Правитель их поймал и… не стал разлучать. Напротив, в наказание он сковал их руки в кандалы. Запаял так, что никакая сила не могла рассоединить кисти. Им пришлось жить так… Связанными, вынужденными делить не только одну постель, но и каждый шаг, каждую бытовую и личную нужду… Знаете, чем закончилась эта история? Любовники возненавидели друг друга и каждый пытался убить другого, чтобы только избавиться от этой обреченной связи…

Ужасно, но я сейчас, как никогда, понимал ощущения тех героев, мораль этой жуткой по своему наполнению истории. Здесь, в тропическом климате Бали, я словно бы сам был тем несчастным любовником, обреченным Императором на вечный союз с той, от которой меня начало воротить…

Да, именно. Та самая императрица. Шальная, епт. Только вместо шелковых одежд – потрепанный бикини из Алика, который уже выцвел на солнце, а вместо тронного зала – эта конура в Убуде, пахнущая плесенью и дешевым благовонием. А еще вместо кандалов – кредитка, которую она успела привязать к моему счету, пока я умилялся ее «независимости».

Баловался, бл... Думал, я обрету тут свободу... Думал, буду как в клипе: я – продюсер усталый, она – тело молодое, кокосы, закаты, потрахаться под шум океана. Ан нет. Океан оказался грязным у берега, закаты – одинаковыми, а тело молодое через три дня начало источать скуку смертельную. Оказалось, что кроме как позировать непонятно для чего в ста тысячах ракурсов и ныть, Светка пуста. Да, именно. Я нашел ей определение. Выпитая пластиковая бутылка. Та, что на два литра- с пузцом и боками, которые раньше меня заводили, хотелось подержаться, а теперь…

А теперь я сижу тут, в этом тропическом аду, и понимаю, что мой личный стражник – это она. Привязанная ко мне намертво через общий грех, общую ложь жене и общий, прости господи, бассейн с комарами. И ненавижу я ее уже не за дешевый кофе. А за то, что она есть живое, дышащее напоминание о моей же глупости. О том, что я, сорокалетний дурак, променял тихий домашний уют на шумный, липкий ад и по цене втридорога. И убить нельзя – проблемы будут. И сбежать – некуда. Остается только срываться на нее из-за кофемашины, как последний быдлан, и мечтать о единственном в мире наслаждении – молчании. О том, чтобы это надутое губками тело исчезло, оставив меня одного гнить в этой преисподне.

Я смотрел на эту непородистую, примитивную, мелкую по духу женщину- и просто не понимал, как я вообще мог на это клюнуть… Даже на раз. Даже по приколу и или по пьяни… Ее недостатки, которые раньше казались пикантными, превратились в пытку. Ее глупость, которая раньше казалась забавной, теперь била по мозгам, как тупой молот. Ее речь, состоящая из мата и слов-паразитов, ее представление о мире как о большой деревне, где все «кумовья» и «барыги» – это было пыткой для человека, привыкшего к интеллектуальным беседам с Аней, статусными друзьями и партнерами. Бытовой ад, который я раньше воспринимал как простоту, добивал и вводил в отчаяние – пережаренная картошка, сигаретный пепел в моей тарелке, немытые носки, которые она вечно разбрасывала по неубранной квартире. Ее тело, которое я когда-то жаждал, теперь казалось рыхлым, неопрятным, пахнущим потом и дешевой химией.

Она перестала быть моим освобождением. Она стала тюремной баландой. И я начал ее ненавидеть. Ненавидеть за каждый ее вздох, за отталкивающие меня привычки – хлюпающий нос, тупое хихиканье над глупыми сериалами и телешоу. Ненавидеть за то, что она – живое напоминание о моей чудовищной, идиотской ошибке.