Измена. Новая жизнь

Он улыбается в ответ, и на секунду мне кажется, что все в порядке. Что резинка в кармане – случайность, что командировки – работа, что телефон экраном вниз – просто привычка.

Пицца приезжает через сорок минут. Мы едим, разговариваем о пустяках – о погоде, о ремонте в ванной, о том, что Кириллу пора переводить деньги на съемную квартиру. Все как всегда. Но когда Андрей уходит в душ, я снова открываю его пиджак, висящий в прихожей. Засовываю руку в карман. Резинка на месте. Я не вынимаю ее. Просто трогаю пальцами, убеждаюсь, что она там. Потом убираю руку, закрываю шкаф, иду в спальню.

Ночью я лежу с открытыми глазами, слушаю дыхание Андрея. Он спит спокойно, глубоко. Я смотрю в потолок и думаю о том, что завтра у меня будет новый день. И я сделаю то, что должна. Я узнаю правду.

Глава 4

Я просыпаюсь от того, что Андрей встает с кровати. Половина седьмого утра, за окном еще серо, мартовский рассвет только намечается бледной полосой на горизонте. Я не подаю виду, что не сплю, прикрываю глаза, дышу ровно, как человек, который еще во сне. Андрей двигается по комнате бесшумно, но я слышу каждый шорох. Шаги босых ног по ковру. Скрежет молнии на спортивной сумке. Тихий скрип дверцы шкафа. Он собирается на пробежку так же, как каждое утро. Или нет? В последнее время у него появилась привычка бегать по утрам даже в выходные, даже когда на улице моросит дождь. Раньше он терпеть не мог бег. Говорил, что колени болят, что это скучно, что лучше плавание.

Я жду, когда дверь спальни закроется, открываю глаза. В комнате сумрачно, Андрей оставил шторы задернутыми. Я слышу, как он спускается по лестнице, потом хлопает входная дверь. Встаю, подхожу к окну, раздвигаю штору. Андрей выходит из дома, поправляет наушники, делает разминку, наклоны, выпады, повороты корпуса. Все правильно, все по инструкции, которую он вычитал в интернете, когда решил «привести себя в форму». Три месяца назад это случилось. Резко. Без объяснений.

Я смотрю, как он бежит по дорожке в сторону парка. Спина прямая, шаг пружинистый. Он не оборачивается. Ни разу за эти три месяца он не обернулся, не посмотрел на окна спальни, не помахал мне. Раньше, когда дети были маленькими, он всегда оборачивался. Махал рукой, посылал воздушный поцелуй, показывал, что думает о нас.

Теперь он бежит, не оборачиваясь.

Я отхожу от окна, иду в ванную. Включаю воду, смотрю на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами залегли тени. Я почти не спала эту ночь. Каштановые волосы растрепались, одна прядь выбилась из прически и торчит в сторону, как антенна. Я смотрю на эту прядь и думаю: после сорока лет женщины либо становятся мудрыми и спокойными, либо сходят с ума от осознания, что молодость ушла. Я пока не знаю, к какой категории отношусь.

Умываюсь холодной водой, чищу зубы, собираю волосы в высокий хвост. Сегодня я решила: я узнаю правду. Не буду сидеть в неведении, не буду гадать на кофейной гуще. Я возьму телефон Андрея и посмотрю. Это грязно? Да. Это низко? Наверное. Но жить с постоянным подозрением, которое разъедает меня изнутри, хуже, чем узнать правду, какой бы она ни оказалась.

Я спускаюсь на кухню, ставлю чайник. Пока вода греется, открываю ноутбук, проверяю почту. Ничего важного – рассылка, приглашение на книжную ярмарку, спам. Закрываю. Чайник выключается. Я завариваю себе зеленый чай с жасмином, сажусь за стол. В доме тихо. Такая тишина раньше меня пугала, я включала телевизор или музыку, чтобы заполнить пустоту. Сейчас я не включаю ничего. Пустота больше не пугает.

Пью чай, смотрю в окно. За стеклом медленно светает, деревья в саду проступают из темноты, покрытые остатками прошлогодней листвы и набухшими почками. Скоро весна. Я всегда любила весну – время, когда все оживает, начинает цвести, пахнуть. Сейчас мне кажется, что весна не наступит никогда. Или наступит, но я ее не замечу.

Телефон на столе вибрирует. Света. Я беру трубку.

– Мам, привет, – голос у дочери усталый, но спокойный. Она, кажется, взяла себя в руки.

– Привет, родная. Как ты?

– Нормально. Спала сегодня нормально. Денис звонил вчера вечером.

Я напрягаюсь, делаю глоток чая.

– И что сказал?

– Сказал, что хочет вернуться. Что погорячился. Что любит меня.

– А ты?

Света молчит несколько секунд.

– Я не знаю, мам. Я ему не верю. Как можно верить человеку, который врал тебе полгода?

Полгода. У Дениса кто-то есть полгода. Или был. Я закрываю глаза, чувствую, как слова дочери отзываются во мне глухой болью.

– Света, ты имеешь право не верить. Имеешь право злиться. Имеешь право не прощать.

– А если я его прощу? – голос дочери становится тихим, почти шепотом. – Если я скажу «возвращайся», а сама буду каждую минуту думать: а где он, с кем он, что делает? Я так жить не хочу, мам.

– Правильно не хочешь.

– Но я его люблю. Глупо, да? Он меня предал, а я его люблю.

– Не глупо. Это нормально. Любовь не выключается по щелчку.

Света всхлипывает. Я слышу, как она пытается сдержать слезы, как дыхание сбивается.

– Мам, а как ты простила бы папу? Если бы он... ну, если бы?

Я замираю. Чашка с чаем застывает в руке. Вопрос дочери бьет точно в цель. Она всегда умела чувствовать то, о чем я молчу.

– Свет, с папой все хорошо, – говорю я, но голос звучит неубедительно даже для меня.

– Мам, не ври мне. Я не маленькая. Я видела, как ты на него смотрела в последний раз, когда мы приезжали. Как на чужого.

Я ставлю чашку на стол. Руки начинают дрожать.

– Света, давай не сейчас.

– Мам, я хочу, чтобы ты была честна со мной. Ты всегда учила меня честности.

Я закрываю глаза. Вдох. Выдох.

– Я не знаю, – говорю я наконец. – Я не знаю, простила бы я или нет. Потому что пока не знаю наверняка.

– Думаешь, у него кто-то есть?

– Думаю, что да. Но не уверена.

– А если узнаешь? Если окажется правда?

Я смотрю в окно. Солнце уже поднялось, лучи пробиваются сквозь облака, ложатся на стол золотистыми пятнами.

– Тогда буду решать, – отвечаю я.

– Мам, ты сильная. Ты справишься. Что бы ни случилось.

– И ты справишься, Света. Мы справимся.

Мы прощаемся, я кладу трубку. Чай остыл, я не допиваю. Сижу за столом, смотрю на солнечные блики, думаю о том, что моя дочь, у которой рушится брак, утешает меня. Это неправильно. Должно быть наоборот. Но в жизни часто все наоборот – дети учат родителей быть сильными.

Я встаю, убираю чашку в посудомойку. Поднимаюсь наверх, иду в спальню. Андрей еще не вернулся с пробежки, значит, у меня есть время. Подхожу к его тумбочке. Телефон лежит на зарядке, экраном вверх. Я смотрю на него, и сердце колотится так сильно, что, кажется, его слышно во всем доме.

«Не делай этого», – шепчет внутренний голос. – «Ты не имеешь права. Это личное пространство. Доверие. Если он узнает, что ты лазила в его телефон, он никогда тебе не простит».

«А он простил бы мне, если бы я узнала, что он мне изменяет?» – отвечаю я себе же.

Я беру телефон. Экран загорается, просит пароль. Андрей никогда не ставил пароль на телефон. Раньше. Я пробую дату нашей свадьбы. Не подходит. День рождения Светы. Не подходит. День рождения Кирилла. Не подходит. Я ставлю телефон обратно. Пароль сменили. Андрей, который двадцать лет говорил, что ему нечего скрывать, поставил пароль на телефон.

Сажусь на край кровати, смотрю на экран, который снова погас. В моей голове все становится на свои места. Командировки. Телефон экраном вниз. Пароль. Утренние пробежки в любую погоду. Резинка для волос в кармане.

Доказательств нет. Но я уже знаю.

Слышу, как открывается входная дверь. Андрей вернулся. Я быстро встаю, выхожу из спальни, спускаюсь на кухню. Наливаю ему кофе, ставлю на стол. Он заходит на кухню в спортивном костюме, раскрасневшийся, с капельками пота на лбу.

– Привет, – говорит он. – Ты уже встала?

– Да, не спалось.

– Светка звонила? – он садится за стол, берет чашку.

– Да. У них с Денисом проблемы.

Андрей поднимает бровь.

– Какие проблемы?

– Он ей изменяет.

Андрей замирает. Чашка застывает в руке. Я смотрю на его лицо, на то, как меняется выражение глаз, удивление, потом что-то похожее на страх, потом быстрое, слишком быстрое спокойствие.

– Вот козел, – говорит он. – Светка-то как?

– Плохо. Но держится.

– Может, приехать к ней? Поддержать?

– Она сказала, не надо. Сама справится.

Андрей кивает, отпивает кофе. Я смотрю на него и вижу, как он старается не смотреть на меня. Отводит взгляд, разглядывает кружку, столешницу, свои руки.

– Ты как? – спрашивает он.

– Я?

– Ну, переживаешь за Светку.

– Конечно, переживаю. Это моя дочь.

– Я тоже переживаю, – Андрей ставит чашку. – Алл, послушай... Измена – это, конечно, ужасно. Но иногда люди ошибаются. Иногда это не значит, что они разлюбили.

Я смотрю на него в упор.

– Ты это серьезно? Сейчас, когда твоей дочери разбили сердце, ты говоришь, что измена – это просто ошибка?

Андрей отводит взгляд.

– Я не в том смысле. Я к тому, что не надо рубить с плеча. Может, они помирятся. Может, Денис осознал.

– Осознал, что его поймали, – говорю я резче, чем хотела. – Осознал, что удобная жизнь под угрозой. Если бы не узнала Света, он бы и дальше ей изменял.

Андрей молчит. Его лицо становится каменным, непроницаемым.

– Ты чего так завелась? – спрашивает он тихо.

– Я завелась? – я чувствую, как внутри поднимается волна злости, которую я сдерживала слишком долго. – Моя дочь страдает, а ты говоришь мне, что измена – это ошибка? Ты вообще понимаешь, что это предательство? Что это разрушает семью? Что после этого уже никогда не будет как раньше?

– Алла, прекрати, – Андрей встает из-за стола. – Я не говорил, что это нормально. Я сказал, что люди ошибаются. И что возможно прощение.

– Прощение, – повторяю я, и это слово звучит как пощечина. – А ты простил бы меня, если бы я завела любовника?

Андрей смотрит на меня. В его глазах смесь страха и раздражения.

– Ты меня с кем-то путаешь? – говорит он. – Я тебе не изменял, чтобы ты меня прощала.

– Я и не говорю, что изменял, – я сдерживаюсь, делаю шаг назад. – Я просто спрашиваю: простил бы ты?

– Не знаю, – Андрей отворачивается, идет к выходу из кухни. – Я в душ. У меня сегодня важные переговоры.

Он выходит. Я остаюсь на кухне одна, смотрю на его недопитый кофе.

«Я тебе не изменял», – сказал он. Но не посмотрел мне в глаза. И это хуже любого признания.

Глава 5

Я убираю чашку, мою посуду, вытираю стол. Действую механически, потому что, если остановлюсь начну думать. А если начну думать, сорвусь. Пойду к нему в душ, вытащу его из-под воды, заставлю сказать правду. Я не хочу правды. Я хочу, чтобы правды не существовало.

Поднимаюсь наверх, переодеваюсь. Оставаться в этом доме, где каждый угол пропитан ложью, я не могу. Спускаюсь вниз, беру ключи. Андрей все еще в душе, вода шумит за закрытой дверью. Я пишу ему сообщение: «Я уехала по делам. Вернусь вечером».

Не дожидаясь ответа, выхожу из дома.

Машина заводится с пол-оборота. Я выезжаю со двора, поворачиваю на трассу. В голове пустота, которая пугает больше, чем боль. Боль – это хотя бы чувство. А пустота – это когда внутри ничего не осталось. Ни любви, ни ненависти, ни надежды. Еду и думаю о том, что сегодня я сделаю то, что должна была сделать раньше. Я найду доказательства. Не для того, чтобы предъявить Андрею. Для себя. Чтобы перестать сходить с ума от неизвестности.

Сворачиваю на парковку у торгового центра. Того самого, где вчера покупала продукты. Сегодня я здесь не за продуктами. Я захожу в салон связи, покупаю диктофон. Маленький, незаметный, с хорошей чувствительностью. Продавец – молодой парень с бейджиком «Павел» упаковывает покупку, спрашивает:

– Для лекций?

– Для себя, – отвечаю я.

Выхожу из магазина, кладу диктофон в сумку. Чувствую себя шпионкой в собственном браке. Грязно, стыдно, но выбора нет. Я больше не могу гадать. Я хочу знать.

Сажусь в машину, завожу двигатель. Мысли возвращаются к Андрею, к его словам: «Люди ошибаются. Возможно прощение». Может, он прав? Может, я слишком жестока? Может, простить легче, чем разрушить больше двадцати лет жизни?

Я останавливаюсь на красный свет. Смотрю на пешеходов, переходящих дорогу. Молодая пара держится за руки, мужчина что-то говорит женщине, она смеется, запрокидывает голову. Они счастливы. Им не приходит в голову, что через двадцать лет они могут сидеть на разных концах стола и говорить о погоде, потому что говорить о главном страшно.

Загорается зеленый. Я нажимаю на газ. Я возвращаюсь домой около четырех часов дня. Андрея нет. На кухонном столе записка его рукой: «Уехал по делам. Вернусь поздно. Не жди». Три слова, которые я читаю каждый день, и каждый раз они режут по-новому. Раньше я думала: «Бедный муж, много работает». Теперь я думаю: «Куда ты на самом деле уехал?»

Кладу сумку на стул, достаю диктофон. Маленькая черная коробочка помещается на ладони, почти невесомая. Инструкция простая – нажать кнопку, и устройство начнет записывать все, что происходит вокруг. Четыре часа работы от одного заряда. Этого хватит.

Я поднимаюсь наверх, захожу в кабинет Андрея. Здесь все по-мужски строго. Темная мебель, компьютер с двумя мониторами, кожаное кресло. На столе органайзер с ручками, стопка бумаг, фотография нашей семьи, сделанная пять лет назад на море. Я смотрю на эту фотографию. Мы там улыбаемся, обнимаемся, дети смеются. Я тогда не знала, что через пять лет буду прятать диктофон в кабинете мужа.

Оглядываюсь, ищу место, где диктофон не заметят. Под столом? Нет, Андрей часто закидывает ногу на ногу, может задеть ногой. На полке за книгами? Хорошо, но запись будет глухой. На подоконнике за шторой? Тоже вариант. Я выбираю место на полке за книгами. Диктофон не видно, но звук проходит нормально.

Креплю устройство с помощью маленького магнита, который шел в комплекте. Включаю запись. Красный огонек мигает, потом гаснет. Диктофон работает в скрытом режиме. Я выдыхаю, выхожу из кабинета, закрываю дверь. Чувствую себя предательницей. Не перед Андреем – перед собой. Я не та женщина, которая ставит жучки в доме.

Спускаюсь на кухню, наливаю себе стакан воды. Пью маленькими глотками, смотрю в окно. За стеклом медленно темнеет, облака затягивают небо. По прогнозу дождь к ночи.

Телефон звонит. Ольга.

– Привет, подруга. Как ты?

– Жива, – отвечаю я.

– Только жива? Это уже прогресс. Я звонила узнать, что с тобой. Ты вчера пропала.

– Оль, я купила диктофон.

Молчание. Ольга молчит так долго, что я смотрю на экран не оборвалась ли связь.

– Зачем? – спрашивает она наконец.

– Хочу записать разговоры Андрея. Понять, с кем он говорит, когда меня нет.

– Алла, это уже паранойя.

– Это не паранойя, – говорю я, и голос мой звучит тверже, чем я чувствую. – Он поставил пароль на телефон. Он уходит на пробежки в любую погоду. Он смотрит на меня как на чужую. Я должна знать.

– А если узнаешь? Если подтвердится, что у него кто-то есть? Что тогда?

Я делаю глоток воды.

– Тогда буду решать.

– Ты это уже говорила. Конкретнее.

– Оль, я не знаю конкретно. Я не могу сейчас думать о том, что будет завтра. Я просто хочу перестать сходить с ума от неизвестности.

– Ладно, – Ольга вздыхает. – Ты сильная, Алл. Ты справишься. Но диктофон – это опасно. Если Андрей узнает, он тебя никогда не простит.

– А я его прощу, если узнаю правду? – я усмехаюсь. – Мы обе знаем ответ.

– Не знаю. Ты умеешь прощать.

– Я умела. До сегодняшнего дня.

Мы прощаемся. Я кладу телефон, смотрю на потолок. В доме тихо, только холодильник гудит где-то на кухне. Этот гул раздражает – ровный, монотонный, как пульс больного.

Я поднимаюсь в спальню, ложусь на кровать, смотрю в потолок. Мысли путаются, перебивают друг друга. Андрей. Света. Денис. Диктофон в кабинете. Резинка для волос. Пароль на телефоне.

Закрываю глаза, пытаюсь уснуть, но сон не идет. В голове прокручиваются сцены из нашей жизни. Первое свидание – он пришел с букетом красных роз, я уложила волосы на одну сторону, накрасила губы яркой помадой. Он сказал: «Вы прекрасны». Я ответила: «Вы мне льстите». Он улыбнулся: «Я никогда не лгу».

Теперь я знаю, что это неправда. Он лжет. Каждый день. Каждую минуту.

Я открываю глаза, сажусь на кровати. Больше не могу лежать. Встаю, иду на кухню, включаю чайник. Достаю чашку, пакетик с ромашкой от нервов. Завариваю чай, сажусь за стол.

Телефон вибрирует. Сообщение от Андрея: «Задержусь. Не жди ужина».

Я смотрю на экран. Пишу: «Хорошо».

Кладу телефон, отодвигаю чашку. Чай остывает, я не пью. Встаю, иду в гостиную, включаю телевизор. На экране какая-то комедия, люди смеются, играют в счастье. Я выключаю звук, оставляю только картинку. Танцующие пары, солнечный пляж, голубые волны. Все такое яркое, такое ненастоящее.

Сажусь на диван, поджимаю ноги под себя. Смотрю на немую картинку и думаю о том, что моя жизнь превратилась в немое кино. Я вижу движения, но не слышу слов. Или слышу, но они ничего не значат.

Время тянется медленно. Каждая минута кажется часом. Я проверяю телефон – Андрей не пишет. Я проверяю диктофон мысленно, потому что бояться подняться в кабинет и проверить его физически, вдруг Андрей вернулся раньше и нашел.

В десять вечера я слышу звук открывающейся двери. Сердце ухает вниз, потом подскакивает к горлу. Я выключаю телевизор, сижу на диване, смотрю в сторону прихожей. Андрей заходит в гостиную. Усталый, с опущенными плечами, с темными кругами под глазами.

– Ты не спишь? – спрашивает он.

– Ждала тебя.

– Я же сказал, не жди.

– Все равно ждала.

Он садится в кресло напротив, смотрит на меня. В его взгляде усталость и что-то еще. То, что я не могу прочитать.

– Тяжелый день, – говорит он.

– Расскажешь? – спрашиваю его.

– Не о чем рассказывать. Работа, бумаги, переговоры.

– С кем переговоры?

Андрей смотрит на меня. В его глазах мелькает подозрение.

– С клиентами. Ты не знаешь их.

– Может, знаю. Назови имя.

– Алла, – в его голосе появляется раздражение. – Что за допрос? Я устал, хочу принять душ и лечь спать.

Он встает, направляется к выходу из гостиной.

– Андрей, – окликаю я.

Он останавливается, не оборачивается.

– Что?

– Ты меня любишь?

Молчание. Долгое, тягучее, как патока. Андрей стоит ко мне спиной, его плечи напряжены.

– Люблю, – говорит он наконец. – Ты же знаешь.

– Я ничего не знаю, – отвечаю я.

Он оборачивается. Смотрит на меня странным взглядом – смесь вины, усталости и еще чего-то, что я принимаю за жалость.

– Алл, у тебя стресс. Светка, ее проблемы. Ты накручиваешь себя.

– Накручиваю?

– Да. Все нормально. Мы нормально живем.

Я смотрю на него и понимаю: он прав. Мы нормально живем. Нормально, значит, без скандалов. Нормально, значит, не бьем посуду. Нормально, значит, спим в одной кровати, но не касаемся друг друга. Нормально, значит, медленно умираем, но соблюдаем приличия.

– Иди в душ, – говорю я. – Ты прав, я накручиваю.

Андрей кивает, выходит. Я слышу, как он поднимается по лестнице, как открывается дверь в спальню, как шумит вода. Сижу на диване, смотрю на пустой экран телевизора. В голове стучит одна мысль: диктофон. Он там, в кабинете, записывает тишину.

Я поднимаюсь наверх, прохожу мимо спальни, где Андрей в душе. Открываю дверь кабинета, замираю. В комнате темно, только свет из коридора падает на пол. Я подхожу к полке за книгами, нащупываю диктофон. Отключаю запись. Выхожу из кабинета, закрываю дверь. Спускаюсь вниз, сажусь на кухне. Достаю наушники, подключаю к диктофону, нажимаю воспроизведение.

Тишина. Потом шаги. Мои. Я выключаю, перематываю вперед. Снова тишина. Потом звук открывающейся двери. Андрей вернулся. Я слышу его шаги, тяжелые, усталые. Он проходит в кабинет? Нет, шаги удаляются, он пошел в спальню. Я слушаю дальше. Тишина. Потом голос Андрея. Говорит по телефону.

– Я дома. Да, уже. Нет, не спрашивала. Кажется, она что-то подозревает.

Я замираю, сердце перестает биться на секунду, потом начинает колотиться с бешеной силой.

Голос Андрея продолжает:

– Завтра приеду. Обязательно. Я тебе обещал. Да, я помню про анализы. Все будет хорошо, ты только не переживай.

Пауза. Он слушает собеседницу.

– Я тоже скучаю. Очень. Спи, я завтра утром заеду.

Клик, он положил трубку.

Я сижу, не двигаясь. Наушники выпадают из ушей, диктофон скользит по столу. Я смотрю на него, на эту маленькую черную коробочку, которая только что разрушила все, во что я пыталась верить.

«Я тебе обещал». «Я тоже скучаю». «Завтра утром заеду».

Андрей говорит это не мне. Не Свете. Не матери, которая умерла пять лет назад. Другой женщине. Я встаю, подхожу к раковине. Меня тошнит, но тошнота не физическая, это душа выворачивается наизнанку. Я открываю кран, брызгаю холодной водой в лицо. Смотрю на себя в зеркало над раковиной. Волосы растрепались, глаза красные, на щеках слезы, которых я не заметила. В зеркале на меня смотрит чужая женщина. Обманутая жена. Женщина, которую предали.

Глава 6

Я вытираю лицо полотенцем, глубоко дыша. Спокойно. Нужно сохранять спокойствие. Я включаю диктофон снова, перематываю на начало разговора. Слушаю еще раз. И еще. Голос Андрея звучит мягко, нежно. Так он говорил со мной в первые годы брака. Теперь этот голос принадлежит не мне. Записываю на телефон дату, время, ключевые фразы. Собираю доказательства, как улики. В голове прокручиваются варианты – устроить скандал, выставить его вещи на крыльцо, позвонить той женщине и сказать, что он женат.

Но я не делаю ничего. Сижу на кухне, сжимаю в руке диктофон, и чувствую, как внутри меня что-то ломается. Не сердце, сердце болит уже давно. Ломается иллюзия. Та самая, на которой я держалась двадцать пять лет.

Андрей спускается вниз, в пижаме, с мокрыми волосами.

– Ты чего не спишь? – спрашивает он, заходя на кухню.

Я смотрю на него. Вижу его лицо знакомое, родное, любимое. Но теперь я вижу и другое – лицо человека, который врет мне каждый день.

– Уснуть не могу, – говорю я.

– Голова болит? Дать таблетку?

Он заботливый. Всегда заботливый, когда возвращается поздно. Раньше я думала, это от усталости. Теперь я понимаю, это от чувства вины.

– Не надо, – отвечаю я. – Иди, я скоро приду.

Он кивает, подходит ко мне, целует в макушку. Я не отстраняюсь, не отворачиваюсь. Позволяю поцеловать себя, чувствую его губы на своих волосах.

– Спокойной ночи, – говорит он.

– Спокойной ночи.

Он уходит. Я слышу, как поднимается по лестнице, как скрипит кровать наверху. Я сижу на кухне одна, смотрю на диктофон. Думаю о том, что завтра Андрей поедет к ней. «Завтра утром заеду», – сказал он. Заедет. К женщине, по которой скучает. К той, которая носит резинки для волос. Я могла бы проследить за ним. Узнать, где она живет. Увидеть ее лицо.

Но я не хочу. Не сейчас. Сейчас я хочу только одного – не сойти с ума.

Убираю диктофон в сумку. Встаю, мою чашку, вытираю стол. Поднимаюсь наверх, ложусь рядом с Андреем. Он уже спит, дыхание ровное, глубокое. Я лежу на спине, смотрю в потолок, и слезы текут по щекам беззвучно, потому что плакать в голос значит признать, что все кончено, а я еще не готова признавать.

Засыпаю под утро, когда за окном начинает светать. Мне снятся розы красные, свежие, с каплями росы на лепестках. Я держу их в руках, но шипы впиваются в ладони, идет кровь. Я пытаюсь бросить цветы, но не могу. Руки не разжимаются. Просыпаюсь от звука будильника. Андрея рядом нет, он уже встал. Я смотрю на часы: половина седьмого. Он ушел на пробежку? Или к ней?

Я встаю, подхожу к окну. Машина Андрея стоит на месте. Значит, он побежал. Я выдыхаю непонятно, с облегчением или с разочарованием. Спускаюсь на кухню, завариваю кофе. Пью, смотрю в окно. Солнце встает, золотит деревья. Новый день начинается, а я не знаю, как его прожить. Через час возвращается Андрей. Красный, потный, с бутылкой воды в руке.

– Привет, – говорит он. – Ты рано.

– Не спалось.

– Опять?

– Опять.

Он пьет воду, вытирает лицо полотенцем.

– Я сегодня поеду на объект. Вернусь к вечеру.

– Какой объект?

– Загородный. Клиент просил лично присутствовать на замерах.

Я смотрю на него. Вру. Все вру. От первого до последнего слова.

– Хорошо, – говорю я. – Будь осторожен.

Он кивает, уходит в душ. Я сижу на кухне, сжимаю кружку так, что костяшки белеют. Через полчаса Андрей выходит из дома. Я смотрю в окно, как он садится в машину, заводит двигатель, выезжает со двора. Я жду пять минут. Потом беру ключи, сумку, диктофон. Выхожу из дома, сажусь в свою машину. Еду за ним на расстоянии. Держусь сзади, пропускаю между нами две-три машины, чтобы он не заметил в зеркалах мой серебристый седан. Андрей сворачивает на трассу, ведущую в область. Я следую за ним, чувствуя, как внутри нарастает липкий страх.