Мухоловка для ловца

Анастасия Балута

Мухоловка для ловца

Глава

Пролог

Есть такое хорошее русское выражение: «Мне всё фиолетово». И любой русский знает, что оно означает: мне всё равно, на всё наплевать. На начальника, который выносит мозг на работе. На родных, которые дома пилят душу тупой циркуляркой. На сам дом, где жрать нечего, в холодильнике — трупик суицидной мыши, в комнатах такой бардак, что Авгий нервно курит в углу. Наплевать на погоду, которая вечно не та. На кризис в стране. На мужиков, которые все козлы, или на женщин, которые, соответственно, меркантильные козы драные. Короче — на всё.

Только вот не понятно, при чём тут приятный фиолетовый цвет. По шкале эмоциональных состояний, которую разработал американский психолог и врач Макс Люшер, фиолетовый — цвет баланса, гармонии и трансформации. Это цвет соединения противоположностей, цвет магов и поэтов, цвет тех, кто стоит одной ногой в этом мире, а другой — в ином. На языке цвета «мне всё фиолетово» означает: «Пусть вокруг всё плохо, а мне спокойно. Я вне этого. Я над этим».

А вот когда вокруг всё плохо и мне тоже плохо — тогда всё черно. И это тоже понятно. Чёрный — цвет конца, пустоты, непроглядной тьмы, в которой не разглядеть собственных рук. «Чёрная тоска», «чёрная зависть», «чёрным-черно» — язык не врёт. Он чувствует цвет, даже когда мы не думаем об этом.

А если вокруг всё никак, потому что внутри пустота? Какой тогда подойдёт цвет?

Наверное, серый.

Женщина, которой было около тридцати, в простой, но явно очень дорогой одежде, шла ранним утром по Патриаршему мосту, что соединяет набережную с храмом. Июньское утро было нежным, свежим, тем самым утром зарождающегося лета, которое порадовало бы душу любого скептика. Оно было щедро раскрашено всей палитрой московского лета в самые разные цвета: белые и розовые грозди ещё не отцветшей сирени, изумрудная зелень листвы, золотые отблески солнца на воде Москвы-реки, голубая бездна неба, в которой плыли редкие облака, словно забытые письма.

Но для неё всё это было серым.

Серым. Без вариантов. Без полутонов. Без надежды.

Рядом с мостом возвышался величественный Храм Христа Спасителя. Храм этот тоже испил свою чашу страданий. Его начали строить в честь победы над Наполеоном — как памятник народной вере и благодарности. Его возводили почти полвека, вкладывая в белый камень не только мастерство, но и надежду. А потом, в 1931 году, его взорвали. До основания. От стен остались только обломки, от куполов — лишь воспоминания. На его месте вырыли огромную яму и залили её водой — так появился бассейн «Москва», самый большой в Советском Союзе, где люди плавали в холодной воде, не зная, что под ними покоится прах поруганного храма. Казалось, что всё кончено. Что память уничтожена. Что святое место навсегда останется просто ямой с водой. Но время шло. И в 1990-е годы храм начали восстанавливать. Камень за камнем, кирпич за кирпичом. И четверть века назад он снова поднялся к небу — белый, сияющий, золотоглавый, словно ничего и не было. И теперь храм гордо сверкал золотом куполов, своим названием утверждая, что может спасти каждого, кто придёт к Нему.

Женщина, идущая по мосту, как и большинство русских, не была сильно верующей. Она не соблюдала все каноны, но была крещёной, знала пару молитв, иногда заходила в церковь — особенно по большим праздникам. Но сейчас ей казалось, что слова молитв пусты, ничто её не спасёт, а золото куполов и белизна стен огромного храма — всё сливалось в тот же неизменный серый цвет. Она не могла вспомнить, когда в последний раз видела цвета. Она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала что-то, кроме тянущей, вязкой пустоты в груди.

Она остановилась на середине моста. Утро было уже не раннее — на часах было около восьми, — но прохожих на мосту почему-то не было. Или она их не видела, отгороженная от них всё тем же серым коконом, который рос вокруг неё с каждым днём, с каждым часом. Она перегнулась через перила и посмотрела на воду. Вода в реке была серой — тёмно-серой бездной, которая манила и звала. Не злобно, не требовательно, а так, как манит сон, когда ты уже почти проваливаешься в него, чувствуя, как тело становится лёгким и ненужным. Ей казалось, что вода тихо шепчет её имя — не как угрозу, а как обещание тишины.

Она была не из бедных. Выше среднего класса. Но богатые, как известно, тоже плачут. Однако она уже не плакала. То, что она переживала сейчас, не было горем в привычном смысле: никто не умер, она не погрязла в кредитах, и коллекторы не грозили отнять её ненужную ей самой жизнь. То, что привело её в этот час к перилам моста, была просто тоска от неразделённой любви. Но это чувство выпило всю её душу. Захватило все мысли. Убило все другие чувства, сделав мир серым, как вода в Москве-реке, и теперь камнем тянуло её вниз.

Женщина постояла так несколько минут. Может, десять. Может, двадцать. Время перестало иметь значение. А потом к ней подошли двое мужчин в чёрных костюмах — крупные, с внимательными, ничего не выражающими лицами. Один из них сказал негромко, но твёрдо: «Поехали. Отец ждёт». Она подняла на них глаза, в которых не было ни страха, ни удивления. Только пустота. Словно их приход был для неё таким же серым, как и всё остальное. Она пошла с ними, не сопротивляясь. Потому что у неё не осталось ни слёз, ни ярости. Даже желания броситься вниз уже не было — оно ушло, как утренний порыв ветра, оставив после себя лишь слабый холодок где-то под рёбрами. Был какой-то порыв, в самом начале, прекратить всё это. Закончить. Но он быстро растаял, как туман над водой. И осталось только серое, тягучее, бесконечное ничто. Не «пятьдесят оттенков» скандального фильма. Просто — СЕРО. Тот цвет, в котором нет ни боли, ни надежды. Только отсутствие всего.

Её увели. Двое мужчин сопровождали её, поддерживая под локти, словно она не могла идти сама, но на самом деле она могла. Она просто не хотела. Впереди была жизнь. Серая. Бесконечная.

Глава первая

Правильное питание - вещь необходимая, модная и безусловно полезная. Нужна она всем, кто следит за своей фигурой, шкалой давления, уровнем холестерина и сахара в крови. Обычно к правильному питанию приходят уже после сорока, когда здоровье начинает давать сбои, а жить хочется ещё о-го-го. Но современная правильная молодёжь возвела ПП уже в систему. А члены секты красивого тела вообще в культ, где во главе пирамиды стоит чистый протеин, а углеводы преданы анафеме. Здесь каждый кусок хлеба – грех, каждая ложка сахара – падение. Им не понять, что есть вещи важнее калорий и показателей BMI.

Однако любой здравомыслящий человек, который любит и уважает себя и свое тело, никогда не станет пренебрегать такими маленькими человеческими радостями как посидеть иногда с бокалом любимого, хоть и не очень правильного напитка в хорошей компании. И как нельзя лучше подходят для этого не модные фитнес-бары, где каждая калорий взята на учёт. Для этого годятся только маленькие атмосферные живые кафе, разбросанные по всей Москве, как островки безопасности, и закрытые от членов Ордена Правильного питания своей колоритной сферой. Их не найти на картах туриста – они прячутся в переулках, во дворах, за неприметными фасадами. Там пахнет не стерильностью и свежевыжатым соком, а старым деревом, книгами, кофе. И там подают не безвкусную гречку на пару, а вишнёвый пирог, от которого у любого догматика случился бы инфаркт. Эти кафешки - как порталы в иные миры. Порталы для тех, кто умеет Видеть.

Особенно много таких заведений в старой части города, где время, кажется, застыло и остановилось. Где каждый камень помнит историю, а история через нагретые солнцем камни незаметно проникает в твою душу.

И именно сегодня, в тёплый, немного душный июньский вечер, мне хотелось такой атмосферы. Хотелось забыть о холестерине, калориях и прочей ерунде. Хотелось просто быть.

Солнце уже клонилось к закату, заливая старую Москву тёплым, чуть тревожным светом. Усталые прохожие, разморенные зноем, шли по тротуарам, не спеша, будто увязая ногами в раскалённом за день асфальте. Июньский вечер в старом московском переулке — это отдельная история. В нём смешивается всё, что город накопил за день: жара, уставшая от солнца, медленно остывает, отдавая камням мостовой своё последнее тепло. Пахнет пылью и нагретой листвой, которая начинает отдавать влагу сумеркам. Где-то рядом — их распахнутых дверей и приоткрытых форточек — пахнет жареным луком и домашним хлебом, но эти запахи не смешиваются с уличными, они живут отдельно, как воспоминания о другой жизни.

А ещё — влажность. Та самая, московская, которая делает воздух густым, почти осязаемым. Она обволакивает кожу, оставляя на ней ощущение лёгкого налёта, как после купания в тёплом озере. Иногда ветер приносит запах старого дерева от где-то недалеко стоящего дома, смешанный с ароматом сухой травы, пробивающейся сквозь асфальт. И где-то далеко, едва уловимо, пахнет мокрой землёй — предчувствием ночной грозы, которая может и не случиться, но её обещание уже висит в воздухе.

И в этом запахе, в этой тихой, почти липкой духоте старого города, есть что-то первобытное. Что-то такое, от чего хочется закрыть глаза и просто дышать, чувствуя, как время замедляет свой бег, как каждый вдох становится длиннее, как мир перестаёт быть просто миром и становится местом, в котором можно остаться навсегда.

Я не искала это место специально — оно само нашло меня, как находишь в старом доме комнату, где пахнет детством, которое давно прошло. Кафе «Мастерская» прячется в Большом Трёхсвятительском переулке, 2/1, строение 6, и его не найти на картах туриста. Оно не кричит о себе, оно ждёт тех, кто умеет сворачивать не туда, куда надо, а туда, где тихо.

Когда-то здесь была мастерская художника. И воздух до сих пор помнит запах скипидара и старого дерева. Свет здесь не падает сверху — он просачивается сквозь время, как вода сквозь трещины в камне. Гипсовые головы на полках смотрят на тебя пустыми глазами, и кажется, что они знают больше, чем ты. У них нет имён, но есть память о том, как их касались пальцы скульптора. Они не молчат — они просто говорят на языке, который не слышишь ушами.

Столы здесь не покрыты скатертями — на них лежат старые доски, потёртые, тёплые, помнящие тысячи локтей и сотни разговоров. В углу — пыльный мольберт, который никто не убирает, потому что он — часть декораций, но я знаю: он не декорация. Он — свидетель. Он видел, как рождались идеи, как умирали вдохновения, как люди открывали друг другу то, что нельзя записать в блокнот.

Туда приходят не для того, чтобы наесться. Туда приходят, чтобы остаться. А подают там кофе, который пахнет не просто зерном, а осенью. Тёмный эль, который пьют медленно, как разговор, который не хочется заканчивать. И в этом есть что-то правильное, хотя ПП-активисты заклеймили бы это место позором. Но какая разница, если здесь, за этим столом, время перестаёт быть врагом и становится союзником?

В этот вечер я сидела босиком. Босоножки были аккуратно сложены рядом на деревянном полу — не кокетство, а жест доверия. Доверие к этому месту, к этому часу, к самой себе. На мне было простое светлое платье — лён, цвета тёплого, выбеленного солнцем песка. Оно струилось по плечам, не сковывало движений, позволяло дышать. Рыжие волосы не были уложены в строгую причёску — они лежали свободными прядями, чуть тронутые закатом, и в этом не было ни вызова, ни желания понравиться. Просто я была собой. И этого было достаточно.

На руках — браслеты. Несколько, тонких, металлических и кожаных, они мягко позвякивали при каждом движении. Я никогда их не снимаю. Даже во сне. Они — молчаливый оберег, знак моей силы и моей памяти. Они помнят то, что я предпочитаю не вспоминать. И они напоминают мне о том, что я — не просто женщина, сидящая в кафе.

Я взяла бокал красного сухого вина «Кот дю Рон» — с богатым, чуть пряным вкусом, без пафоса, но с характером. Оно хорошо сочеталось с сумерками за окном и с моим настроением. На столе передо мной стояла тарелка с вишнёвым пирогом и стакан с холодным лимонадом, который я уже почти допила. Веранда кафе, где я сидела, не выходила на людную улицу, поэтому сюда из московских двориков проникал едва уловимый, но уже очень узнаваемый аромат цветущих лип. И я чувствовала, как июньский вечер медленно обволакивает меня своей бархатной прохладой.

Я смотрела на улицу, и казалось, что время здесь течёт иначе. За окном сумерки медленно окутывали старый московский переулок, а я ждала. Сегодня я ждала здесь старого хорошего друга, даже больше, чем друга. И для нашей встречи это место подходило идеально. Я ждала. И знала — он придёт.

Когда он вошёл, воздух в кафе будто бы сгустился. На мгновение стих звон чашек, и кто-то за соседним столиком невольно обернулся — и замер. Потому что этот мужчина был создан для того, чтобы на него смотрели. Иссиня-чёрные волосы, чуть тронутые сединой у висков, были небрежно зачёсаны назад, открывая чистый и совершенно невозможный для обычного человека профиль. Он двигался легко и бесшумно, с той особой грацией, которая бывает у людей, привыкших находиться в центре внимания, но не ищущих его. На вид ему можно было дать и тридцать лет, и сорок. Но я знала, что он гораздо старше. Намного старше. Ему было бы примерно 300 лет. Столько, сколько было бы Казанове, если бы он дожил до наших дней.

Он был одет в тёмный, идеально сидящий костюм, но без галстука — небрежность, за которой чувствовалась выверенная годами точность. Лёгкая рубашка с расстёгнутым верхом, открывающая крепкую шею. Руки, сильные, с чёткими линиями мышц, привыкшие не только к перу, но и к веслу, и к шпаге, — левую украшали классические швейцарские часы марки Patek Philippe, серебро и тёмная кожа. На правой, на запястье, — старый серебряный браслет с вставками из чёрного агата, который ловил и переливал свет при каждом движении, будто жил своей собственной жизнью. Он мог бы быть банкиром, художником или опасным безумцем — и любой из этих вариантов звучал бы одинаково убедительно.

Но главное — его глаза. Он смотрел так, будто знал всех женщин на свете — и видел их сквозь века. Он смотрел на меня с лёгкой, чуть печальной улыбкой, как на старого друга, с которым разделил не одну ночь в коридорах времени. Мне казалось, он знал, что большой любви между нами возникнуть не может. Это было бы слишком опасно — для меня и для него. Но он любил меня по-своему. Как коллегу, как красивую женщину, как ту, которая видит его суть, не боясь отвести взгляд.

Он сел напротив. Его руки, сильные и спокойные, легли на стол, и на мгновение мне показалось, что он не касается деревянной поверхности, а держит невидимые нити, которые связывают нас с этим вечером. Затем он поднялся, сделал шаг ко мне, легко, как будто это было самое естественное движение в мире, и его губы коснулись моей щеки. Нежное, почти невесомое касание, от которого по моему телу пробежала дрожь, ударила в солнечное сплетение и взорвалась шаровой молнией где-то внизу живота. Я старалась привыкнуть к его прикосновениям, но так и не смогла. Каждый раз — как в первый.

— Привет, дорогая, — сказал он, и его голос, глубокий, бархатный, вгоняющий в дрожь даже самых искушённых, обволок меня, как тёплый туман.

Он посмотрел мне в глаза — тем самым особенным взглядом, который, казалось, видел не только моё лицо, но и все мои прошлые жизни, все мои страхи и все мои надежды.

— Анастасия, ты сегодня обворожительна.

Я улыбнулась. Потому что знала: он не врёт. Он просто видит то, что есть — и называет это своим именем.

— А ты, как всегда, — сказала я, — появляешься в самый подходящий момент.

Мужчина улыбнулся той полупечальной улыбкой, которую я так хорошо знала, и сел напротив, жестом подзывая официанта. На столе появился тёмный эль — редкий, в стеклянном кувшине с толстыми стенками. И я снова почувствовала, что этот вечер — не случайность. Что он пришёл не просто выпить со мной.

— Помнишь, как мы познакомились? — спросил он, поднимая бокал. — На той конференции

Я кивнула, и воспоминания нахлынули, тёплые и немного странные, как и всё, что связано с ним.

Звали его Виктор. Иногда, в прошлом — впрочем, слово «прошлое» к нему применимо лишь условно — он был частью эскорта для самых богатых и изысканных дам, имён которых лучше не называть. Тогда его псевдоним был Жак. Но для своих и для меня тоже он был просто Вик. И он, как и я, не был человеком.

Вик относился к тому редкому виду инреалов, которых традиционно называют словом «инкуб».

Но Вик был необычным инкубом. Это была... квинтэссенция понятия инкуба. Его сила и его природа были не в том, чтобы отнимать, а в том, чтобы отдавать. И это роднило его с тем, кем он когда-то был.

Когда-то он жил в Венеции. И звали его Джакомо Казанова.

Да, тот самый. Легенда при жизни. Авантюрист, музыкант, шпион, алхимик, писатель, человек, знавший латынь, греческий, французский, древнееврейский, испанский и английский, разбиравшийся в математике, астрономии, теологии, химии и философии . И при этом — человек, который превратил любовь в искусство. Он родился в семье актёров, учился на священника, был исключён из семинарии за любовные похождения, сидел в тюрьме, бежал, путешествовал по всей Европе, встречался с монархами и писал мемуары, которые стали бестселлером уже после его смерти .

Но главное — его отношение к женщинам. «Четыре пятых наслаждения заключались для меня в том, чтобы дать счастье женщине», — писал он в своих мемуарах. Он не был Дон Жуаном, который сеет разрушение. Он был Казановой, который дарил радость и веру, приглашая к «галантному приключению». Его любовницы уходили от него не с разбитым сердцем, а с ощущением единственного и неповторимого праздника, который запоминался на всю жизнь . Он был специалистом по наслаждению, но наслаждение это было обоюдным.

А потом он умер для этого мира. И не ушёл. Он стал тем, кем стал — инкубом, но инкубом, который помнил, что такое давать женщине счастье. Его сила была не в насилии, а в том, чтобы пробуждать в женщине её собственное желание. Он питался любовью, но он и давал её. Он не был вампиром, высасывающим жизнь. Он был катализатором, который зажигал в женщине огонь, делая её ярче, красивее, живее. И брал себе лишь ту часть, которую она отдавала добровольно — как плату за мгновение абсолютного счастья. Если женщина была пуста и искала лишь заполнить пустоту, он не брал у неё ничего, потому что ей нечего было дать.

Он был редким экземпляром. Инкубом, который не разрушал, а создавал. И поэтому, когда он говорил о тех, кто искажает саму суть любви, превращая её в ловушку и зависимость, в его голосе звучала не просто злость. Звучала ненависть знатока, который видит, как профаны оскверняют его искусство.

Вик поднял свой бокал с тёмным элем, посмотрел на меня и улыбнулся той загадочной улыбкой, которая, должно быть, сводила с ума женщин ещё в Венеции восемнадцатого века.

Познакомились мы странно. На конференции по романистике, где я делала доклад об этрусском языке и его отношении к италийской группе. Это была обычная академическая тусовка — бородатые профессора, аспиранты с блестящими глазами и обязательные кофе-брейки с необязательными разговорами. Я стояла у трибуны, чувствуя знакомое тепло адреналина. Вопрос о том, можно ли считать этрусский субстратом для латыни, был сложным, и я любила сложные вопросы. Я отвечала, погружаясь в архаику конструкций и слов, не замечая лица в третьем ряду.

А потом он поднял руку.

Я вскинула взгляд и осеклась. Потому что передо мной сидел мужчина, который явно не был филологом. Иссиня-чёрные волосы, идеальный профиль, взгляд, который не изучал древние тексты, а, казалось, помнил их авторов. Он задал вопрос — точный, почти интимный. О том, мог ли этрусский быть не просто субстратом, а живым языком, сохранившимся в ритуалах, которые не записывались, но передавались. Я ответила — и сама не узнала свой голос: чуть хриплый, чуть глубокий, как у человека, который говорит о чём-то личном. Однако внутри в это время всплыл встречный вопрос: «Что он здесь делает?»

А после доклада, во время кофе-брейка, он подошёл ко мне. Не представился. Просто посмотрел так, будто знал меня несколько жизней. И сказал тихо, чтобы никто не слышал:

— Я тоже из ФСПИ (Федеральной службы поиска инреалов). Меня направил к тебе Шеф. Виктор Николаевич, — он улыбнулся уголками губ. — Сказал, что нам нужно поработать в паре. Задание. И для этого надо познакомиться. А ты была занята докладом, так что я решил... понаблюдать.

Он предложил уйти с конференции. Мы сидели в маленьком кафе на Арбате, я — с кофе, он — с тёмным элем. Он рассказал, что задание — проникнуть в одну закрытую организацию. Что нужна пара, которая выглядит как любовники. Что его кандидатура — единственная возможная, потому что он умеет быть невидимым и внушать доверие. И что я — единственная, кто может войти туда, не вызвав подозрений.

Я слушала, чувствуя странное спокойствие. Он не врал. В его голосе была та самая честность, которую редко встретишь в людях, — и которой нет в людях вовсе. А потом я посмотрела на его глаза и поняла: он — инкуб. Настоящий. Тот самый, о котором пишут в старых книгах, но никогда не говорят вслух.

Мы отправились на задание. И — случилось то, чего я не планировала. Короткий, яркий роман, который даже не был романом в привычном смысле. Просто мы не смогли устоять перед притяжением, которое было сильнее нас. Но дистанция в этом романе была: касания, лёгкие поцелуи – и ничего больше. Мы не перешли ту черту, которая превращает хороших друзей в любовников. Потому что я знала его природу, он знал мою. И мы оба знали, что серьёзно продолжать опасно для нас обоих. Но мы остались друзьями. Хорошими друзьями. Без ревности. Без тоски. С пониманием, что мы — слишком разные и слишком похожие, чтобы быть просто людьми.

И вот теперь он сидел напротив меня в «Мастерской», и я знала, что он снова принёс мне что-то важное. Может быть, новое задание. Может быть, очередную тайну, которую я должна была разгадать. Но сегодня он был не просто напарником. Он был тем, с кем можно было говорить о любви, о силе и о той тонкой грани, которая превращает красивое чувство в зависимость. И я ждала его слов.

Глава вторая

Вик отпил глоток тёмного эля, задержал его на языке, словно пробуя на вкус не только напиток, но и слова, которые собирался произнести. Поставил бокал на стол, провёл пальцем по краю, собирая капельки конденсата, и посмотрел на меня с той особенной полуулыбкой, которая появлялась у него только перед тем, как он собирался сообщить нечто важное.

— У меня для тебя новое задание, — сказал он. Голос его был тих, но в нём слышалась сталь, которую не спрячешь за бархатом. — Оно будет необычным. И, возможно, самым опасным из всех, что у нас были.

Я молча ждала.

— Они называют себя ловцами, — продолжил он, и в его голосе впервые за вечер проскользнула та самая нотка, которую я научилась распознавать: смесь презрения и брезгливости. — Но они не ловцы. Они — паразиты. И я научу тебя видеть их, моя дорогая. А затем мы их поймаем.

Он откинулся на спинку стула, и на мгновение мне показалось, что я вижу не современного мужчину в идеальном костюме, а тень старой Венеции, человека, который помнил времена, когда любовь была искусством, а не товаром.

— Ты знаешь, что такое шмель-себарит? — спросил он, не дожидаясь моего ответа. — В природе есть такие существа. Они не опыляют цветы, как пчёлы. Они не дают жизни. Они просто протыкают лепестки, высасывают нектар и улетают, оставляя за собой увядание. Они берут, ничего не давая взамен. Так вот, среди людей есть такие же. Они приходят в жизнь женщины — красивые, уверенные, харизматичные. Они говорят правильные слова, смотрят в глаза, создают иллюзию близости. Они заставляют её поверить, что это — начало чего-то великого. А потом они не уходят резко. Нет, это было бы слишком честно. Они создают дефицит. Паузы. Недосказанность. Они оставляют женщину в состоянии незавершённости, подсаживая её на эмоциональную иглу, как на наркотик. Она ждёт их сообщений, анализирует их слова, пытается понять, что сделала не так. А они в это время — уже на следующем цветке. И так — по кругу. Один цветок увядает, другой расцветает, и все они — всего лишь станции для дозаправки.