Две жизни. Часть 1-4

Я не мог унять смеха, даже Анна засмеялась низким, звонким смехом.

– Этот капитан, – ответил я наконец Строганову, – будет иметь со мной серьезное объяснение. Он создает мне совершенно не соответствующую моей истинной сущности репутацию. И особенно стыдно мне пользоваться ею в вашем, Анна Борисовна, присутствии.

– Почему же я так стесняю вас? – тихо и ласково спросила Анна, помогая отцу расставлять стулья.

– Это не то слово. Вы не стесняете меня. Но я преклоняюсь перед вами. Не так давно я видел одну прекрасную комнату в Б. Я представлял себе, что в ней должны жить существа высшего порядка. Я думаю, там, в этой комнате, вы были бы как раз на месте, – ответил я ей.

– Ай да литератор! Знал, чем купить навеки сердце престарелого отца! Ну, Анна, более пламенного обожателя у тебя не было, – воскликнул Строганов.

– Разрешите мне на полчаса увести одного из членов вашей трудовой артели, – услышал я за собой голос Иллофиллиона. – Если вы ничего не имеете против, мы с Жанной пройдем в сад. Кстати, позвольте вам представить одного из наших друзей, – обратился он к Анне и ее отцу, подводя к ним князя.

Анна пристально посмотрела в глаза совершенно растерявшегося от неожиданной встречи с такой красотой князя. Она улыбнулась, подав ему руку, и ласково сказала:

– Я очень рада познакомиться с другом Иллофиллиона. Мы будем рады видеть вас у себя дома, если вам захочется побыть в семье.

– Доктор Иллофиллион беспредельно добр, представив меня вам своим другом. Я для него просто первый встречный, облагодетельствованный им и еще ничем не отплативший ему за всю его помощь. Но если самому обычному человеку вы разрешите когда-нибудь побыть в вашем обществе, я буду счастлив. Мне кажется, что вы, как и доктор Иллофиллион, вливаете в людей силу и уверенность.

– Вы совершенно правы, – ответил Строганов. – Анна мне не только дочь, но и друг, и моя сила жить. Буду рад видеть вас у себя в любой день. Вечерами мы всегда с Анной дома и почти всегда вдвоем. Семья наша огромна, и все любят веселиться. Только я да моя монашенка все сидим дома.

Иллофиллион, князь и Жанна вышли в сад, уведя с собой и детей. Я тоже пошел было за ними, но какая-то не то тоска, не то скука вдруг заставила меня остановиться, и я присел в темном углу за шкафом, где кто-то оставил стул.

Строганов с Анной разговаривали в передней, и слов их я не разбирал. Но вот стукнула дверь из передней, и отец с дочерью вошли в комнату.

– Что ты так печальна, Аннушка? Тяжело тебе приниматься за ремесло, когда вся душа твоя соткана из искусства? Но как же быть, дитя? Ты знаешь, как тяжело я болен. Каждую минуту я могу умереть. Я буду спокоен, если оставлю тебя обеспеченной благодаря какому-либо самостоятельному делу. Писать для печати ты не хочешь. Играть публично не желаешь. А только эти твои таланты могли бы обеспечить твою жизнь. Земля требует от нас труда черного или привилегированного. Если не хочешь служить земле искусством за плату, надо трудиться в ремесле. Правда, может быть, я ошибся в компаньонке, которую тебе предложил. Я думал, что катастрофа жизни поможет Жанне начать трудиться и она оценит тебя по достоинству. Но, кажется, я ошибся, – говорил Строганов, очевидно, продолжая начатый разговор.

Я хотел подать знак, что я все слышу, хотел выйти из своего угла, чтобы не быть непрошеным свидетелем чужих тайн. Но апатия, точно сонная непобедимая дремота, овладела мной, и я не мог пошевельнуться.

– Нет, отец, я не печальна. Напротив, я очень благодарна тебе за эту встречу. Мне так ясна моя роль возле этих прелестных, но заброшенных детей. Мать их обожает, но переходы от поцелуев к шлепкам ей кажутся единственной воспитательной системой и нормальной родительской обязанностью. У меня своей личной семьи никогда не будет, ты это хорошо знаешь. Я буду им теткой-воспитательницей, пока… – голос ее слегка задрожал, она помолчала немного, – пока я не уеду в Индию, где буду многому учиться рядом с друзьями Ананды. Но я дала тебе слово: это будет после твоей смерти.

Я не видел Строганова, но всем существом чувствовал, что в его глазах стояли слезы. И я не ошибся. Когда вновь раздался его голос, в нем слышались слезы:

– И подумать только! Сколько красоты, сколько талантов в тебе! Сколько сил ума и сердца! И все это должно гибнуть, оставаться бесполезным земле и людям.

– Как раз наоборот, отец. Любя людей всем сердцем, я хочу трудиться для них, для земли, а не над нею. Я хочу быть совершенно свободной, никакими личными узами не связанной, и не выбирать себе людей по вкусу, а служить тем страдающим, кого мне подбросит жизнь. И сейчас твоей любящей рукой мне дана такая встреча, благодаря которой я могу быть наиболее полезна. Мне не трудна будет Жанна, потому что она тоже дитя, хотя разница в годах между нами небольшая.

Но в моей жизни был ты, – у нее же были жадные французские буржуа. А ты – хотя ты и смеешься над моим тяготением к Индии, над исканием какой-то высшей мудрости в жизни, – ты самый яркий пример людей, которых можно назвать великими посвященными. Ничего не зная и не желая знать о каких бы то ни было «посвященных», ты всю жизнь подавал мне пример активной доброты. Ты ни разу не прошел мимо человека, чтобы не взглянуть на него со всем вниманием, чтобы не подумать, чем бы ты мог быть ему полезным. И ты помогал, не дожидаясь, чтобы тебя об этом просили.

В жизни я шла и иду так же, как ты. Я только верна тем заветам, которые читала в твоих делах. Я знаю, как тяжела тебе моя любовь к Ананде, которую ты считаешь безответной и губящей меня. Но пойми меня сейчас и навсегда. В первый и последний раз за всю нашу жизнь я говорю с тобой об этом.

Не гибель принесла мне эта любовь, но возрождение. Не смерть, но жизнь; не горе, но счастье. Я поняла весь смысл любви, когда ничего не просишь, но все отдаешь. И все же не разоряешь душу, но крепнешь.

То высочайшее самоотвержение, в котором живет Ананда, это уже не просто человеческое творчество. Это мощь чистого духа, умеющего для каждого человека превратить его серый день в сияющий храм.

И если ты создал мне жизнь радости и счастья возле тебя, то он научил меня ценить каждый миг жизни как величайшее благо, где все силы человека должны уходить не на эгоистическое счастье жить, а на действие для блага всех людей. Не отказываюсь я от счастья, а только вхожу в него. Вхожу любя, раскрепощенная, радостно, легко, просто.

В прихожей послышались голоса, разговор оборвался, и в комнату вошли Жанна, а за нею князь и Иллофиллион. Лицо князя было бодро, Жанна больше не хмурилась и принялась разбираться в каком-то картоне.

Послышался стук в дверь, все отвлеклись, я воспользовался мгновением и проскользнул в сад.

Через несколько минут я услышал, что меня зовут, но вместо того, чтобы приблизиться к дому, я отошел в самый дальний угол сада.

Вскоре в дверях показалась фигура князя, державшего в руках конверт. Он искал меня, называя меня тоже «Левушка», так как, видимо, не знал моего отчества, как и я не знал даже его фамилии по свойственной мне рассеянности.

Я очень обрадовался, что это был он. Легче всего сейчас мне было увидеться с ним. Он подал мне письмо, говоря, что его принес матрос-верзила.

Капитан писал мне, что не может сегодня обедать с нами, как договорился вчера. В его делах возникли некоторые осложнения, поэтому он просит отложить пока нашу восточную идиллию и разрешить ему заехать к нам завтра часов в десять вечера.

Мы вернулись с князем в дом, где я передал Иллофиллиону содержание письма. Строганов приглашал нас к себе, но Иллофиллион, поблагодарив, сказал, что воспользуется свободным временем, чтобы написать несколько писем и дать мне отдохнуть от длительной суеты.

Мы простились со Строгановыми, и Иллофиллион предложил Жанне провести с нами вечер. Но старик твердо заявил, что Жанна пойдет обедать к ним, а вечером, часам к восьми, он приведет к нам и Жанну, и Анну.

– Вот это прекрасно, – сказал Иллофиллион. – Может быть, и вы пожалуете к нам? – обратился он к князю.

Тот весь вспыхнул, растерялся, как мальчик, и с радостью ответил согласием.

Мы вышли с Иллофиллионом. Он повел меня новой дорогой, но, видя мое ловиворонное состояние, смеясь, взял меня под руку.

– Итак, – сказал он, – новая жизнь Жанны и князя уже началась.

– Что она началась для Жанны – это я вижу, – ответил я. – Но началась ли она для князя – это еще вопрос, на мой взгляд.

– А для меня новая жизнь князя обозначилась даже яснее, чем жизнь Жанны, – улыбнулся Иллофиллион.

– Быть может, это и так, – возразил я. – Но если чья-либо жизнь действительно станет новой – так это жизнь Анны.

Иллофиллион остановился так внезапно, что на меня сзади налетели две элегантные дамы и далеко не элегантно сбили своими зонтиками мою панаму, не подумав даже извиниться.

Я разозлился и крикнул им вдогонку:

– Это совсем по-турецки!

Должно быть, я был смешон в своем раздражении, потому что проходивший мимо турок засмеялся, а я еще больше разозлился.

Иллофиллион ласково взял меня снова под руку.

– Ну и задал же ты мне загадку… Ай да Левушка, – сказал он, смеясь, после чего мы благополучно добрели до своего отеля. Я был рад, что Иллофиллион не обладал способностью стрелять речью, как горохом из ружья, по примеру моего поведения с Жанной, хотя сознавал, что именно этого я достоин сейчас больше всего.

Глава 18

Обед у Строгановых

Промчалась целая неделя нашей суетливой константинопольской жизни, с ежедневными визитами к больной княгине, к Жанне, к некоторым из наших спутников по пароходу, о чем просил капитан, и я не только не успевал читать, но еле мог вырывать час-другой в день, чтобы осмотреть что-либо из достопримечательностей города.

В голове моей шла усиленная работа. Я не мог не видеть, как светлело лицо князя по мере выздоровления его жены. Когда в первый раз после долгого мычания она заговорила – хотя и не очень внятно, но совсем осмысленно – и шевельнула правой рукой, он бросился на шею Иллофиллиону и не мог найти слов, чтобы высказать ему свою благодарность.

В квартире Жанны тоже, казалось мне, царила «благодать». Дети хвостом ходили за Анной. Жанна, руководимая Строгановым и его старшей дочерью, веселой хохотушкой и очень практической особой, бегала по магазинам, наполняя шкафы и прилавки лентами, перьями, блестящими пряжками, образцами всевозможных шелков и рисовой соломки, из которых прелестные руки Анны сооружали не витрины, а дивные художественные произведения.

Сначала мне казалось, что вся эта суета и самые элементарные бытовые мелочи абсолютно не вяжутся с обликом Анны. Но когда я увидел, каким вкусом, красотой и благородством задышала вся комната, как лицо каждого входившего преображалось от мира и доброты Анны, я понял, что значили ее слова о сером дне, становящемся сияющим храмом.

Малютки, одетые, очевидно, со вкусом и заботой Анны, ухоженные ласковой няней-турчанкой, чувствовали себя возле Анны под надежной защитой от вспыльчивой любви матери, всегда внезапно переходившей от ласки к окрику.

В магазине уже появилось несколько шляп, сделанных Жанной, и предполагалось дня через два-три его открыть.

Князь ежедневно навещал Жанну, но мне казалось, что между ними все еще не устанавливается верного тона дружеских отношений, тогда как по отношению к Анне князь проявлял самое чистое, искреннее и радостное обожание, каким любят высших существ, недосягаемо превосходящих обычных людей.

В его новой жизни, которую я теперь видел ясно, складывался, или вернее, выявлялся добрый и мужественный человек. Иногда я бывал удивлен той неожиданной стойкостью характера, которую он проявлял при встречах с людьми.

Анна была неизменно ласкова со мной. Но ее разговор с отцом, невольно подслушанный мною, так выбивал меня из колеи, что я тысячу раз давал себе слово во всем ей признаться, а кончал тем, что каждый раз при встрече с ней конфузился, краснел и стоял возле нее с глупым видом школьника, застигнутого в момент совершения шалости.

Несколько раз, видя меня в этом состоянии, Иллофиллион с удивлением смотрел на меня. И однажды, очень внимательно в меня вглядевшись, он улыбнулся мне ласково и сказал:

– Вот тебе и опыт, как жить в компромиссе. Честь, если она живой нитью вибрирует в человеке, мучит его больше всего, когда ее хотят обсыпать сахарным песком, а под ним скрыть маленькую каплю желчи. Ты страдаешь, потому что цельность твоей природы не может вынести лжи. Но неужели так трудно найти выход, если правдивость сердца его требует?

– Я вам ничего не говорил, Лоллион, а вы опять все узнали. Но если уж вы такой прозорливец, то должны были бы понять, что я действительно в трудном положении. Как могу я сказать Анне, что я слышал ее разговор с отцом и знаю ее тайну? Как могу я признаться ей, что сидел зачарованным, как кролик возле змеи, и не мог двинуться с места? Кто же, кроме вас, верящего в мою честь, поверит этому?

– Ты, Левушка, не должен ничего и никому говорить. Мало ли человек может знать тайн о жизнях других людей. Случайностей, я уже тебе говорил не раз, не бывает в жизни. Если тебе так или иначе пришлось увидеть чужую рану или сияние сердца, скрытое от всех, будь истинно воспитанным человеком. А это значит: и виду не подавать, что ты о чем-либо знаешь. Если же тебя самого грызет половинчатость собственной чести, умей нести свое страдание так, чтобы от него не пострадали другие. И унеси из пережитого урока знание, как поступать в следующий раз, если попадешь в такое же положение.

Разговор наш происходил в маленьком тенистом сквере, где мы присели отдохнуть, возвращаясь домой. От слов Иллофиллиона мучительное состояние мое не прошло, но мне стало ясно мое ложное поведение по отношению к Анне. И стало еще очевиднее, что я должен был собрать все силы и не допустить себя до роли подслушивающего.

– Ну, я думаю, особой трагедии на этот раз в твоей жизни не случилось. Если и было что-либо плохое, то это твоя рассеянность. Если бы ты представил себе, что Флорентиец стоит с тобою рядом, ты нашел бы силы встать и уйти.

– Какой ужас! – вскричал я. – Чтобы Флорентиец узнал, как я подслушивал. Только этого не хватало. Надеюсь, вы ему этого не скажете.

Иллофиллион заразительно рассмеялся.

– А разве мне, Левушка, ты что-либо говорил? Вообрази только, насколько мысль и силы Флорентийца выше моих, и поймешь всю нелепость своей просьбы. Но успокойся. Этот маленький факт – один из крохотных университетов твоего духа, которых бывает сотни у каждого человека в его простом дне. У такого человека, который стремится к самодисциплине и хочет в ней себя воспитать.

Я получил письмо и телеграмму от Ананды. Он сегодня выехал из Москвы. Если его путешествие будет благополучным, в чем я не сомневаюсь, он будет здесь через шесть дней. Я хотел бы, чтобы к этому времени ты прочел одну книгу, которую я тебе дам. Прочтя ее, ты лучше поймешь, к чему стремится Ананда, чего достигли Али и Флорентиец и что, может быть, когда-нибудь постигнем и мы с тобой, – мягко приподнимая меня со скамьи, сказал Иллофиллион.

– О господи! До чего же вы добры и благородны, Лоллион. Ну, как можете вы сравнивать себя с невоспитанным и неуравновешенным мальчишкой. Если бы я хоть сколько-нибудь, в чем-нибудь мог походить на вас! – чуть не плача, ответил я моему другу.

Мы двинулись из сквера по знойным улицам, заполненным пестрой толпой, в которой, как мухоморы, выделялись красные фески.

– Сегодня мы с тобой пойдем обедать к Строгановым. Анна хочет отпраздновать в семейном кругу свое новое начинание, – сказал Иллофиллион. – Нам надо заказать цветы к столу и торт. А также принести розы обеим молодым хозяйкам магазина, Жанне и Анне, и старой хозяйке дома, жене Строганова.

– Я очень сконфужен, – сказал я. – Я никогда не бывал в обществе, не присутствовал на больших обедах и совсем не знаю, как себя там вести. Было бы лучше, если бы вы поехали туда один, а я бы почитал дома книгу.

– Это невозможно, Левушка. Тебе надо приучиться к обществу и быть примером тактичности и воспитанности. Вспомни о Флорентийце, наберись мужества и пойдем вместе.

– Не могу себе вообразить, как я войду в комнату, где будет полно незнакомых мне людей. Я непременно или что-нибудь уроню, или буду ловиворонить, или не удержусь от смеха, если что-либо мне покажется смешным, – недовольно бормотал я.

– Как странно, Левушка. Ты обладаешь большим литературным талантом, наблюдательностью и чуткостью. И при этом не можешь сосредоточиться, когда встречаешься с людьми. Войдя в гостиную, где, вероятно, все соберутся перед обедом, не топчись рассеянно в дверях, ища знакомых лиц, с кем бы поздороваться. Огляди спокойно всех, найди глазами хозяйку и иди прямо к ней. На этот раз иди за мной и верь, что в этом доме для твоей застенчивости нет места.

Мы прошли за угол и столкнулись лицом к лицу с капитаном. Обоюдные проявления радости показали каждому из нас, как мы успели сдружиться. Узнав, что мы ищем цветы и торты и очень хотим найти фиалок, так как это любимый цветок Анны, капитан покачал головой.

– Торт, хоть с башней, с мороженым и без него, найти ничего не стоит. Но хорошие цветы найти в этот глухой сезон – это задача, – сказал капитан. – Но так как вы хотите их найти для красавицы, какую можно увидеть раз в жизни, то стоит постараться. Зайдем к моему знакомому кондитеру, он выполнит заказ с восторгом, потому что многим мне обязан. А потом наймем экипаж и помчимся к одному моему другу – садоводу. Он живет верстах в трех от города. Если только есть в Константинополе хорошие цветы и фиалки, они у вас будут.

Быстро, точно по военной команде, мы прошли еще две улицы и вошли в довольно невзрачную кондитерскую. Я был разочарован. Мне хотелось сделать заказ в шикарном магазине, здесь же я не ожидал найти что-либо из ряда вон выходящее. И как всегда, ошибся. Пока капитан и Иллофиллион заказывали какие-то мудреные вещи, хозяйка, закутанная с ног до головы в черное покрывало, подала мне какие-то пирожные и бокал с холодным темно-красным напитком. Поначалу меня ничем не прельстило ни то ни другое, но стоило мне попробовать кусочек, как я мигом съел все оставшееся. Запив пирожное холодным напитком, я мог только вымолвить:

– Капитан, это Багдад!

Капитан и хозяева засмеялись, мои спутники потребовали себе багдадского волшебства, а я справился со второй его порцией не менее быстро, чем с первой.

Капитан нас торопил; мы сели в коляску и понеслись по сонному городу, точно лениво дремавшему под солнцем.

– Вот и суди по виду, – сказал я капитану. – Я недоумевал, зачем вы пошли в такую невзрачную кондитерскую. А вышло так, что, очевидно, вечером кое-кто язык проглотит от ваших тортов.

Капитан смеялся и рассказывал нам в юмористическом тоне о своих многочисленных бедах. Он очень скромно упомянул, что всю пароходную бедноту, которой пришлось задержаться в Константинополе из‑за ремонта, устроил за свой счет в нескольких второразрядных гостиницах.

– Все бы ничего, – вздыхал он. – Только дамы из первого и второго классов замучили. И зачем только созданы дамы, – комически разводя руками, говорил он.

– Вот бы посмотрел я на вас, если б не было дам. Ваши желтые глаза никогда не становились бы глазами тигра, и вам было бы адски скучно командовать одними мужчинами.

– Левушка, вы второй раз отливаете мне пулю прямо в сердце. Хорошо, что сердце у меня крепкое. Знаете, доктор Иллофиллион, если бы вы отпустили этого молодца со мною в Англию, он, пожалуй, прибрал бы меня к рукам.

Иллофиллион улыбнулся в ответ и стал рассказывать, как хорошо все сложилось в судьбе Жанны. Капитан внимательно слушал и долго молчал, когда Иллофиллион окончил свой рассказ.

– Нет, знаете ли, я, конечно, только морской волк. Но чтобы Анна занималась шляпами – я такого просто не понимаю. Анна – богиня… и какие-то шляпы! – все повторял капитан.

– Но ведь для шляп нужна толпа людей, – сказал я.

– Ах, Левушка, ну какие это люди. Это дамы, а не женщины. Но вот мы скоро и приедем. Обратите внимание на эту панораму. Тут все дамы из головы выскочат.

И действительно, было на что посмотреть, и нельзя было решить, с какой стороны город смотрелся красивее.

Но рассматривать панораму не пришлось: мы остановились у ворот высокого глухого забора. Капитан позвонил в колокольчик, и юноша-турок сейчас же открыл калитку.

Переговорив о чем-то с радостно улыбавшимся молодым турком, капитан повел нас в глубь сада. Вдоль дорожек были высажены всевозможные цветы. Много было таких, каких я еще никогда не видел. По дороге капитан сорвал небольшой белый благоухающий цветок и подал его мне.

– Все джентльмены в Англии, одеваясь к обеду, вкалывают в петличку такой цветок. Он называется гардения. Когда будете сегодня обедать, приколите в память обо мне этот цветок. И подарите его той, которая вам больше всех понравится сегодня, – сказал он, беря меня под руку.

– В вашу честь я приколоть цветок могу. Но обед, на который я пойду, не будет восточным пиром. И для меня там не будет ни одной женщины, как бы они все ни были красивы. В моем сердце живет только мой друг Флорентиец, и ваш цветок я положу к его портрету, – ответил я.

Капитан пожал плечами, но ответить ничего не успел. Навстречу нам шел огромный, грузный турок, такой широкоплечий, что казалось, что он весь земной шар способен поднять. Это был хозяин оранжерей, приветствовавший капитана как сердечного друга. Опять я подумал, что если судить по внешности, то я бы поостерегся этого малого, а вечером обязательно обошел бы такого стороной.

У хозяина оказались чудесные орхидеи; нашлись у него и пармские фиалки. Иллофиллион вместе с капитаном заказали какие-то причудливые и фантастические корзины из белых орхидей, из розовых гардений и роз. Фиалки мы должны были подарить Анне, а розы – ее матери и Жанне.

Нагруженные легкими плетеными корзинами, где в сырой траве лежали цветы, мы вернулись все втроем к нам в отель. Времени оставалось только на то, чтобы переодеться и ехать к Строгановым. Капитан сидел на балконе, и до меня долетали обрывки его разговора с Иллофиллионом. Иллофиллион говорил ему, что вскоре приедет Ананда, с которым он его обещал познакомить. Кроме того, он обещал капитану ввести его в дом Строгановых, чтобы послушать прекрасную игру и пение Анны.

– Я вам буду более чем благодарен, доктор Иллофиллион. Вечер, проведенный с вами в обществе красавицы-музыкантши, даст мне, быть может, возможность оценить талант по-иному, чем таланты выступающих за плату сценических деятелей. Однажды каверзный Левушка царапнул меня по сердцу, задав вопрос, как бы я отнесся к жене, играющей для широкой публики. И я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос, – задумчиво говорил капитан.

– Наш Левушка недаром обладает глазами как шила. Просверлил в вашей душе дыру, а пластыря мира не приложил, – засмеялся Иллофиллион.

– Нет, никто не может научить меня миру. Мне приятны только бури, безразлично, на море они или на суше, но всюду со мной и вокруг меня – только бури.

Тут я вышел, переодетый в белый костюм из тонкого шелка, заказанный для меня Иллофиллионом, в черном галстуке бантом, в черном поясе-жилетке и с гарденией капитана в петлице. Волосы мои уже отросли и ложились красивыми кольцами по всей голове.

– О, да вы красавец сегодня, Левушка! Помилосердствуйте, Жанна окончательно очаруется вами, – воскликнул капитан.

Но ни его ирония, ни внимательный взгляд Иллофиллиона меня не смутили. Я был полон мыслями о Флорентийце и брате и твердо решил ни разу не превратиться сегодня в «Левушку – лови ворон».

Мы спустились вниз, простились с капитаном и, бережно держа корзинки с цветами, сели в коляску.

У подъезда дома Строгановых стояло несколько экипажей. Я понял, что обед будет не очень семейным, что, кроме нас, будут еще гости, но еще раз дал себе слово быть достойным Флорентийца и собрать все свое внимание, думая не о себе, а о каждом из тех, с кем я буду говорить.

В просторной светлой передней дома Строгановых, где по двум стенам стояли высокие деревянные вешалки, висело много летних плащей и лежали целой грудой всевозможные шляпы.

Два турка-слуги взяли у нас шляпы, помогли нам вынуть цветы. Я был поражен, какое чудо искусства – две бутоньерки[6] из фиалок – оказалось в моей корзинке; а у Иллофиллиона были три букета роз на длинных стеблях, каждый из которых был связан прекрасной восточной лентой. Иллофиллион подал мне букет розовых роз, взял у меня одну бутоньерку из фиалок и сказал:

– Иди за мной, Левушка. Я подам букет старой хозяйке и Анне. Ты подашь фиалки Анне и розы Жанне. Не робей, держись просто и вспоминай, как держит себя Флорентиец.

Сопоставление высоченной и величественной фигуры моего обожаемого друга с моей фигурой среднего роста и хрупкого сложения, его манер – простых, но величавых – с моей юркостью, и мысль о том, как хорош бы я был, величественно выступая в подражание ему, показались мне такими комичными, что я едва удержался от смеха; но улыбки удержать я не смог, и с нею вошел в гостиную.