Павловский трон

— Фотография у меня, — сказал Поддубный, доставая из кармана внутреннего кармана шинели конверт — жёлтый, потертый, заляпанный грязью. — Я подобрал её в землянке, когда мы грузили кресла. Ты её выронил, когда тебя несли. Я поднял и сунул в карман. Подумал, что она тебе понадобится.

Алексей с облегчением выдохнул. Он не знал, почему эта фотография была так важна ему — он не мог объяснить этого словами. Но он чувствовал, что если бы потерял её, то потерял бы нечто большее, чем просто старый снимок. Он потерял бы нить. Нить, которая связывала их с прошлым, с той правдой, которую они искали.

— Спасибо, — сказал он, принимая конверт. — Ты даже не представляешь, как это важно.

Поддубный усмехнулся — усмешка вышла кривой, на пол-лица, и показалась Алексею странной, почти зловещей в полумраке палаты.

— Ещё бы, — сказал он. — Ты в неё чуть душу не вложил. Пока тебя несли, ты всё твердил: «фотография, фотография». Я уж подумал, что ты там на ней увидел что-то, чего не должен был видеть.

Алексей осторожно, здоровой рукой, достал фотографию из конверта. Она была чуть помятой, но сохранилась хорошо — старый снимок на плотной матовой бумаге, с загнутыми углами и тёмным пятном на правом краю, где кто-то держал её пальцами. На фотографии был подвал — низкий сводчатый потолок из тёмного кирпича, стены, покрытые слоем известки, которая уже начала облупливаться. И в центре — три кресла. Те же самые. Те же монограммы. Тот же бордовый бархат. Кресла стояли на деревянных подставках, и вокруг них было пусто — ни мебели, ни ящиков, только пыль на полу, которую было видно даже на чёрно-белом снимке.

Он перевернул фотографию. На обороте, каллиграфическим почерком, который он видел не раз в документах Смольного, — мелким, аккуратным, с наклоном вправо, — было написано:

«Здесь они были спрятаны, но не теми, кого вы ищете».

— Я прочитал надпись, — сказал он, поднимая глаза на Софью. — Кто-то знал о тайнике до нас. Кто-то был там до нас и забрал письмо.

Софья молчала. Она смотрела на фотографию, и в её глазах Алексей увидел то же, что чувствовал сам — смесь страха и надежды. Страха перед правдой, которую они могли найти. Надежды, что правда всё ещё существует.

— Это почерк Алексея? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил он. — Это не мой почерк. Это чужой.

Поддубный нахмурился. Он достал из кармана кисет — прокуренный, засаленный — и начал скручивать цигарку, но Софья жестом остановила его.

— Не здесь, — сказала она строго. — Здесь не курят.

Поддубный убрал кисет с видимой неохотой, но в его глазах Алексей увидел нечто большее, чем просто раздражение. Он увидел беспокойство.

— А я ведь не только фотографию принёс, — сказал Поддубный, понижая голос до шёпота. — Мы нашли в землянке ещё кое-что. Я не успел тебе сказать вчера — ты был без сознания.

Алексей напрягся. Он чувствовал, что сейчас услышит что-то важное, что-то, что изменит всё.

— Что? — спросил он, сжимая фотографию в руке.

Поддубный оглянулся на дверь — в коридоре было тихо, слышны были только шаги медсестры где-то вдалеке и далёкий, приглушённый кашель раненого. Он наклонился ближе, почти касаясь плечом Алексеевой койки, и заговорил почти шёпотом:

— Мы нашли немецкий дневник. Он был спрятан в печке, под слоем сажи и золы. Кто-то сунул его туда и завалил углями. Там записи на немецком, датированные 1941 годом. Офицер СС вёл его — в октябре сорок первого, когда они захватили Павловский дворец.

Алексей почувствовал, как сердце пропустило удар. Октябрь 1941 года. Немцы в Павловском дворце. Кресла, которые они нашли. И дневник, который ждал их два года.

— Где он? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Поддубный достал из другого кармана — внутреннего, нагрудного — небольшую записную книжку в чёрной обложке. Она была выпачкана в саже и грязи, обложка была обожжена по углам, но в целом сохранилась хорошо. Он протянул её Алексею.

— Держи. Может, найдёшь там что-то полезное. Но предупреждаю сразу — там есть страницы, которые я не смог прочитать. Немецкий у меня плохой.

Алексей взял дневник. Кожаная обложка была холодной на ощупь, и он почувствовал под пальцами тиснёный знак — свастика с орлом, стандартное клеймо ведомства. На первой странице, аккуратным каллиграфическим почерком, было написано: «Штандартенфюрер СС Ганс фон Вальденфельс. Павловск. 1941–1942». Он открыл страницу с первым числом.

«15 октября 1941. Павловский дворец. День первый.

Мы нашли три кресла в подвале. Они пролежали там двадцать четыре года — с 1917 года, когда их замуровали. Состояние отличное — дерево сохранилось, бархат почти не выцвел. Среди них — центральное кресло с монограммой Павла I. Я обыскал его. Тайник пуст. Кто-то был там до нас. Я не знаю, кто это. Но я найду его. Обязательно найду».

Алексей закрыл дневник и посмотрел на Софью. Она сидела неподвижно, глядя на чёрную обложку, и в её глазах он увидел то же, что чувствовал сам — ледяной холод и жгучее любопытство.

— Значит, мы опоздали, — сказал он тихо. — Опоздали на два года. Кто-то был в землянке до немцев. До нас. Кто-то знал о тайнике и забрал письмо.

Он посмотрел на фотографию, которую всё ещё держал в руке, и прочитал надпись ещё раз: «Здесь они были спрятаны, но не теми, кого вы ищете».

Кто был этот человек? Кто опередил их — и немцев, и партизан? И главное — что он сделал с письмом Павла I?

Он посмотрел на дневник, который лежал на тумбочке рядом с фотографией, и почувствовал, как холод пробегает по позвоночнику. Всё это было связано. Фотография, дневник, кресла, цианид — всё это были куски одной головоломки. И он должен был собрать её.

— Софья, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — мы должны продолжать. Несмотря ни на что. Мы должны найти правду.

Она кивнула. В её взгляде была решимость, которую он видел в ней каждый раз, когда она касалась чего-то, что ждало её столетия.

— Мы найдём её, — сказала она. — Мы обязаны.

Алексей закрыл глаза. Он чувствовал, как боль в голове отступает, уступая место усталости, и сон накрывает его тёплой волной. Но в груди, там, где билось сердце, горела одна мысль: правда ждала их. Правда ждала двести лет. И они найдут её. Они должны.

Он заснул, сжимая в здоровой руке фотографию 1917 года, на обороте которой было написано: «Здесь они были спрятаны, но не теми, кого вы ищете».

ГЛАВА 2. «Дневник офицера»

Время:24 ноября 1943 года, 14:00

Место:Ленинград, Смольный, кабинет Алексея

Блокада | Алексей Ухтомский и Софья Горская

Смольный встречал их привычным запахом — смесью махорки, сырой шинельной шерсти и канцелярского клея, которым здесь пахло всё, от папок до стен. Алексей шёл по коридору, придерживая правую руку, которая всё ещё была забинтована и висела на перевязи, и чувствовал, как каждый шаг отдаётся в висках тупой пульсацией. Врач в госпитале сказал: «Три дня постельного режима». Алексей продержался четыре часа. Софья шла рядом, неся под мышкой дневник немецкого офицера в чёрной обложке, и её лицо было сосредоточенным, напряжённым — она не спала почти двое суток, но держалась, как держались все в этом городе, который научился жить на пределе человеческих возможностей.

Они прошли мимо дежурного — лейтенанта с бледным, осунувшимся лицом, который кивнул Алексею, узнавая его. Кабинет был на втором этаже, в конце длинного коридора, где окна выходили на Неву, затянутую серым ноябрьским льдом. Алексей открыл дверь ключом, который всегда носил с собой на цепочке — привычка, оставшаяся с первого дня работы в Смольном, когда здесь ещё не было никакой войны, а только холодные коридоры и шепотки о том, кто сегодня арестован.

Внутри было холодно. Печка стояла в углу, но её не топили с утра, и воздух казался ледяным, каким бывает только в нежилых помещениях, где никто не дышит. Алексей подошёл к столу, сел в кресло и жестом пригласил Софью занять место напротив. Она села, положила дневник на стол и открыла его на первой странице.

— Я перевела часть записей в госпитале, — сказала она, и голос её звучал хрипло от усталости. — Пока ты спал. Там много чего интересного.

Алексей кивнул. Он смотрел на чёрную обложку дневника, на тиснёный знак свастики с орлом, и чувствовал, как в груди разливается холод — не от температуры в кабинете, а от осознания того, что они держат в руках.

— Читай, — сказал он. — Всё, что нашла.

Софья открыла дневник на закладке — это был обрывок газеты, засунутый между страниц, и прочитала:

«15 октября 1941. Павловский дворец. День первый.

Мы вошли в подвал через северный вход. Дверь была замурована, но мы взломали её. Внутри — затхлый воздух, пыль, которую не тревожили двадцать четыре года. В центре комнаты — три кресла. Я узнал их сразу — по описаниям, которые видел в архивах Аненэрбе. Они стояли на деревянных подставках, накрытые чехлами из грубой ткани. Я приказал снять чехлы. Кресла были в отличном состоянии. Бархат выцвел, но не истлел. Дерево сохранилось. Монограммы Павла I и Марии Фёдоровны — подлинные. Я проверил их через лупу. Подделка исключена.

Я сразу же начал искать тайник. Я знал о нём — из документов, которые мы нашли в архиве Министерства внутренних дел. Там было сказано, что Павел I приказал вшить тайник в подлокотник центрального кресла. Я нажал на резной завиток — три раза, как было указано в инструкции. Крышка открылась. Тайник был пуст. Совершенно пуст. Ни письма, ни ключа, ни записки. Ничего.

Кто-то опередил нас».

Софья подняла глаза на Алексея. Её лицо было бледным, но не от холода — от напряжения.

— Это совпадает с тем, что мы видели, — сказала она. — В землянке тайник тоже был пуст. Вальденфельс нашёл его в 1941 году, но он уже был пуст. Кто-то забрал содержимое до того, как немцы вошли во дворец.

Алексей нахмурился. Он сидел неподвижно, глядя на дневник, и в голове его крутились цифры: 1917 — год, когда кресла замуровали в подвале; 1941 — год, когда их нашёл Вальденфельс. Двадцать четыре года кресла пролежали нетронутыми. Но тайник уже был пуст. Значит, кто-то открыл его в промежутке между 1917 и 1941 годом. Или… или раньше.

— Что дальше? — спросил он.

Софья перевернула страницу, нащупала пальцами продолжение и прочитала:

«16 октября 1941. День второй.

Я обыскал подвал. Каждую доску, каждый камень, каждую щель. Ничего. Тайник пуст. Но я нашёл следы — на полу, у стены, где стояли кресла, были отпечатки сапог. Не немецких. Я сравнил их с обувью моих людей. Они были меньше, другого рисунка — гражданские, возможно, или русские военные. Кто-то входил в подвал до нас. Возможно, в 1917 году. Возможно, позже. Но точно не мы.

Я спросил у офицеров, которые сопровождали нас. Они сказали, что дворец охраняли части Красной армии до сентября 1941 года, но их эвакуировали при подходе наших войск. Могли ли они открыть тайник? Возможно. Но почему они оставили кресла? Почему не забрали их? Это не имеет смысла.

Я пришёл к выводу: кто-то знал о тайнике ещё до нас. Кто-то из тех, кто был близок к царской семье. Кто-то, кому Павел I доверял. Или… кто-то, кто хотел использовать его письмо против императора».

Алексей почувствовал, как холод пробегает по позвоночнику, и невольно сжал левую руку в кулак. Он знал, о ком могла идти речь. Семнадцать имён заговорщиков, которые Павел I перечислил в своём письме, — это были не просто фамилии. Это были самые влиятельные люди империи. Граф Пален, граф Беннигсен, князь Зубов — все они были близки к императору. Все они могли знать о тайнике.

— Читай дальше, — сказал он.

Софья перевернула ещё несколько страниц, пропуская записи о быте и снабжении, и остановилась на той, которая была отмечена жирным крестиком на полях — немецкая привычка, которую Вальденфельс, судя по всему, приобрёл на войне.

«15 ноября 1941. Павловск. Пятьдесят четвёртый день.

Я снова спустился в подвал. В этот раз — с экспертом по дереву из Аненэрбе. Он осмотрел кресла и подтвердил, что они подлинные. Но он также заметил нечто, что я пропустил. На спинке центрального кресла, под бархатом, была обнаружена царапина — не от ножа, не от штыка, а от чего-то круглого, небольшого. Я поднёс лупу. Это был оттиск печати — возможно, кольца или перстня. Я снял образец. На нём была часть буквы. «М» или «Н». Или «П». Неясно.

Эксперт предположил, что кто-то нажимал на бархат с силой. Возможно, тот же человек, который открыл тайник. Или тот, кто пытался его открыть. Или тот, кто знал о нём и проверял, на месте ли его содержимое.

Я запросил архивы Аненэрбе по перстню Павла I. В них есть упоминание о перстне-печатке с орлом и инициалами. В 1796 году Навашино получил от Павла заказ на изготовление кресла с тайником. Возможно, перстень был ключом. Возможно, без перстня тайник невозможно было открыть. Но я открыл его. Значит, перстень использовали раньше».

Софья остановилась. Она смотрела в одну точку — на дневник, который лежал перед ней, но глаза её были пустыми, как будто она видела не бумагу, а нечто другое.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросила она тихо. — Кто-то открыл тайник до 1941 года. Кто-то использовал перстень Павла I. Значит, письмо было там, но кто-то его забрал. И этот человек мог быть… — она запнулась, — мог быть из семьи Горских.

Алексей нахмурился. Он не понял связи.

— Почему из Горских? — спросил он.

Софья вздохнула. Она достала из кармана пальто сложенный листок бумаги — старый, пожелтевший, исписанный мелким, почти нечитаемым почерком. Она положила его на стол и разгладила ладонью.

— Это письмо моего отца, — сказала она. — Он написал его в 1917 году, когда уезжал из Петрограда. Я нашла его только после войны, когда разбирала вещи в доме моей бабушки. Я не знала, что оно существует. Я прочитала его только вчера, когда лежала в госпитале. И поняла, почему ты нашёл фотографию.

Алексей взял письмо в руки. Бумага была тонкой, почти прозрачной, и на ней действительно был почерк — размашистый, неровный, как у человека, который писал в спешке, под давлением обстоятельств.

Он прочитал:

«Софья, дочь моя. Если ты читаешь это, значит, я уже не вернулся. Прости меня за то, что не сказал тебе правды при жизни.

Я служил в архиве императорского двора в 1917 году. Когда началась революция, нам приказали уничтожить все документы, связанные с царской семьёй. Но я не смог. Я взял некоторые бумаги — и спрятал их. Среди них — письмо Павла I к Александру I. Семнадцать имён заговорщиков. Я прочитал его и понял: это правда. Это та правда, которая может уничтожить многих.

Я спрятал письмо в подвале Павловского дворца, в тайнике центрального кресла. Я думал, что оно будет в безопасности до тех пор, пока кто-нибудь не найдёт его и не обнародует. Но потом я понял: если я его обнародую, я уничтожу не только себя, но и свою семью. Поэтому я оставил его там и уехал.

Я не знаю, что стало с письмом. Может, его нашли. Может, оно всё ещё там. Но если ты читаешь это — не ищи его. Правда слишком опасна. Прости меня».

Алексей опустил письмо. Он смотрел на Софью, и в её глазах были слёзы — не от слабости, а от боли, которую она носила в себе всё это время.

— Это был мой отец, — сказала она. — Он открыл тайник в 1917 году, забрал письмо, прочитал его — и понял, что не сможет его обнародовать. И вернул обратно. Но что-то пошло не так. Кто-то ещё знал о тайнике. Кто-то ещё искал письмо.

Алексей смотрел на неё, и в голове его складывалась картина. 1917 год — революция, хаос, грабежи дворцов, уничтожение документов. Кто-то из архивистов, как отец Софьи, забирает письмо, прячет его, но не может сохранить. Кто-то другой находит его. Или же отец Софьи ошибся — письмо не было возвращено в тайник. Оно было забрано навсегда.

— Что было дальше? — спросил он. — Твой отец уехал?

— Да, — ответила она. — Он уехал из России в 1919 году. Он умер в Париже в 1956 году. Я никогда не знала его. Я родилась после войны.

Алексей помолчал. Он чувствовал, как этот разговор меняет что-то в нём — он вдруг понял, что то, что они ищут, не просто исторический документ. Это чья-то жизнь. Это судьбы людей, которые жили двести лет назад, и людей, которые живут сейчас.

— Ты уверена, что он вернул письмо? — спросил он.

Софья покачала головой.

— Я не уверена, — сказала она. — Он писал, что оставил его там. Но что, если он ошибся? Что, если он хотел вернуть, но не успел? Что, если кто-то нашёл его до него?

Алексей взял немецкий дневник и открыл его на последних страницах, которые не были переведены. Он посмотрел на дату: 20 ноября 1941 года. Вальденфельс писал:

«Я нашёл доказательства. В штабе есть предатель. Кто-то из русских, кто сотрудничает с нами, но работает против нас. Он знал о тайнике. Он знал о письме. И он забрал его. Я должен выяснить, кто это. Это единственный способ восстановить правду».

Алексей закрыл дневник и посмотрел на Софью. Он вдруг понял, что Вальденфельс искал не просто письмо Павла I — он искал того, кто его забрал. И этот человек был близок. Очень близко.

— Здесь, — сказал он, показывая на последнюю страницу, — он пишет о предателе. Кто-то из штаба знал о тайнике. Кто-то опередил немцев на два года.

Софья побледнела. Она посмотрела на дневник, потом на Алексея, и в её глазах был тот самый страх, который он видел в землянке.

— Как ты думаешь, — спросила она, — кто это мог быть?

Алексей не ответил. Он перевернул страницу дневника и увидел вложенный листок — тонкую бумагу, сложенную вчетверо. Он развернул её. На листке был список имён. Семь фамилий. Вверху, первым, значилась фамилия: «Горская».

Он протянул листок Софье.

Она взяла его, посмотрела — и побелела ещё больше. Пальцы её дрожали.

— Это мой отец, — прошептала она. — Он был в штабе. Он знал о тайнике. Он мог забрать письмо.

Она перечитала список, и глаза её остановились на ещё одной фамилии — ниже, на четвёртой строке.

— Или это был не он, — сказала она, поднимая глаза. — Это мог быть кто-то другой. Тот, кто работал с ним. Или… тот, кто выдал его.

Алексей взял листок из её рук и перечитал все семь фамилий. Он не знал ни одной из них, кроме одной — самой верхней. Горская. Фамилия человека, который в 1917 году спрятал письмо Павла I. Или, возможно, человека, который украл его.

— Мы должны выяснить, кто это, — сказал он. — Кто-то из этого списка знал правду. И кто-то из них, возможно, всё ещё жив.

Софья смотрела на него глазами, полными слёз и гнева. Она сжала листок в руке и встала со стула.

— Я найду его, — сказала она. — Даже если это был мой отец. Я найду правду.

Алексей посмотрел на неё и понял, что она не остановится. Ничто не остановит её. И это было правильно.

Она села обратно и открыла дневник на другой странице, где было что-то ещё, что она не читала раньше.

— Здесь, — сказала она, проведя пальцем по строчке. — Вальденфельс пишет: «Я знаю, кто это. Он работает в штабе. Он из тех, кто был в Павловске в 1917 году. И он носит имя, которое я узнал в архивах. Навашино».

Алексей замер. Навашино. То же имя, что и мастер-мебельщик, который создал кресла в 1796 году. То же имя, которое он видел на клейме. То же имя, которое связывало всё воедино.

— Навашино, — повторил он. — Это не совпадение.

— Нет, — ответила Софья. — Это не совпадение. Это нить. И мы должны проследить её до конца.

ГЛАВА 3. «Заказ для императора»

Время:15 января 1796 года, 14:00

Место:Павловск, мастерская Навашино

Флэшбек | Андрей Навашино

Зимний свет пробивался сквозь заиндевевшие окна мастерской, но не грел — он только подсвечивал стружку, которая вилась над верстаком тонкими завитками, оседая на полу, на одежде, на всех горизонтальных поверхностях густым слоем. Андрей Навашино стоял у станка, склонившись над доской орехового дерева, и его руки двигались с той плавной точностью, которая даётся только десятилетиями работы. Он не слышал шагов вошедшего — только скрип половиц, который на мгновение смешался со скрипом рубанка, а потом стих.

Навашино поднял голову. Перед ним стоял человек, которого он никогда не видел, но чей костюм говорил о многом: чёрный сюртук с бархатным воротником, белые перчатки, трость с набалдашником из слоновой кости. Лицо незнакомца было гладко выбрито, без единой морщины, но глаза — серые, холодные, внимательные — смотрели так, будто видели не только то, что было перед ними, но и то, что скрыто за слоем дерева, времени, тайн.

— Мастер Навашино? — спросил человек. Голос был низким, чуть хрипловатым, с едва заметным иностранным акцентом.

— Да, — ответил Навашино, опуская рубанок на верстак и вытирая руки о передник. — Чем могу служить?

Человек шагнул ближе, и Навашино почувствовал запах дорогого табака и лаванды — запах, которого в мастерской не было никогда. Здесь пахло деревом, воском, олифой и стружкой; эти запахи были частью его жизни, его дыхания. А этот чужой запах был словно из другого мира.

— У меня к вам дело, — сказал незнакомец, доставая из внутреннего кармана сюртука конверт с сургучной печатью. — От императрицы Марии Фёдоровны.

Навашино взял конверт. Сургуч был тёмно-красным, почти чёрным, и на нём — вензель с короной. Он осторожно сломал печать, развернул письмо, пробежал глазами по строкам. Почерк был каллиграфическим, изящным, с длинными завитками, которые выдавали женскую руку. В письме было сказано, что император Павел I желает заказать три парадных кресла для своего кабинета в Павловском дворце. Кресла должны быть выполнены из тёмного ореха, с бархатной обивкой бордового цвета. Дерево — самое дорогое, какое только можно найти. Резьба — с изображением лавровых листьев и имперских орлов. И монограммы — «П. I» на центральном кресле, «М. Ф.» на двух других.

Навашино перечитал письмо дважды. Он работал на императорский двор уже много лет, но такого заказа у него никогда не было. Три кресла для императорского кабинета — это была честь, которая могла сделать его имя бессмертным. Или уничтожить его, если что-то пойдёт не так.

— Когда должны быть готовы? — спросил он, поднимая глаза на незнакомца.

— К лету, — ответил тот. — Император желает, чтобы кресла стояли в его кабинете к концу июня. Но есть одно условие, которое не написано в письме.

Навашино нахмурился. Он не любил условий. Особенно тех, которые не были написаны.

— Какое? — спросил он.

Человек шагнул ещё ближе, и его голос стал тише, почти шёпотом — таким тихим, что Навашино с трудом разбирал слова, хотя в мастерской стояла полная тишина, если не считать треска дров в печи.

— В центральном кресле, — сказал незнакомец, — должен быть тайник. Император приказал сделать его так, чтобы никто, кроме него, не мог его открыть. Механизм должен быть скрытым, незаметным, встроенным в резьбу подлокотника. Тайник должен быть достаточно большим, чтобы вместить несколько листов бумаги, сложенных вчетверо.

Навашино почувствовал, как по его спине пробегает холод, хотя в мастерской было тепло от печи, которая топилась с утра. Тайник. В императорском кресле. Это было необычно — даже странно. Он делал тайники раньше, но только для купцов и дворян, которые прятали в них документы, драгоценности, любовные письма. Но для императора? Это было не просто рискованно — это было опасно. Если бы кто-то узнал о тайнике, Навашино могли бы обвинить в шпионаже. Или хуже.

— Я понимаю, — сказал он медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тайник должен быть скрытым.

— Не просто скрытым, — поправил его незнакомец. — Он должен быть смертельным. Если кто-то, кроме императора, попытается открыть его, механизм должен уничтожить содержимое. Или того, кто пытается его открыть.

Навашино сглотнул. Смертельный механизм. Это было за пределами того, что он мог себе представить. Он делал мебель, а не оружие.

— Я не знаю, как это сделать, — сказал он честно. — Я мастер по дереву, а не инженер.

Человек улыбнулся. Улыбка была вежливой, но глаза оставались холодными, как зимняя Нева.

— Вам помогут, — сказал он. — Через неделю к вам придёт человек. Он инженер, специалист по механизмам. Вы будете работать вместе. Он покажет, как сделать тайник. А вы — как скрыть его в дереве так, чтобы никто не заметил.

Навашино кивнул. Он понимал, что у него нет выбора. Отказаться от заказа — это оскорбить императора. А оскорблять императора означало лишиться работы, свободы, возможно, жизни. Но принять заказ — это взять на себя ответственность за нечто, что могло быть использовано во зло.

— Я сделаю это, — сказал он. — Но я должен знать, для чего. Зачем императору тайник в кресле?