Королева меняет цвет

Короткий кивок в конце, и я разворачиваюсь, чтобы уйти в раздевалку, но замираю от окрика сэмпая.

– Подожди, Романова, – останавливает он, когда остальные расходятся, и спрашивает: – У тебя все в порядке?

– Все норм, Андрей Владимирович. – Выдавливаю улыбку для убедительности. – Просто неделя выдалась не из простых.

В раздевалке первым делом умываю лицо. Переодеваюсь в рваные джинсы, лонгслив и косуху. Знаю, что Тим будет ждать у входа, потому что мы не договорили. И он ждет, привычно подпирая спиной исписанную граффити стену и подтверждая, что не только я для него предсказуема, но и он для меня.

– Ну давай, оправдывайся, Ниса, – с усмешкой разрешает он. – Здесь нет Князева. Только я и ты.

Останавливаюсь напротив, засунув руки в карманы косухи:

– Это была мамина идея насчет перевода. Наказание за жвачку в волосах Полуяновой. А еще она надеется на то, что с ашками я стану лучше учиться.

– И как? Ты стала? – безучастно интересуется он.

– Нет, конечно. Я не протяну там долго и хочу вернуться, Тим. Очень хочу, но пока не знаю как.

Жду, что он скажет что-нибудь, но Тимур молчит. Точно так же, как вчера молчал Князев. Они ведь лютые враги, противоположности, а иногда похожие до смешного. Жду, что Шестаков предложит какое-нибудь решение или помощь, но он не предлагает. Произносит вместо этого:

– На то, чтобы вернуться, у тебя месяц, Ниса.

– А потом? – Я удивленно поднимаю брови, потому что его ответ – совсем не то, что мне бы хотелось услышать.

Он отступает от стены и делает шаг ко мне. Наклоняется и говорит непривычно тихо и резко:

– Потом я стану считать тебя одной из них, и лучше уже не возвращайся. Твой уход и без того сильно подорвал мой авторитет.

Его слова такие холодные и резкие, что я застываю, словно внезапно покрылась корочкой льда. Но Шестаков не ждет реакции на свое заявление. В этот раз он не собирается меня провожать и интересоваться тем, какие последствия имеет этот перевод для меня. Тим просто уходит, оставляя меня на крыльце одну.

– Номер мой разблокируй! – кричу ему вслед, но не знаю, услышал он или нет. А потом повторяю задумчивым шепотом: – Месяц. Потом лучше уже не возвращайся. Блин-малин. Друг, называется.

Домой плетусь в одиночестве, на всю громкость врубив в наушниках песни «Эванесенс». Еще никогда я так не врала тренеру, как сегодня, сказав, что все норм. Все не норм. Совсем не норм.

Опавшие листья хрустят под ногами и разлетаются в разные стороны. Темнеет. В окнах зажигаются первые разноцветные огоньки. Я живу здесь с детства и сотни раз брела по этому тротуару, но отчего-то именно сейчас осознаю, насколько спокойной, привычной и размеренной была моя жизнь до вчерашнего дня. Теперь же от ощущения неопределенности, нестабильности и неправильности происходящего внутри все дрожит и трепещет, словно я сама осенний лист, который ветер бросает то в одну сторону, то в другую.

К счастью, мама снова задерживается на работе, поэтому дома я наскоро делаю бутерброды и устраиваюсь за компьютером, возглавив рейд по подземельям Нордскола[5]. Под звуки битв и крики других игроков в наушниках мне гораздо проще привести мысли в порядок.

Посчитав себя изгоем, я оказалась права. А поверив Князеву – нет. Даже если я захочу стать одной из ашек, мне это не по силам. Как ни странно, Тима я как раз могу понять: мой перевод поставил под сомнение его власть. Тем не менее он вернет ее так же просто, объявив меня врагом. Он ведь уже практически оборвал со мной общение и ничего не теряет, кроме нашей дружбы.

Увлекшись, замечаю, что Арт втихаря утащил с бутерброда кусок буженины и сыра, лишь тогда, когда осознаю, что хлеб съела без ничего. Кот в этот момент уже сгрыз половину добычи и с довольным урчанием уплетает остатки.

– Дуралей мохнатый. – Ловлю его за шкирку и тяну к себе, несмотря на протест.

Запускаю пальцы в пушистую белую шерсть, касаюсь своим носом розового, пахнущего недоеденной бужениной влажного носа-треугольника, треплю мягкие кошачьи уши. От этого становится легче, хоть и ненамного.

В ушах шумит от чужой ругани, кажется, мы продули рейд, но я устало снимаю наушники и бросаю на стол. При мысли, что в понедельник школьный дурдом начнется снова, а мама, несмотря ни на что, останется непреклонной, ничего не хочется.

– Мя-я-яу, – выражает свое авторитетное мнение Арт, но его совет, в чем бы он ни заключался, мне не помогает.

Негромко ворчу в ответ:

– Тебе хорошо – не нужно в понедельник идти к ботаникам. – Заглядываю в желто-зеленые глаза с вертикальными зрачками. – А мне снова придется терпеть неудобства. И ради чего? Чтобы маму не вызвали к директору? Или чтобы угодить Лису? А как тогда, угождая всем подряд, я вернусь к своим?

– Мяу, – коротко заявляет кот, словно знает ответ.

Киваю, соглашаясь с ним:

– И правда, глупо как-то. Если молча терпеть, ничего не изменится. Так я точно никуда не вернусь. Придется чем-то пожертвовать. Вопрос только чем: маминым спокойствием, обещанием Лису или возвращением в класс, в котором я училась с начальной школы?

Арт не любитель долгих бесед и, устав терпеть, начинает выворачиваться из рук, делая вид, что он с этой минуты не кот, а пушистая жидкость, удержать которую становится проблематично.

– У меня есть цель, – сообщаю я Арту, пока он пытается укусить меня за палец ради собственного освобождения, – а для достижения цели, как говорил Макиавелли, все средства хороши. Ведь если маму вызовут к директору, она сразу станет более сговорчивой, а когда меня переведут обратно в «В» класс, то и на Князева мне сразу станет плевать. Арт, ты гений!

После этого я целую недоумевающего кота в покрытый шерстью лоб и выпускаю из рук, а в награду выдаю еще один кусочек буженины.

Задумчиво рисую на обрывке тетрадного листка фигурку шахматной королевы и заштриховываю маркером. Вэшки – это черные. Черные всегда выигрывают. Удивляют соперника стратегией и тактикой. Превращают защиту в атаку. Всегда добиваются своего.

В эту ночь даже уснуть не могу, продумывая, каким способом наиболее эффектно добиться желаемого. Но у меня выходные впереди, и я точно успею придумать такой план, что мама сама будет уговаривать меня вернуться к вэшкам.

5. Война

30 сентября, понедельник

Devil – Fight The Fade

Говорят, начинать что-то в понедельник – плохая примета, но я не боюсь примет, поэтому в понедельник начинаю войну. Я в этом профи. Сражение должно быть коротким, ярким и эффектным. Блицкриг, не дающий противнику шансов отыграться. Королевам не пристало участвовать в битвах пешек, но мой статус сейчас слишком противоречив.

Выглядеть нужно так, будто я по-прежнему ферзь на поле d8[6]. Не припомню, когда собиралась в школу с такой тщательностью: на мне лучшая из коллекции черных кожаных юбок – с широким клепаным ремнем, – лонгслив с воротником, который при желании можно развернуть до самого лба, ворох цепочек и неизменная куртка-косуха. Довершают образ грубые ботинки и розовые гетры. И жвачка – тоже розовая, куда же я без нее.

Вместо «Идущие на смерть приветствуют тебя»[7] желаю маме привычного доброго утра, чтобы не вызывать лишних подозрений. Но она поглядывает с опаской, словно мой бунтарский настрой просочился из мыслей и стал слишком заметен.

– Ниса, ты ведь ничего не замышляешь, правда? – любопытствует она, участливо пододвигая ко мне тарелку с не успевшей остыть яичницей.

Наверное, мамы интуитивно чувствуют, когда их дети планируют какую-нибудь шалость. Ну или, как в моем случае, практически вооруженный мятеж.

Отзываюсь с самым невинным видом:

– Конечно нет, мам.

Арт забирается на столешницу за моей спиной и, шевеля белесыми усами, высматривает на столе что-нибудь вкусненькое. Вчера он сумел несколько раз лизнуть сметану на сырниках, но сегодняшний завтрак видится коту неинтересным, поэтому у него такой вид, словно официант ресторана принес не то, что он заказывал.

Мама смотрит на меня с прищуром, но я стараюсь выглядеть простодушной, и она делает вид, что поверила.

– У меня впереди крупный проект с частыми командировками. – Мама вздыхает и качает головой, глядя на меня. – Боюсь, как бы ты совсем не отбилась от рук.

– Было бы от чего отбиваться, мам, – отзываюсь я с полным ртом, а прожевав, добавляю: – Занимайся лучше работой. Твои попытки заняться мной мне не нравятся.

Внутренне ликую: новый проект означает, что маме будет совершенно не до меня и не до вызовов к директору. Да после первого же звонка от недовольной Валерьянки она переведет меня обратно в мой прежний класс без долгих уговоров. Это же просто праздник какой-то!

В школу шагаю с довольной улыбкой. Напеваю детскую песенку «В траве сидел кузнечик» из нот распевки «ми-ре-ми-ре-ми-ре-ми», оставшейся в сознании еще со времен занятий вокалом. Носком ботинка пинаю зеленое бутылочное стеклышко по тротуару. И даже не сразу замечаю, когда на пути вырастает Шестаков.

– Ты принес то, что я просила? – интересуюсь я без долгих приветствий.

Тим все же разблокировал мой номер, и не зря. В выходные я написала ему сообщение с просьбой раздобыть для меня кое-что. Знаю, он может достать практически что угодно, и, хоть отношения у нас теперь и спорные, он всегда поддерживает эффектные авантюры. Шестаков протягивает небольшую коробочку, которую я, повертев в руках, убираю в сумку, а он с хитрым прищуром интересуется:

– А тебе она зачем?

– У меня есть план, – не в силах скрыть воодушевления, признаюсь я Тимуру. – Оглянуться не успеешь, как я вернусь в наш класс. Мое место за третьей партой еще не занято?

Тим усмехается:

– Твоих планов опасаюсь даже я, Романова. Надеюсь, школа хотя бы устоит. Или предупредить МЧС? – В его глазах пляшут озорные искорки, словно между нами все как раньше. И все действительно почти как раньше, до тех пор, пока он не решает добавить: – Твое место свободно. Пока что.

Это немного омрачает мой боевой пыл, но не настолько, чтобы передумать. Отвечаю Тиму самоуверенной ухмылочкой и первой поднимаюсь на школьное крыльцо. Оставляю в раздевалке куртку и иду в класс.

– Романова! – радостно восклицает Рупор, словно ждала меня как минимум неделю. – Сходи тряпку намочи и воду для цветов принеси!

Остальные ученики ждут в коридоре: перед самостоятельной в класс входить нельзя. Ботаники довольны отведенной мне ролью математичкиной слуги – с разных сторон раздается несколько удовлетворенных смешков. Вообще-то я не люблю быть на побегушках и не фанатка сказки про Золушку, но брезгливо тащу испачканную в меловых разводах тряпку в раковину. А пока набираю воду в пластиковую бутылку, в моей голове зреет новая гениальная идея.

С ее реализацией не возникает проблем: пока Раиса Степановна самозабвенно пишет на доске какие-то формулы для самостоятельной, я без зазрения совести выливаю половину бутылки с водой на ее стул. Тканевая поверхность сиденья впитывает жидкость, словно губка, совершенно не меняя при этом цвет. Едва сдержавшись от зловещего хохота и потирания рук, выхожу в коридор к остальным одноклассникам.

– Эй, Романова, ты сегодня выглядишь еще паршивее, чем в пятницу, – оживляется при моем появлении Кирилл – тот самый, с которым мне не посчастливилось делить парту. – У тебя снова траур?

В ожидании, пока математичка разрешит входить в класс, прислоняюсь к стене, как и остальные. Сейчас даже общество ботаников не способно испортить мне настроение. Лениво усмехаюсь:

– Это траур по твоему чувству юмора и отсутствующему интеллекту, Крапивин.

– Насчет интеллекта я бы поспорил, – ухмыляется он. – Так и не запомнила причины начала Первой мировой?

Вместо ответа я легко макаю его в неудачи с информатикой:

– А ты так и не научился разработке программ для управления библиотекой с использованием классов и хранения данных в файлах?

Продолжить перепалку нам не дает Рупор, приглашающая учеников в класс, но, едва мы входим, а она усаживается за учительский стол, начинается предопределенный мной апокалипсис. Вода со стула мгновенно пропитывает светлую юбку математички, и она, покраснев, словно закипающий чайник, подскакивает с яростным воплем.

Выглядит это комично, но, прекрасно понимая, что смех чреват последствиями, я старательно держу лицо. Тем не менее актерский талант дан не всем, а ботаники тоже оказываются людьми: кто-то смеется, кто-то как минимум улыбается.

– Романова! – рычит математичка, но я изображаю максимально оскорбленный вид.

Пусть еще докажет, что это я. Мы как раз на днях по праву презумпцию невиновности проходили, так что не пойман – не вор.

– Что?

Математичка щурится и обводит недовольным взглядом украдкой хихикающий класс. Очевидно, она подумала о том же, о чем и я, и сомневается в моей причастности к внезапному повышению влажности учительских стульев.

– Достаем двойные листочки! – выплевывает она и, отодвинув собственный мокрый стул, меняет его на сухой ученический. – И приступаем к самостоятельной!

В классе тут же воцаряется тишина. Я принимаюсь писать самостоятельную вместе с остальными, радуясь удачной реализации собственной идеи. Веселить ашек в мои планы не входило, но то, что Рупор на собственной шкуре ощутила то же, что в пятницу чувствовала я, приятно. Тем не менее радость длится недолго, потому что не успеваю я справиться с первым заданием, раздается злорадное:

– Сдаем работы!

То, что не успела я, ожидаемо, но, кажется, ботаники тоже ничего не успели.

– Раиса Степановна, времени слишком мало, – возмущенно произносит за моей спиной Лис. – Такая работа рассчитана на весь урок, а прошло десять минут!

– Правда, что ли, Князев? – издевательски переспрашивает математичка, принимая такой же невинный вид, как я сама десять минут назад. – К счастью, преподаю здесь я, а не вы, поэтому именно я решаю, что и на сколько рассчитано! Сдаем листочки, одиннадцатый «А»! Кто не сдаст – сразу ставлю два!

Расчет учительницы прозрачнее стекол антикварного серванта в отцовском кабинете: она не стала искать виноватых сама, переложив эту неприятную обязанность на плечи моих новых одноклассников. А в том, что долго искать им не придется, у меня нет никаких сомнений. Князев уже, не утруждаясь расследованием, сверлит мою спину таким красноречивым взглядом, что по позвоночнику пробегает холодок. Осознавать это не слишком приятно, но я все равно не собираюсь задерживаться в этом классе надолго.

Ашки сдают листочки. Понимают, что всем им теперь суждено получить двойки-тройки, возможно даже впервые, но противостоять этой несправедливости они не в силах. Полуянова шепчет Лису что-то явно ябедническое. Крапивин, недовольно сопя, больно пихает меня локтем в бок, а я с силой бью его ногой по голени, потому что не люблю оставаться в долгу.

Урок продолжается своим чередом. Едва звенит звонок, я покидаю класс первой, чтобы расстроенные и растерянные одноклассники не успели выразить мне недовольство.

Вопреки ожиданиям этого не происходит. Следующий за алгеброй английский проходит спокойно. Настолько спокойно, что даже подозрительно. Вижу, что одноклассники обсуждают что-то в классном чате. Очевидно, речь обо мне, но я не против. Пусть злятся, негодуют, планируют месть. Так даже лучше. Это ведь мой последний день в «А» классе, нужно, чтобы он запомнился.

Предвкушаю драку и даже хочу ее. Жду, что ашки окружат меня, как в прошлый раз. Но вопреки ожиданиям после английского мне заступает дорогу Лис.

– Что ты творишь, Романова?

– А на что похоже? – в тон ему дерзко отзываюсь я.

После случившегося на алгебре он и не ждал от меня сговорчивости. И все же в его зеленых глазах слишком явно читается нежелание разбираться со мной. Кажется, он предпочел бы что угодно, кроме этого. Отвечает с усталым выдохом:

– Честно? На попытку суицида. Мы же с тобой договорились…

– Мы? Это ты договорился, Князев, а у меня нет никакого желания терпеть ашек, и я возвращаюсь обратно, понял?

Собеседник скептически изгибает правую бровь.

– Это ты так возвращаешься, значит? – Он прищуривается, словно мое заявление заставляет его пересмотреть какие-то личные решения и планы. Наконец Лис кивает: – Хорошо, возвращайся. Не стану мешать. – И отходит с моего пути, а потом действительно не мешает.

Когда ашки все же окружают меня на большой перемене, выбрав для этого практически безлюдный коридор третьего этажа, Князев отсутствует. Он не собирается говорить свое веское «хватит», предоставив им право разбираться со мной.

Но на этот раз я не нуждаюсь в его вмешательстве. В груди кипит адреналин, словно там смешали уксус с содой, как в пробирке на химии.

– Ты не нравишься нам, Романова, – напрямую заявляет леопард-Никита. – И раз уж ты собралась валить, то делай это быстрее. А пока ты в нашей власти.

Блин-малин. Какой же идиот конь у Князева! Неужели не мог никого получше выбрать? Поумнее? Посаркастичнее? Вот у вэшек один из коней – Серега Канин. Он находит для драк такие виртуозно несущественные поводы, что даже мне далеко до его таланта. А этот прямолинеен до зевоты. Тьфу!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Доги – это традиционная форма одежды, используемая в различных боевых искусствах, включая карате. Слово «доги» состоит из двух иероглифов: «до», что означает «путь», и «ги», что переводится как «одежда». Получается что-то вроде «одежды для пути».

2

Сэмпай – уважительное обращение к тренеру, дословно: «тот, у кого больше опыта».

3

Имеется в виду конфликт персонажей игры вселенной World of Warcraft.

4

Представители враждующих фракций World of Warcraft.

5

Часть вселенной World of Warcraft.

6

Это поле в шахматах занято ферзем черного цвета.

7

Так приветствовали императора римские гладиаторы, отправляясь на арену.