Королева меняет цвет

Впервые на моей памяти урок проходит так быстро, и от трели звонка я вздрагиваю, но надеюсь, что никто из присутствующих этого не заметил.

– Урок окончен, домашнее задание на доске! – Валерьянка захлопывает журнал и, стуча каблуками, покидает класс.

Правильнее всего – выскользнуть следом за ней, но мне не дадут. И действительно, едва я, скинув в сумку учебник и тетрадь, делаю несколько шагов, путь загораживает высокий и крепкий мальчишка с усыпанным родинками лицом. Эти пятна делают его похожим на леопарда, но по иерархии он конь. Тот, кто может перепрыгивать остальные фигуры и контролировать те клетки на поле, которые для других недоступны. Интересуется с ухмылкой:

– И каким ветром к нам занесло саму Романову, не желаешь объяснить?

Это на уроках одиннадцатый «А» интеллигентен. На самом деле школьники все одинаково задиристы, одинаково дисциплинированы и одинаково жестоки. Разница лишь в том, что у вэшек тон задает хулиган Шестаков, а у ашек – интеллектуал Князев. И сейчас Лис выбрал позицию невмешательства, позволив другим поизмываться надо мной, прежде чем сделает это сам.

– Скорее всего, тем самым, который унес твои мозги, – усмехаюсь я, повыше задирая подбородок. Невозмутимо достаю из кармана розовый кубик жвачки и кладу в рот. – А я здесь исключительно для того, чтобы добавить немного мрачного очарования в вашу скучную тусовку.

Оппонент скалит зубы. Кажется, его зовут Никита, он занимается в секции рукопашного боя. Интересно, удастся довести его до драки? Короли и королевы никогда не опускаются до рукоприкладства, но здесь я не королева и даже не пешка. Здесь я изгой. Лишняя фигура. Неуместная. Неправильная. Еще и не подходящая по цвету.

– Тебя в нашем классе никто не примет, – отзывается Никита, скрестив на груди руки. Он чувствует поддержку, а я, наоборот, ощущаю движение за своей спиной и понимаю, что окружена. – Проваливай!

– Когда мне станет интересно твое мнение на этот счет – я спрошу. А пока отойди с моего пути. – Делаю шаг ближе, собираясь протиснуться между ним и партой. – Быть частью вашего скучного стада в мои планы не входит.

Идея побега была провальной изначально – Никите ничего не стоит схватить меня за руку и одновременно с этим загородить проход окончательно. Он неприязненно кривит губы:

– Мы не закончили разговор.

– Я его с тобой и не начинала.

Сдавленную кожу на запястье пронзают сотни игл. Держусь, чтобы не поморщиться, – не собираюсь радовать зрителей. Уже планирую, наплевав на правила, ударить Никиту в какое-нибудь уязвимое место, но со спины раздается спокойное:

– Хватит.

Князев должен был произнести это слово после того, как даст своим прихвостням возможность проверить мою реакцию на происходящее, после того, как все присутствующие и он сам сполна насладятся моей беззащитностью. И я стараюсь не показать удивления тем фактом, что он сказал это гораздо раньше, чем мог бы.

3. Кошмар

26 сентября, четверг

Secret – Denmark + Winter

Повинуясь одному слову, новые одноклассники выходят из класса так торопливо, словно внезапно осознали, что где-то их очень срочно ждут. Последней, бросив на меня высокомерно-неприязненный взгляд, покидает помещение Полуянова. Остаемся только Лис и я, ожидающая, пока он объяснит мне причину этого театра. Но вместо объяснений Князев раздраженно интересуется:

– Что происходит, Романова? Опять ваши выходки с Шестаковым? Тебе мало вчерашнего?

Ростом Елисей значительно меня превосходит, и он наклоняется, чтобы предоставить возможность распознать его эмоции: недоумение, возмущение, злость. Зеленые глаза поблескивают за стеклами очков. Раздраженно дергается уголок губ. Веснушки четко обозначились на высоких бледных скулах.

– Тебе забыла отчитаться о своих действиях, – вскидываюсь я. – Никакие это не выходки. Не ищи подвоха там, где его нет, Князев, и ни у кого не будет проблем.

Он прищуривается. Смотрит на меня так пристально, словно желает глазами проковырять во мне дыру.

– Там, где ты, Романова, всегда есть проблемы. И я еще раз спрашиваю: какого рожна ты забыла в моем классе?

– Мне не доставляет удовольствия находиться в толпе ботаников, которую ты гордо именуешь своим классом, можешь мне поверить. – Выдуваю из жвачки огромный розовый пузырь и, проколов его зубами, втягиваю в рот. – И я тоже еще раз повторяю: не трогайте меня, и я не стану трогать вас. Представьте, что меня здесь нет.

Посчитав разговор оконченным, разворачиваюсь и спешу к выходу. Даже успеваю открыть дверь, но Князев, сделав пару широких шагов, захлопывает дверь перед моим носом и разворачивает к себе.

– Нет, Романова, – зло выплевывает он, – так не пойдет. Ты понимаешь, что я должен был сделать с тобой после того, как ты вчера довела нашу Ксюху до слез?

Понимаю. В лучшем случае точно такая же жвачка должна была оказаться в моих волосах. В худшем – не знаю и не уверена, что сильно хочу знать, на что хватит его или Ксенькиной фантазии. Уверена, Полуянова ждет, что сейчас я выйду из кабинета в слезах. Возможно, этому еще суждено случиться. Понятия не имею, что у Лиса на уме.

– Наверное, ты должен был научить вашу Ксюху держать на замке грязный рот? – дерзко предполагаю я, а его ладони стискивают предплечья сильнее.

– Нет, Романова, – на этот раз он говорит с демонстративным спокойствием. С точно таким же угрожающим спокойствием со мной вчера вечером мама разговаривала, поэтому мурашки по позвоночнику пробегают идентичные. – Или ты прекращаешь этот театр, и мы говорим начистоту, или я делаю то, что должен.

– И что же ты сделаешь?

Он наклонился, а я, наоборот, задрала голову вверх, чтобы бесстрашно выдержать тяжелый взгляд, и мы оказываемся слишком близко друг к другу. Так же непозволительно близко, как вчера с Тимом, и все же по-другому. Князев пахнет иначе – летом: морским бризом и горячим песком, сухим соленым ветром и свежескошенной травой, спелой клубникой и свободой. Я даже веки на мгновение прикрываю, опьяненная этим притягательным ароматом. Но ответ Лиса быстро возвращает меня к суровой действительности.

– Ничего особенного. Мне даже утруждаться особенно не придется. Просто в следующий раз, когда нужно будет сказать «хватит», я промолчу.

Действительно. Он легко позволит своим пешкам во главе с Полуяновой разобрать меня на сувениры, только и всего. В горле внезапно разворачивается пустыня, и я судорожно сглатываю. Закусываю до боли нижнюю губу. Капитулирую. Как в спарринге, если понимаю, что противник невообразимо сильнее меня. Отвожу взгляд и нехотя признаюсь:

– Это не прихоть и не выходка, Князев, а желание моей матери, воспротивиться которому я пока не могу. Поверь, мне общество твоих ботаников доставляет еще больше неудобств, чем им – мое. Постараюсь исправить это в ближайшие дни, обещаю. Просто потерпите меня какое-то время, и все будет как прежде.

Лис смотрит со скепсисом. Не верит, что ли? Еще бы, главная оторва школы не может противостоять матери. Но это действительно так. Дело не в противостоянии, просто не те у нас отношения. Мама и без того натерпелась и из-за меня, и из-за отца. Кто-то из нас троих должен остановиться первым. Возможно, мне удастся переубедить ее не скандалом, а как-то иначе.

– А не будет как прежде, – произносит наконец Князев то, что я и сама понимаю, просто верить в это не хочу. – Если пришла к нам, то будь добра признать, что мои ботаники – это теперь и твои ботаники тоже. В этом случае тебя никто не тронет – если ты станешь одной из нас. Учебы это тоже касается – мне не нужно, чтобы твои оценки тянули вниз статистику остальных. И любое сомнение я буду трактовать не в твою пользу, не обессудь. Слишком компрометирующее у тебя прошлое, Романова.

Это звучит пафосно, но искренне и честно. Кажется, на радость Полуяновой я все-таки выйду отсюда в слезах.

– Не хочу быть одной из вас, – говорю я неожиданно севшим голосом.

Все это слишком неожиданно и неправильно, несвоевременно и ненужно. Словно в кошмарном сне, который никак не желает заканчиваться.

– Думаешь, я хочу, чтобы ты ею была? – раздраженно отзывается Елисей. – Мне сейчас проблемы нужны меньше всего. Тем не менее, кажется, ни у одного из нас нет выбора.

Сложно не признать его правоту, и я молчу, тратя все самообладание на то, чтобы сдержать непрошеные слезы. Ладони Князева едва касаются предплечий, но напряжение давит так сильно, словно планирует пробить мной пол. Поняв, что разговор на этом окончен, Лис резко произносит:

– Идем, на химию лучше не опаздывать.

Он подталкивает меня к выходу, поторапливая, а я плетусь на автопилоте, осознав наконец, в каком противоречивом положении оказалась. Но через секунду, когда открываю дверь кабинета и выхожу в полупустой коридор, оно становится еще более противоречивым, потому что, подняв глаза от протертого линолеума, я встречаюсь взглядом с Тимуром.

Застываю, отчего идущий следом за мной Князев врезается в меня и снова касается моего плеча, удерживая наше общее равновесие. Тим смотрит на меня, потом на Лиса, потом снова на меня. В его взгляде настоящий водоворот сомнений и немой вопрос: «Какого черта происходит?»

Я стою между ними, совершенно растерявшись. Зависнув, словно скрепка между двумя одинаковыми полюсами разных магнитов, – нам такой опыт на физике показывали. Я должна объяснить все Шестакову, но, если заговорю с ним, Лис посчитает, что я отвергла его предложение. Блин-малин! Не день, а кошмар какой-то. В напряженном молчании проходит почти минута. Тим первым отводит взгляд, но я успеваю уловить в нем разочарование.

– Идем, – повторяет Князев, когда Шестаков удаляется в противоположную сторону; на его губах появляется довольная улыбка, и мне хочется ему вмазать. Он усугубляет ситуацию, добавляя: – Ты сделала правильный выбор.

Бурчу, уставившись на кроссовки:

– Я не выбирала.

В кабинет химии мы входим одновременно с учителем. Звонок уже прозвенел, поэтому о том, чтобы продолжить ругань или обсуждение причин моего внезапного перевода в «А», нет и речи. На этом уроке шепотков и записок почти нет – ботаники будто бы по-настоящему увлечены уроком, а химику до моего перевода из одного класса в другой дела нет. На его занятиях даже вэшки ведут себя достаточно смирно – слишком сложно пересдавать Оксиду Петровичу двойки, которые он безжалостно шпарит сразу в журнал по поводу и без.

Но сосредоточиться на теме урока мне слишком сложно, даже несмотря на то, что Кирилл в этот раз не пихается локтями. Мысленно пытаюсь сформулировать сообщение Тиму, чтобы он понял и объяснил остальным: мой переход временный, я обязательно вернусь, как только смогу. На занятии сурового химика телефон лучше не доставать, но он жжет сквозь карман джинсов, словно покрыт кислотой, разъедающей кожу через ткань, и я едва держусь, чтобы, наплевав на обещание, данное Лису, не нарушить правила.

– Степан Петрович, можно выйти? – поднимаю я руку, поддавшись желанию написать Шестакову прямо сейчас.

Кажется, будто моя возможность объясниться с ним и обеспечить себе возможность вернуться в свой класс, ускользает с каждой новой секундой. Словно в песочных часах, отсчитывающих время до момента, когда это станет невозможно, осталось всего несколько песчинок. Оксид Петрович, будто бы только что заметив мое присутствие, хмурится, но кивает:

– Иди, Романова.

Из кабинета вылетаю пулей, но, достав смартфон, обнаруживаю, что из чата вэшек я теперь исключена. Печатаю сообщение Тиму: «Из-за вчерашнего мама перевела меня к ашкам. Мне нужно время, чтобы разобраться с этим и вернуться». Но сообщение не отправляется, потому что Шестаков меня заблокировал.

Прикрываю веки и дышу, считая до десяти. Не помогает. Прислоняюсь спиной к холодной стене коридора. Опускаюсь на корточки между горшками с раскидистыми папоротниками и опускаю голову на руки. Меня словно на половинки разорвало. Я ведь теперь не там и не здесь. Я изгой. Одними отвергнута, другими не принята. Почему все так сильно изменилось за один день из-за какой-то злополучной жвачки в волосах Полуяновой?

Остаток урока досиживаю, мрачно уставившись в одну точку на исписанной формулами доске. Даже звонка не слышу, а на перемене пытаюсь сама найти Тима, но встречаю лишь Ирку Константиновскую, но на безрыбье и она подойдет:

– Кось, что за ерунда происходит? – набрасываюсь я на нее, потому что лучшей защитой всегда считала нападение.

Мы не подруги и никогда ими не были. Но Ирка – ладья. Она не только подчиняется Шестакову, но и участвует в принятии решений. Таких, как удаление моего номера из классного чата, в том числе. Она недоуменно хмыкает:

– Это ты объясни, Ниса. Ты ни с того ни с сего переводишься к ашкам, оказавшись своей среди наших врагов. Что мы должны думать, по-твоему?

– А вы не должны были думать, – зло выплевываю я, – вы должны были спросить, но решили исключить меня, не разбираясь.

Ирка клонит голову к плечу, все еще опасается меня – это радует. Она признается:

– Это Тим решил, Ниса. С него и спрашивай.

– А где он?

Не собираюсь рассказывать ей, что Шестаков предпочел не разговаривать со мной, но она, кажется, понимает это и так.

– Не знаю. Он ушел после второго урока и вряд ли сегодня еще появится.

Хмурюсь. Перемена слишком короткая, чтобы предпринимать что-нибудь еще. Да и нечего больше предпринимать. Бегать за Тимом я не стану. Тренировок тоже сегодня нет, поэтому разговор с Шестаковым, судя по всему, откладывается на завтра.

Следующий урок – информатика. Здесь, к счастью, у каждого свой стол и монитор, в который можно уткнуться, чтобы не смотреть на скучные ботанские лица. В отличие от других предметов информатика мне нравится и дается легко. И базы данных, и веб-разработка кажутся интуитивно понятными, даже напрягаться особо не приходится, как и на следующей за информатикой истории.

Зато на большой перемене в столовой я снова оказываюсь в поле зрения Полуяновой и пары пешек из ее свиты.

– Что, Романова, решила попробовать в нашем классе научиться чему-то большему, чем бить стекла и драться? – усмехается Ксенька.

Кажется, ей причины моего появления в «А» классе тоже покоя не дают. В окружении двух прилипал Полуянова ощущает себя комфортно: вчерашнее происшествие успело выветриться из ее полупустой головы, а от нового, как ей кажется, ее теперь страхует моя принадлежность к ашкам. Но ведь не страхует на самом деле. Совсем не страхует. Я настолько измотана изменениями в собственной жизни, что практически совсем себя не контролирую.

– Я смотрю, Полудурошная, у тебя новая прическа? – выдавливаю я слащавую улыбку. – Тебе очень не идет. Но так уж и быть, походи немного. До следующего раза.

В подтверждение угрозы выдуваю из розовой жвачки огромный пузырь и обхожу Ксеньку по широкой дуге.

– Не будет следующего раза, Ниса-крыса, – так же неискренне, как и я, улыбается Полуянова. – Лис больше не позволит тебе выкинуть ничего подобного.

– Как будто мне требуется его позволение, – фыркаю я, покупаю булочку с сахаром и покидаю столовую с гордо поднятой головой. Так, словно все еще королева, только теперь непонятно чего и кого.

Но, отщипывая кусочки горячего мягкого теста, раздумываю над тем, что Князева я отчего-то по-настоящему опасаюсь, даже сильнее, чем Шестакова, хотя Лис мне почти не угрожал. Он вообще ботаник, бояться которого глупо. И тем не менее есть в нем что-то такое, из-за чего я предпочла бы держаться от него подальше.

Но сильно подальше держаться не получается. На следующем уроке, которым оказывается история, Князев снова на второй парте за моей спиной, и, хотя он никак не привлекает к себе мое внимание, мысли то и дело возвращаются к нему.

Почему Елисей не позволил ашкам раздавить меня, прежде чем сказал свое «хватит»? Шестаков на его месте сделал бы прямо противоположное. А Князев пообещал, что меня никто не тронет, правда, цену за это попросил слишком высокую, по моим меркам. И все же его поведение остается непонятным и противоестественным.

– Романова, ты слушаешь вообще? – возмущенно возвращает меня к действительности историк, из-за фамилии Трофимов имеющий прозвище Трофим.

Знает ведь, что из его рассказа я не уловила ни слова, так зачем спрашивает? Отзываюсь мрачно:

– Вообще слушаю.

Я всегда так отвечала, когда училась в «В» классе, но там остальные отвечали еще хуже, иногда даже матом. Но на фоне ботаников Трофим внезапно решает меня выделить и ехидно интересуется:

– Ну так и расскажи нам, о чем я только что говорил. Почему Россия вступила в Первую мировую войну?

Блин-малин. Первая – это вообще какая? Я могу в подробностях поведать ему историю первой войны за Азерот от древних времен до эпического падения Штормграда[3], а вспомнить причины Первой мировой, оказывается, сложновато.

– Завоевание новых территорий? – предполагаю я, проводя параллели со сложной сетью конфликтов игрового мира.

За спиной раздаются смешки. Не сомневалась, что ботаникам известно о Первой мировой все, и даже больше. Полуянова даже демонстративно руку подняла, чтобы поделиться собственными знаниями.

– Нет, Романова, – снисходительно ухмыляется Трофим, – садись. Продолжим. Россия была частью Тройственного союза наряду с Францией и Великобританией и обязалась поддерживать своих союзников…

Мне приходится делать вид, что его слова вызывают у меня хоть какой-то интерес.

Раньше после уроков я отправлялась за школу, где на трубах теплотрассы собирались покурить старшеклассники. Сама я не курю, но всегда чувствовала себя там хорошо и свободно. Но сегодня идти туда без Тима не хочется, поэтому я отправляюсь прямиком домой и с нетерпением жду маму в надежде на то, что она изменит свое дурацкое и необдуманное решение.

Готовлю ужин и навожу в комнатах порядок, чтобы к ее приходу с работы выглядеть образцовой дочерью, которой, к сожалению, не являюсь.

– Ты не права, – в который раз пытаюсь донести до нее суть происходящего, но родительница остается непреклонной. Начинаю терять терпение. – Я не смогу там учиться! Там полный класс ботаников во главе с мерзкой Полуяновой! Да я в дурдом уеду через неделю в такой компании!

Даже любимые макароны с сыром есть не хочется, и к ужину я почти не притрагиваюсь. Они застывают на тарелке сплошным комком и становятся совсем несъедобными. Мама уже поела и встает из-за стола, чтобы убрать тарелку в посудомойку.

– Не уедешь. Люди так устроены, что привыкают и к плохому, и к хорошему. Ты тоже привыкнешь, Ниса. В том числе к Полуяновой.

– Скорее я сломаю ей челюсть. – Отправляю в рот вилку с остывшими макаронами, чтобы не сказать еще что-нибудь в этом роде, потому что сломать Ксеньке хочется многое.

Мама невозмутимо ставит чайник и шуршит пакетами сладостей в шкафу.

– Сломай, – кивает она, – и сменишь ботаников на отдел полиции и коррекционную школу.

Хочется зарычать от бессильной злости. Глупо считать, что, если неприятная физиономия Полуяновой примелькается, я привыкну. Она же еще и говорящая. И желание закрыть ей рот слишком часто пересиливает здравый смысл.

– Я не смогу с ними учиться!

– Сможешь, – не соглашается мама, – вот как раз с ними и сможешь. В одиннадцатом «А» средний балл – четыре с половиной. А в «В» классе одни раздолбаи, и ты возомнила себя их предводительницей.

– Никем я себя не возомнила! – Закипаю одновременно с чайником, а мама разливает из него кипяток в кружки. – И их предводительница не я.

– Ну, раз не ты, значит Шестаков, – ворчит мама, когда чай оказывается на столе, а потом патетично цитирует: – «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». А твой приятель Тимур – будущий уголовник, у него на лице это написано.

Мне ответить нечего, поэтому я молча жую. Действительно, друзья – это отражение нас самих: ценностей, характера, поведения и мышления. И Тим такой же, как я, поэтому с ним даже молчать комфортно. Хотя после сегодняшнего он вообще не желает со мной разговаривать. Воспоминания об этом заставляют меня помрачнеть.

После ужина мама занята работой – рисует какой-то чертеж для нового проекта. Под предлогом необходимости делать уроки ухожу играть в «Варкрафт».

4. Норм

27 сентября, пятница

Toxic – 2WEI

Новый день отличается от предыдущего лишь тем, что Князев в классе отсутствует. И если сначала меня это даже радует, потому что без него я ощущаю себя гораздо спокойнее, то на перемене между геометрией и алгеброй выясняется, что спокойнее было как раз с Лисом.

– Ах, икскьюз ми, – с притворным сожалением причитает Полуянова, пока на моей блузке расплывается пятно от газировки, которой она якобы нечаянно меня облила.

Хочется стереть ее довольную улыбку ногой, ударив с разворота, но в кабинет как раз входит моя бывшая классная Раиса Степановна.

– Романова, ты вроде класс сменила, а выглядишь по-прежнему неряшливо, – высокомерно косится на меня математичка и под одобрительные смешки ботаников глубокомысленно добавляет: – Можно вытащить человека из «В» класса, но нельзя вытащить «В» класс из человека.

Вижу, как расцветает на фоне этого замечания Полуянова.

– Не обмочись от радости, – шепчу я Ксеньке, не имея возможности ответить Рупору, не спровоцировав новый вызов мамы в школу.

– Я-то не обмочусь, а вот ты, судя по всему, уже, – хихикает в ответ Ксенька, намекая на липкое и сладкое пятно от газировки на моей одежде.

Школьный день заканчивается паршиво, но «с обновками»: помимо липкого следа на блузке, у меня теперь имеется еще пятно синей пасты на колготках, листочек с надписью «крыса», приклеенный скотчем на спину куртки, полсумки скомканных рисунков с обидными карикатурами и еле сдерживаемое желание расплакаться.

Конечно, я ответила кому могла: тех, кого нечем было облить в ответ, я облила сарказмом, Полуяновой «случайно» наступила на ногу так, что она теперь хромает, а сосед по парте Кирилл отхватил неприятный удар по печени, после которого долго стонал и не мог разогнуться. Но я и сама чувствую себя не лучше и плетусь домой так, словно не в школе была, а вагоны разгружала. Я ошиблась, когда решила, что смогу это терпеть. Не смогу.

В надежде на разговор с Тимом заглядываю в курилку, но Шестаков отсутствует, а те, кто еще позавчера приветливо здоровался со мной и весело шутил, теперь воротят носы и обзывают меня ботанкой. Блин-малин…

Слезы застыли где-то в глазах, но я стараюсь не моргать, пусть они там и остаются. Я справлюсь, со всем справлюсь. В любом случае впереди выходные, чтобы набраться для этого сил.

Но когда вечером встаю на татами напротив хмурого Шестакова, понимаю, что до выходных еще требуется дожить. За тренировку Тим не произнес ни слова, а теперь смотрит на меня, как орки Орды на людей Альянса[4].

– Так и будешь молчать? – интересуюсь я, пока сэмпай неторопливо прохаживается вдоль рядов учеников, давая указания перед спаррингом.

Шестаков ждал, пока я начну разговор первой, и тут же вскидывается:

– Пусть с тобой теперь Князев разговаривает.

Фыркаю, понимая, что он эту фразу два дня в голове прокручивал, чтобы швырнуть мне в лицо при встрече, поэтому она получилась такой скомканной и затертой, почти безэмоциональной.

– Хаджиме! – дает Андрей Владимирович команду к началу боя.

Я даже не успеваю собраться, сконцентрироваться, выровнять дыхание, но Шестаков не торопится бить – ждет моего ответа.

– И правда решил, что я сама напросилась в ряды ашек? – Делаю первый удар, но Тим легко уклоняется. – Что сама захотела проводить побольше времени в обществе ботаников и Полуяновой?

Мы двигаемся друг напротив друга. Босые ноги скользят по татами, а руки работают скорее для вида. Соперник не защищает голову, но я бью в корпус, потому что сама больше сосредоточена на разговоре, чем на бое. Шестаков недовольно щурится:

– А что я должен был думать, по-твоему, когда увидел тебя… с ним? После того как Рупор на первом уроке объявила, что тебя перевели? Я дал тебе шанс объясниться, но ты промолчала слишком красноречиво!

Разозлившись, Тим делает резкий выпад вперед и наносит удар ногой. Блокирую его коленом и контратакую прямым ударом в лицо.

– А ты так хотел, чтобы я начала оправдываться в присутствии Князева?!

Спрашиваю, а сама понимаю, что да, именно этого он и хотел: чтобы я попросила о помощи. Более того, Тим был готов сделать мою просьбу поводом для драки с Лисом, но просьбы не поступило. Блин-малин. Эти двое друг друга стоят.

Бой продолжается, и на этот раз ни один не желает уступать. Каждый из нас слишком агрессивен. Впервые так устаю в спарринге с Шестаковым. Мы бьемся так, словно на кону кубок за первое место, ведь, несмотря на то что Тим бьет вполсилы, его удары быстрые и тяжелые, я едва успеваю уворачиваться. Сегодня он впервые не поддается.