Млечный путь к счастливой жизни в созвездии Кассиопеи

Эйлин оглядела прихожую. Малышка на руках захныкала, давая знать, что долгая дорога её утомила.

— Тише, тише, моя звёздочка, — успокоила её Эйлин, а в следующее мгновение воздух вокруг неё задрожал.

Магия текла по её жилам не бурным потоком, как раньше, а тёплым, спокойным ручьём. Она не стала вызывать вихри и огненные шары. Зачем? Здесь нужна была магия домашняя, уютная. Эйлин щёлкнула пальцами — и слой пыли на полу исчез, словно его и не было. Она провела рукой вдоль стены — и обои срослись, приобретя нежный белый цвет. Половицы перестали скрипеть, а рамы окон перестали пропускать сквозняк.

Она прошла в комнату, которую предназначила для Кассиопеи. Это была самая маленькая, но самая светлая комната в доме, с большим окном, выходящим в сад. Эйлин хотела, чтобы её приемная дочь просыпалась под лучами солнца, а не под грохот дождей.

Снова взмах руки — и в центре комнаты материализовалась кроватка. Она была не просто кроватью. Эйлин вложила в неё всю свою любовь и тоску по спокойной жизни. Дерево, из которого она была сделана, казалось живым: на его изголовье распустились крошечные, нежные бутоны роз, которые никогда не увянут. Балдахин из полупрозрачной, светящейся изнутри ткани плавно колыхался, будто от лёгкого бриза, навевая сны. Перинка была мягче облака, а одеяло словно соткано из лунного света.

— Вот так, — прошептала Эйлин, укладывая приемную дочь в эту колыбель совершенства. — Твой замок, юная принцесса.

Она обустроила дом за один вечер. На кухне появился старый, но добротный деревянный стол, пузатый чайник, который сам заваривал чай, и связка ароматных трав под потолком. В гостиной заплясал огонь в камине, а полки заполнились книгами — не иллюзорными, а настоящими, с кожаными корешками и тиснёными буквами. Эйлин хотела, чтобы Кассиопея росла среди настоящих вещей, даже если они были созданы с помощью волшебства. В этом не было противоречия: магия была лишь инструментом, как кисть художника или перо поэта.

Уютная тишина длилась недолго. Едва Эйлин закончила расставлять последнюю книгу, как из детской раздался требовательный, громкий плач. Это был не каприз, не просьба о внимании. Это был крик голодного, маленького, но очень настойчивого дракончика.

— Ох, малышка, — Эйлин всплеснула руками, но на лице её была улыбка, полная нежности. — Пришло время тебя кормить, моя радость!

Она поспешила в детскую. Кассиопея, выпавшая из сна в реальность, была красной и возмущённой. Её кулачки сжимались и разжимались, а губки искали источник жизни.

Эйлин наклонилась и начала нараспев читать древнюю колыбельную. Это было простое заклинание, которому её учила ещё собственная мать. Повинуясь ему, на импровизированном столике возле кроватки появилась серебряная бутылочка. Но это было не просто молоко из-под коровы.

Эйлин специально изготовила это «питательное молочко» заранее, ещё до отъезда. Она смешала обычное козье молоко с каплей утренней росы, собранной с лепестков дикого шиповника, и с растворённым в нём лунным светом полнолуния. В эту смесь она добавила всего одну крупинку истинной любви — концентрированную, горьковато-сладкую эссенцию, способную дать ребёнку не только силы для роста, но и защиту от зла.

— Вот, попробуй — Эйлин осторожно поднесла бутылочку к губам приемной дочери.

Кассиопея на мгновение замерла, принюхиваясь, а затем жадно вцепилась в бутылочку. Её щёчки порозовели, на лбу выступила испарина от усилия, а крошечные пальчики вцепились в палец матери. Эйлин почувствовала это тепло, это доверие, эту безоговорочную связь, и у неё самой на глаза навернулись слёзы. Она не была биологической матерью Кассиопеи в прямом смысле слова, но сейчас, в этот момент, она чувствовала себя ею. Самой настоящей, самой лучшей приёмной мамой во всех мирах.

Насытившись, Кассиопея уже не плакала, а лишь довольно сопела, причмокивая во сне. Она была сыта, в тепле и в безопасности.

Эйлин поднялась с колен и взяла на руки уже сонную, расслабленную девочку. Кассиопея тяжелела на руках, наполняясь сладкой дремотой. Эйлин поднесла её к маленькой кроватке и начала укачивать. Она не пела, а просто издавала тихий, шипящий звук «ш-ш-ш», который действовал на малышку лучше любого снотворного зелья.

Покачиваясь в такт своему дыханию, Эйлин смотрела на чудо, которое ей доверила судьба. В этой комнате, в этом крошечном теле была вся её надежда. Кассиопея была её искуплением, её вторым шансом. Эйлин поклялась себе, что сделает всё возможное, чтобы этот ребёнок никогда не узнал тех ужасов, от которых они бежали. Она вырастит её сильной, но доброй. Мудрой, но не циничной. Она научит её управлять своей силой так, чтобы та служила жизни, а не разрушению.

Наконец, веки малышки окончательно сомкнулись. Её дыхание стало ровным и глубоким. Эйлин, стараясь не разбудить её, бережно опустила Кассиопею в кроватку. Волшебный балдахин сам собой опустился чуть ниже, отгораживая ребёнка от яркого света остывающего камина.

Эйлин отступила на шаг, залюбовавшись картиной: спящая принцесса в своём маленьком, но надёжном замке, охраняемом материнской любовью и дрёмами самодельными розами. В окно виднелась луна, уже не полная, но всё ещё яркая, заливающая сад серебристым светом.

— Спи сладко, моя Кассиопея, — прошептала Эйлин, закрывая дверь. — Завтра у нас будет долгий день. Я покажу тебе мир, который стоит того, чтобы за него бороться.

Она спустилась в гостиную и села в кресло у камина. Тени плясали на стенах, но впервые за долгое время Эйлин не чувствовала страха. В этом доме, в этом тихом уголке Лондона, она нашла то, что так долго искала: покой. Но она знала, что тишина эта — временная. Прошлое не отпускает легко. И когда оно постучит в их маленькую дверь на Гринвич-стрит 13, Эйлин должна быть готова. А пока… пока она просто наслаждалась теплом камина и мыслью о том, что её приемная дочь спит в семи футах от неё, в своей волшебной колыбели, под защитой матери и самой судьбы.

Первые лучи солнца пробились сквозь кружевные занавески, рассыпавшись по полу золотыми зайчиками. Эйлин проснулась не от будильника — его в доме не было, — а от тишины. Той особенной, утренней тишины, когда мир ещё не проснулся, а воздух напоён свежестью и обещанием нового дня.

Она накинула шерстяную шаль, поёжилась от утренней прохлады и бесшумно, словно тень, поднялась на второй этаж. Дверь в детскую была приоткрыта. Эйлин заглянула внутрь и замерла.

Кассиопея не спала. Она лежала на спинке, широко раскрыв свои небесно-голубые глаза, и внимательно изучала балдахин. Её крошечная ручка тянулась вверх, пытаясь поймать струящийся свет, который, казалось, переливался в такт её дыханию. Увидев маму, девочка издала радостный булькающий звук и заулыбалась — беззубой, солнечной улыбкой, от которой у Эйлин сжалось сердце.

— Доброе утро, моя звёздочка, — прошептала она, подходя к кроватке. — Как спалось в новом доме?

Она взяла Кассиопею на руки. Малышка была тёплой, пахла молоком и сном. Эйлин прижала её к груди, чувствуя, как маленькое сердечко бьётся в унисон с её собственным. В этот момент ей казалось, что весь мир — это только они двое, и ничего больше не существует: ни прошлого, ни угроз, ни магии, что таится в её крови.

Кухня встретила их ароматом свежезаваренного травяного чая. Чайник, послушный вчерашнему заклинанию, уже вскипел и ждал хозяйку. Эйлин усадила Кассиопею в специальное кресло-качалку, которое она сотворила из старого плетёного кресла, добавив мягкую подушку и ремешки безопасности — чтобы малышка не выпала, пока мама занята.

Питательное молочко было уже готово. Оно стояло в стеклянной бутылочке на подоконнике, куда упал первый солнечный свет. Эйлин проверила температуру, капнув каплю себе на запястье, и поднесла бутылочку к губам приемной дочери.

Кассиопея ела жадно, но спокойно. В отличие от вчерашнего вечера, сегодня она не плакала, не требовала, а просто наслаждалась процессом, время от времени отрываясь, чтобы улыбнуться матери. Молоко было не просто едой. Эйлин вложила в него частичку своей магии: каждая капля была пропитана спокойствием и защитой. Она знала, что этот ритуал — кормление молоком — связывает их неразрывной нитью.

После завтрака Эйлин решила показать Кассиопее её новый мир — сад. Она завернула приемную дочку в тёплое одеяло и вышла на крыльцо.

Утро было свежим. Роса ещё блестела на траве, пахло мокрой землёй и цветами. Старый сад, который вчера казался запущенным, сегодня преобразился. Эйлин провела над ним рукой, и кусты сирени вспыхнули пышным цветом, на клумбах расцвели розы всех оттенков — от белого до тёмно-бордового, а старая яблоня склонила свои ветви, словно приветствуя новую хозяйку.

— Смотри, малышка — Эйлин опустила Кассиопею так, чтобы та могла рассмотреть яркий цветок. — Это роза. Она красивая, но у неё есть шипы. Как и в жизни: за любой красотой может скрываться боль.

Кассиопея, разумеется, ничего не поняла из слов. Но она смотрела на цветок с таким глубоким интересом, что Эйлин показалось — девочка чувствует магию, скрытую в лепестках. Она протянула ручонку и, к удивлению Эйлин, легко коснулась лепестка. Роза, словно в ответ, слегка наклонилась к ней.

— Она чувствует — с трепетом подумала Эйлин. — Кровь древнего рода говорит в ней даже сейчас.

Жизнь на окраине Лондона требовала соблюдения правил. Эйлин понимала, что её магия не должна привлекать внимания. Им с Кассиопеей нужно было стать частью этого мира, невидимыми песчинками в огромном механизме города.

На третий день после их прибытия в дверь постучали. Эйлин, накинув на плечи простой шерстяной платок и спрятав волосы под скромную шляпку, открыла дверь.

На пороге стояла пожилая женщина с корзиной в руках. Это была миссис Браун, их ближайшая соседка. Типичная английская леди: сухопарая, с пронзительным взглядом и седыми буклями, уложенными в сложную причёску.

— Доброе утро — начала она, внимательно изучая Эйлин. — Я ваша соседка, Эмма Браун. Слышала, в доме кто-то поселился. Решила занести пирог с вишней и представиться.

— О, огромное спасибо — Эйлин изобразила радушие, но внутренне напряглась. — Я — Эйлин Стоун.

Я вдова — добавила она, приготовив лёгкую легенду. — Мой муж недавно скончался, и я решила начать новую жизнь вдали от столицы, с дочерью.

— Вдова, значит — миссис Браун прищурилась, но её лицо смягчилось. — Бедняжка. И ребёночек маленький. А сколько же вашей крошке?

— Всего несколько недель — ответила Эйлин. — Она ещё совсем кроха.

— Ну, милости просим в наш тихий уголок — миссис Браун протянула корзину. — Если понадобится помощь — я всегда тут. У меня самой трое взрослых сыновей, и я знаю, как тяжело с младенцами. Заходите на чай, когда управитесь.

Эйлин поблагодарила и закрыла дверь, переведя дух. Первая проверка пройдена. Соседи казались безобидными, но Эйлин знала, что в мире, где она раньше жила, даже безобидная старушка могла оказаться шпионкой. Она наложила на дом охранное заклинание: тонкую, почти невидимую сеть, которая предупредит её о любом чужом магическом присутствии.

Недели сменяли друг друга. Время в уютном домике на Гринвич-стрит 13 текло по-особенному — медленно, размеренно, наполненное простыми радостями: кормлением, купанием, прогулками и тихим пением колыбельных.

Кассиопея росла не по дням, а по часам. И это было не просто физическое развитие. Эйлин с нарастающим волнением замечала, что магия в девочке пробуждается намного раньше, чем она ожидала.

В три месяца Кассиопея, лежа в кроватке, случайно подняла свою погремушку силой мысли. Эйлин, сидевшая в углу с книгой, вздрогнула, когда увидела, как игрушка парит в воздухе, вращаясь вокруг своей оси, а малышка заливисто смеётся.

— Ох, нет-нет, малышка, — Эйлин мягко опустила погремушку на место, успокаивая её. — Игрушки трогают ручками, а не головкой.

Но Кассиопея, казалось, не понимала ограничений. В четыре месяца она заставила свой балдахин мерцать разными цветами: красным, синим, зелёным. Цвета менялись в такт её настроению: когда она была спокойна — балдахин становился нежно-голубым, когда требовала еды — ярко-оранжевым.

В пять месяцев Эйлин обнаружила, что её приемная дочь общается с цветами в саду. Когда она выносила коляску на прогулку, розы и лилии поворачивались к ней, словно приветствуя свою маленькую королеву, и начинали цвести ещё пышнее.

— Боюсь, ты унаследовала слишком много, моя принцесса, — вздыхала Эйлин, гладя Кассиопею по голове. — Твоя сила велика. Но мы будем учиться контролировать её. Я не позволю, чтобы она управляла тобой.

Когда Кассиопея научилась сидеть, Эйлин решила начать её обучение. Не в академическом смысле — для этого было слишком рано. Но самые азы, то, что закладывается на уровне ощущений и эмоций.

Она сажала девочку напротив себя и брала её ручки в свои.

— Смотри, Кассиопея, — шептала она. — Магия живёт не только в руках. Она живёт в сердце. Если ты зла, твоя магия становится острой, как шип розы. Если ты добра — она становится мягкой и тёплой, как лучи солнца.

Она учила приемную дочь концентрироваться на дыхании, на биении собственного сердца. Она показывала ей, как заставить светиться светлячка в стеклянной банке — просто силой мысли, без единой вспышки.

И Кассиопея училась. Быстро, слишком быстро. Через полгода она могла зажечь свечу на расстоянии, а в год — телепортировать свою любимую игрушку из гостиной в детскую. Эйлин с каждым разом всё больше понимала, что времени на тихую, спокойную жизнь у них остаётся всё меньше.

Была глубокая ночь. Лондон спал, укутанный в плотный туман. Эйлин не спала — она сидела в гостиной у камина, перелистывая старый дневник, когда охранное заклинание вздрогнуло.

Кто-то сильный, очень сильный, приближался к дому.

Эйлин вскочила, одним движением руки погасив огонь в камине. Она наложила на себя заклинание невидимости и замерла у окна, выглядывая в щёлку между шторами.

На дорожке стояла фигура, закутанная в чёрный плащ. Человек или не человек — сложно сказать было во тьме. Фигура приблизилась к калитке и остановилась, словно читая охранные заклинания, наложенные на дом.

Эйлин сжала в руке амулет — мощный артефакт, который мог уничтожить врага одним прикосновением. Она ждала.

Но фигура не стала пересекать границу. Вместо этого раздался тихий, мелодичный голос, проникший сквозь стены:

— Овна… или теперь ты называешь себя иначе? Я знаю, что ты здесь. Я не враг. Я пришёл с вестью. Твой бывший мир помнит о тебе и о Кассиопее. У вас есть год. Может быть, два. А потом они придут.

Фигура повернулась и растаяла в тумане, оставив после себя лишь лёгкий запах старой бумаги.

Эйлин стояла в темноте, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Год. А может, два. А потом — гости, от которых не скрыться.

Она посмотрела наверх, туда, где в своей кроватке мирно спала Кассиопея, и приняла решение. Если у них осталось так мало времени, она должна подготовить свою приемную дочь к неизбежному. Она должна научить её всему, что знает сама, и сделать её достаточно сильной, чтобы та могла защитить себя, когда придёт час.

Завтра с первыми лучами солнца они начнут настоящую подготовку. Эйлин, преследуемая тенями прошлого, и Кассиопея — девочка с силой целого мира в крови.

Эйлин не спала до самого рассвета. После ухода таинственного гостя она поднялась в детскую и долго сидела у кроватки Кассиопеи, всматриваясь в безмятежное личико своей приемной дочери. Лунный свет падал на девочку серебристыми полосами, и в этом призрачном сиянии Эйлин видела то, чего не замечала раньше: тонкую, едва уловимую ауру, пульсирующую в такт дыханию. Золотистую, с проблесками глубокого пурпура — цвета древней магии, цвета королевской крови.

— Они знают, — мысль пульсировала в голове, не давая покоя.

— Кто-то из Совета. Кто-то, кто умеет читать следы магии на расстоянии. А если знают они, значит, скоро узнают и остальные

Она спустилась в подвал — место, которое Кассиопея никогда не видела. Там, за старой деревянной перегородкой, скрывалась дверь, запечатанная тройным заклинанием. Эйлин коснулась её ладонью, прошептала пароль на древнем языке, и дверь беззвучно отворилась.

Комната была небольшой, но вмещала в себя целую сокровищницу: свитки с заклинаниями, флаконы с редкими эссенциями, амулеты, книги в кожаных переплётах и, в самом центре, на бархатной подушке — Кристалл Предвидения.

Эйлин взяла кристалл в руки. Он был холодным, но стоило ей сосредоточиться, как внутри начали загораться огни — сперва робкие, затем всё ярче, пока весь подвал не озарился мягким голубоватым свечением.

— Покажи мне, — прошептала она. — Покажи то, что грядёт.

Кристалл задрожал. В его глубине начали проступать образы: сперва размытые, похожие на тени под водой, затем — чёткие и пугающие. Эйлин увидела себя, стоящую на пепелище собственного дома. Увидела Кассиопею — уже не младенца, а девочку лет пяти, с растрёпанными волосами и глазами, полными слёз. Увидела фигуры в серых плащах, окружившие сад. А затем — вспышку, яркую, ослепительную, идущую откуда-то изнутри самой Кассиопеи.

Кристалл погас. Эйлин опустилась на колени, пытаясь отдышаться. Увиденное не было приговором — это было предупреждением. У неё есть время, чтобы изменить будущее. Но его меньше, чем она надеялась.

На следующее утро всё изменилось. Не было больше неторопливых прогулок по саду и долгих колыбельных у камина. Эйлин превратила дом в академию — пусть и для единственной ученицы, которой едва исполнилось полтора года.

Она разработала систему, которую назвала «Игровой магией». Каждое заклинание подавалось как игра. Хочешь печенье? Произнеси слово-ключ и представь, как оно летит к тебе. Хочешь, чтобы игрушки убрались в коробку? Взмахни ручкой и вообрази, как они танцуют вальс, возвращаясь на место.

Кассиопея впитывала знания с невероятной скоростью. То, на что у обычных магов уходили годы, она осваивала за недели.

В два года она уже могла создавать простые защитные купола. Эйлин проверяла их, бросая в приемную дочь подушки, которые отскакивали от невидимой преграды. Кассиопея хохотала, считая это забавной игрой, но Эйлин знала: этот навык однажды спасёт ей жизнь.

В два с половиной — первые опыты с трансфигурацией. Плюшевый медведь по имени Бади стал первой жертвой: Кассиопея превратила его в живую бабочку. Правда, та сразу же улетела в окно, и девочка расплакалась. Эйлин утешала её, попутно объясняя принцип обратимости заклинаний. Через час Бади снова был плюшевым, а бабочка — всего лишь воспоминанием.

В три года Кассиопея начала читать. Не детские сказки — древние фолианты на языке, который сама Эйлин изучала до двадцати лет. Девочка водила пальчиком по рунам, и те загорались под её прикосновением, словно приветствуя свою хозяйку.

— Мама, а почему эти буквы светятся? — спросила она однажды.

— Потому что они узнают тебя, — ответила Эйлин, с трудом скрывая дрожь в голосе. — Эти руны были написаны нашими предками тысячи лет назад. И они ждали именно тебя.

Соседи не могли не заметить странностей. Особенно миссис Браун, которая, несмотря на свой возраст, обладала острым зрением и ещё более острым умом.

Однажды вечером, когда Эйлин возвращалась из лавки, миссис Браун преградила ей путь.

— Миссис Стоун, — начала она без предисловий, — я прожила на этой улице пятьдесят лет. Я видела, как рождаются и умирают люди, как строятся и рушатся дома. Но я никогда, — она сделала паузу, сверля Эйлин взглядом, — никогда не видела, чтобы цветы в саду цвели в декабре.

Эйлин внутренне похолодела, но сохранила спокойное выражение лица.

— Это особый сорт, миссис Браун. Я привезла их с континента.

— Особый сорт? — старушка усмехнулась. — А ваша дочь — тоже «особый сорт»? Я видела из окна, как она вчера разговаривала с птицами. И они ей отвечали.

Эйлин поняла: ложь больше не сработает. Она взяла миссис Браун за руку и заглянула ей прямо в глаза.

— Вы правы, — тихо сказала она. — Мы не такие, как все. Но я прошу вас, умоляю: не рассказывайте никому. От этого зависит жизнь моей дочери.

Миссис Браун долго молчала. Потом её лицо смягчилось.

— Я никому не скажу — произнесла она.

— Более того, я помогу вам. Я знаю, каково это — прятаться. Мой покойный муж, упокой Господь его душу, тоже был не совсем обычным человеком. Он умел предсказывать погоду. Без приборов, без карт — просто выходил на крыльцо и говорил, будет ли дождь. Его тоже считали странным.

С этого дня миссис Браун стала их союзницей. Она прикрывала Эйлин перед другими соседями, отводила подозрения, а иногда даже сидела с Кассиопеей, пока Эйлин проводила ритуалы, требующие полного уединения.

Кассиопее было четыре, когда она впервые спросила об отце. Это случилось после того, как она увидела на улице семью: папа подбрасывал в воздух смеющуюся девочку, а мама стояла рядом и улыбалась.

— Мама, а где мой папа? — спросила она за ужином, ковыряя ложкой овсянку.

Эйлин замерла. Она ждала этого вопроса, готовилась к нему, но всё равно оказалась не готова.

— Твой папа… — она запнулась, подбирая слова. — Он был очень сильным человеком. Одним из сильнейших. И очень добрым. Он любил тебя больше всего на свете.

— Почему он не с нами?

Эйлин отложила ложку. Она понимала, что не может рассказать четырёхлетнему ребёнку всю правду: о том, что её отец, Астер побиг от злых козней совета 12. О том, как он в одиночку сдерживал отряд Охотников, пока Эйлин с новорождённой Кассиопеей на руках уходила через портал в замке.

— Он ушёл, чтобы защитить нас — сказала она наконец. — И он всё ещё защищает нас. Просто теперь — оттуда, — она показала пальцем на небо.

Кассиопея посмотрела в окно, где за стеклом мерцали первые звёзды. Кассиопея — созвездие, названное в честь царицы. Её отец и мать выбрали это имя не случайно.

— Тогда я буду сильной — сказала девочка, сжимая кулачки.

— Очень-очень сильной. Чтобы папа мной гордился.

Эйлин обняла приемную дочь и заплакала — впервые за долгое время. Это были слёзы не страха, а гордости. Её приемная дочь, её маленькая звёздочка, понимала больше, чем можно было ожидать от ребёнка её возраста.

Эйлин выполнила обещание, данное себе той страшной ночью. Она научила приемную дочь всему, что знала сама: защитным заклинаниям, основам боевой магии, искусству маскировки, чтению древних рун, управлению магии.

Но Эйлин знала: этого недостаточно. Те, кто придёт за ними, — не обычные маги. Это Охотники, элитный отряд Совета, натренированный находить и уничтожать носителей Древней Крови. А Кассиопея была не просто носителем — она была воплощением, пиком тысячелетней магической эволюции.

Однажды утром Эйлин проснулась от того, что охранное заклинание взвыло так громко, что задрожали стёкла.

Она вскочила с постели и бросилась к окну.

По Гринвич-стрит, со стороны Лондона, двигалась процессия из пяти фигур в серых плащах. Они шли медленно, но целенаправленно. Впереди, в нескольких дюймах над землёй, парил шар — следящее заклинание, которое, без сомнения, привело их именно к этому дому.

— Кассиопея! — закричала Эйлин. — Быстро в подвал! В тайную комнату! И не выходи, пока я не позову!

Но было поздно. Фигуры уже пересекли границу сада. Сад, который так любила Кассиопея, начал увядать прямо на глазах: розы чернели, листья скручивались, трава превращалась в пепел. Там, где проходили Охотники, не оставалось ничего живого.

Эйлин вышла на крыльцо. В руках у неё был амулет, тот самый, что когда-то принадлежал Белле. Она встала между домом и приближающейся угрозой, расправив плечи, готовая встретить судьбу.

— Дальше вы не пройдёте — произнесла она голосом, в котором не было страха. — Я, Овна - хранительница Древней Крови, запрещаю вам ступать на эту землю.

Предводитель Охотников — высокий, с лицом, скрытым капюшоном, — остановился и издал звук, похожий на смех.

— Хранительница? — прошипел он. — Ты всего лишь предательница, скрывающая то, что по праву принадлежит Совету. Отдай девчонку, и, возможно, мы сохраним тебе жизнь.

Эйлин (Овна) подняла амулет. Тот засиял алым, пульсирующим светом.

— Вы не получите её — сказала она. — Даже ценой моей жизни.

Она знала, что бой будет неравным. Пять Охотников против одной волшебницы — это не битва, это казнь. Но у неё не было выбора. За её спиной, в подвале, сидела маленькая девочка, которая однажды изменит мир. И ради этого будущего она была готова на всё.

Она сделала шаг вперёд, вдохнула полной грудью и начала произносить заклинание — древнее, запретное, то самое, которое Астер использовал в свой последний час. Заклинание, которое пробуждало магию ценой собственной жизни.

Небо над Гринвич-стрит потемнело. Где-то вдали загремел гром. А в подвале, сквозь толщу дерева и камня, Кассиопея почувствовала, как в её груди что-то оборвалось — тонкая, невидимая нить, связывавшая её с приемной матерью с самого рождения. Охотники были побеждены, превратившись в пыль.