Небесный Спаситель

– Ой, ты куда? – другой рукой преграждаю ему путь. Но держать его в зажатых ладонях не очень приятно и даже страшно. Он царапается своими крючками лапок, отчего по всему моему телу бегут мурашки. Надо стеклянную банку, где ему будет и светло, и он никуда не улетит.

Единственная в доме стеклянная посудина, которую мне удаётся приспособить, – это отбитая до половины бутылка. В неё и отправляю своего нового жильца.

Накрыв сверху посудину тряпкой, убедившись, что шмель оттуда не выберется, отправляюсь на поиски зелени.

Две веточки с несколькими замерзшими листочками смородины, затвердевшие на морозе соцветия вишни, принесённые со двора, помещаю в стекляшку.

– Мам, – обращаюсь к матери, – дай мне капельку мёда!

– Ты больше ничего не придумал? Там его осталось на дне одна ложка ребёнку в чай. Младшая сестрёнка болеет ангиной.

– Мам, ну мне же одну капельку, а то ж он помрет с голоду.

– На! – мать подцепила засахаренного мёду на кончик ножа. – И в кого ты такой удался, всех ему жаль, всяких букашек, козявок!

Беру из рук матери нож: – А разве это плохо, что я всех жалею? – отвечаю смеясь. – Посмотри, я ему настоящий сад устроил! – и смазываю мёдом листочки. – Живи, не тужи, пока во дворе мороз.

Насекомое сразу стало карабкаться на ветку и, найдя сладость, воткнув хоботок, замирает.

– Мам, погляди, как он мёд ест!

– Губа не дура! Что ж ему не так!

Чтобы шмелю было светло, ставлю его жилище на окошко. Уже на следующий день, когда на часок в окошко пригрело солнышко, мой подопечный так разбушевался, что мне приходится применить к нему меру пресечения. Я отправляю его в темноту.

Целую неделю стояла холодная пасмурная погода, а вчера даже снежок порошил. Всё это время я только и делаю, что наблюдаю, как мой мохнатый гость то успокаивается, то тщательно обследует своё жилище, ища выход на свободу. Вот он карабкается в верхушки веточки и, теряя равновесие, распускает свои широкие крылья, жужжит, пытается взлететь. Стукнувшись о тряпку, которой прикрыта посудина, сваливается на ветки.

Наконец ласково пригрело солнышко, тёплый ветерок еле дышит, день обещает быть погожим.

– Выпусти ты его уже, пусть летит, – говорит мать, – ему пора свой домик строить. Вон на дворе теплынь какая.

– Сам знаю, – отвечаю матери и несу стекляшку во двор.

Почувствовав свободу, шмель взбирается на край посудины, как бы раздумывая, какое решение принять. Но вот он распускает крылышки и – жжу-у – улетает.

Поселковые мальчишки по весне часто ходят в лес, ищут птичьи гнёзда и у малых пташек берут по одному-два яйца для коллекции. Дома выдувают через игольчатые проколы содержимое, а скорлупу нанизывают на нитку. Но если попадаются гнёзда уток, чирков или ещё каких птиц, у которых яйца крупные, то забирают все и потом жарят яичницу.

– Живодёры вы, глядите, как несчастная птичка кричит! Это ж она плачет, у неё же деток не будет. Что вы делаете?

Но никто из мальчишек на мои просьбы и уговоры и ухом не ведёт.

– Подумаешь, плачет! Ещё нанесёт!

– А если и нанесёт, так будет поздно! Птенчики до осени не успеют вырасти! Паразиты вы! Гриш, хоть ты не смей обижать птичек! Боже накажет!

Но мой братец также забирается на дерево и перекладывает яйца из гнезда сороки себе в картуз, кричит: – Семь штук! – Картуз берёт в зубы и спускается на землю.

– Стукнуть бы тебя палкой, знал бы тогда, как разорять гнёзда! – со слезами на глазах грожу ему, но бить боюсь, мало силёнок.

Всё мое существо, так же, как и у обиженных птичек, разрывается на части. Это никого не волнует. На мои слёзы мальчишки отвечают насмешками.

Нет лучше поры, нет краше весны, чем весна в наших смешанных лесах. Когда земля ещё с избытком насыщена влагой от вешних снегов. Когда молодая зелень только-только наливается живительной силой тепла и света. Когда могучие дубы и клёны не оделись в свои ажурные наряды и не скрыли землю от лучей солнца. И когда, стряхнув с себя зимнюю дремоту, появляются на свет голубые и розовые подснежники с полными чашечками сладкого нектара. Когда в прозрачных лужицах талой воды золотом отливает лотос и его отражение в зеркале вод сливается с небесной лазурью. Когда, перелетая с цветка на цветок, жужжат мохнатые шмели. Весенняя природа! Когда с каждой ветки, из каждого куста льются неповторимые мелодии птичьего хора.

Вот лесная груша выбежала на полянку и красуется своим ажурным нарядом из белоснежных соцветий. Воздух вокруг насыщен ароматом мёда. Он привлекает к себе множество неутомимых тружениц-пчёл. Я не тороплюсь догонять неугомонных мальчишек, залюбовавшись грандиозным букетом цветущей груши. Остановился под благоухающей шапкой, отломал веточку с несколькими соцветиями и принялся вдыхать запах весны.

Ватага ребят ушла далеко, не стало слышно их голосов, и я решил один возвращаться домой. На пути светлый ручеёк журчит, перекатываясь по кореньям деревьев. Вдруг из-под ног выскочила уточка-чирок и быстро-быстро побежала. Отбежаав на несколько метров, остановилась, затем принялась издавать тревожные звуки. Любопытство овладело мной. Внимательно шарю глазами вокруг. В полушаге от меня под кустом смородины гнездо. Наклонившись и не притрагиваясь руками, пересчитываю яйца – одиннадцать штук. «Сама маленькая, серенький комочек в перьях, а яйца крупные и много» – так поразмыслив минуту, отступаю на несколько шагов назад, примечаю место. Спрятавшись за густой куст, принялся наблюдать – прилетит ли уточка. И вот серенькая птичка, растопырив крылышки, с подлётом подбегает к гнезду, и вскоре её не стало видно. Притаилась, спряталась. Хоть бы никто не нашёл, пока она выведет своих деток!

Эти мысли не дают мне покоя. Примерно через неделю я наведался к своей знакомой уточке. На этот раз близко не подхожу. Мне долго приходится стоять в укрытии, пока, наконец, не заметил, как она приподнялась над гнездом, осторожно перебирая лапками, как курица, когда сидит на яйцах. Цела! Пока никто не нашёл – и так же тихо удаляюсь, не нарушив её покоя.

Когда я посетил это место ещё раз, то уточки не нашёл. В гнезде и вокруг валялись куски яичной скорлупы, два целых пожелтевших яйца лежали на месте. Беру одно из них в руки, встряхиваю. Внутри его болтается жидкость – болтуны, а девять утяток где-то уже гуляют со своей мамочкой. Моей радости не было границ. Я весёлый, мне хочется петь.

– Слава тебе, Господи! – довольный зашагал домой.

Гришка, как и старшие братья, любил что-либо мастерить. В школе учителя разъясняли детям, что птицы наши друзья. Гнёзда надо не разорять, а для некоторых птиц ещё и домики строить. Мой братец, набравшись ума, смастерил такой домик. Забравшись на берёзу, он прикрепил его окошком к восходу солнца. Довольный собой, он заявил:

– Птиц больше не обижаю и другим разорять гнезда не даю.

Говорю ему: – Вот так бы давно!

Вскоре в его домике поселилась пара каких-то серых, чуть больше скворца, незнакомых нам птиц. Кто-то сказал, что это свиристели.

Я с удовольствием наблюдал за жизнью этих птиц. Их труд начинался с первыми лучами солнца и продолжался, пока последний луч небесного светила не касался земли. Через некоторое время у свиристелей появилось потомство. Птички-родители тратили на него много сил. Я очень хотел им помочь, но как? С этим вопросом я обратился к маме. Мама сказала, чтобы я им не мешал, потому что природа сама знает, что и как делать.

Однажды я заметил, что наша кошка залезла на берёзу и улеглась на скворечник. Она запустила лапу в леток и пыталась подцепить птенца. Я кинул в неё ком земли, но мурка осталась на месте, только убрала лапу из летка. В это время появилась одна из взрослых птиц и, издав воинственный крик, кинулась на кошку. Но та не испугалась, а вытянув переднюю лапу, пыталась поймать нападавшую птичку. Я, прицелившись, бросаю палку. На этот раз мой бросок оказался удачным. Но кошка на лету успевает одной лапой подцепить птичку. Я быстро оказываюсь на месте падения кошки и отбираю у неё птичку. После вместе с братом мы осмотрели свиристель и увидели под крылом ранки от когтей кошки. В это время другая птичка сидела на скворечнике и жалобно пищала. Брат сказал, что крыло цело и надо птичку отпустить. Я разжал руки, и птаха быстро оказалась на дереве, рядом со своей парой. Кошку мы с братом на ночь заперли в подвале, чтобы она не залезла опять к гнезду. Днём я сам следил за кошкой и птичками. К середине лета появились птенцы, их было пять. Выбравшись из домика, они расправили крылышки и перепрыгивали с ветки на ветку.

Через некоторое время Гришка наточил нож о кирпичину и сказал, чтобы я брал верёвку. Мы с ним пошли в лес нарезать веников к зиме. Мы пересекли луг, где воздух был наполнен пьянящим запахом сухого чабреца, других луговых цветов и трав. Босые ноги часто натыкались на острые, как иголки, стержни скошенной травы. Брат советовал наступать на пятки, потому что там кожа толще, чем на пальцах. Наконец скошенный луг остаётся позади. В лесу шелковистая трава ласкает ноги. Молодые берёзки стоят нарядные в своих белых платьицах и в зелёных шапочках. Очень красиво. Нам с братом надо быстро нарезать веток. Гришка резал, а я еле успевал подбирать зелёные, увесистые, похожие на распущенный веер, веточки. Я просил брата сильно не обрезать молоденькие берёзки, но он ответил, что ещё вырастут. Гришка отпускает берёзку, но ей не хватает силёнок выпрямиться, так и остаётся полусогнутой. Брат, смеясь, наклоняет уже другое деревце. Я бросаю ветки и что есть силы упираюсь руками в ствол, раскачиваю его, пока берёзка не принимает прежнее положение. Говорю брату, что хватит, уже много нарезали, не донесём. Связав ветки в охапку и вскинув их на плечи, двинулись по лесу.

Вместо того чтобы идти домой, брат вывел меня на большую поляну, где раньше был Макаришкин хутор. Хозяин давно переехал в село. Мы бросили хворост у края поляны и направились к заброшенной усадьбе. За ней находился небольшой сад. Десяток яблонь, три груши, по краям несколько вишен и слив. Все деревья в таком состоянии, что смотреть на них без тоски было невозможно. Кое-где виднелись недозревшие плоды, но сучья, ветки были обломаны. Они с завядшими листьями свисали вниз, а многие и совсем валялись на земле. Некогда радовавшие человеческую душу и глаз красотой своего цветения, а затем сочными душистыми плодами, сейчас деревца стоят осиротело, изуродованные руками человека. Они уже явно приготовились к скорому умиранию…

Облюбовав самое высокое дерево, на вершине которого виднелось с десяток крупных плодов, Гриша попросил: – Подсоби! – и, ухватившись за первый сук, быстро вскарабкался на самую вершину. Сорвав все до единой груши, засунул их за пазуху и крикнул: – Всего одиннадцать штук! Надо было раньше приходить. Кто-то уже успел всё оборвать! А за яблоками не полезу. Остались одни кислые. Эти поспевают поздней осенью, когда уже первый мороз будет!

Пока брат лазил за грушами, я осматривал каждое деревце, и горький ком накапливался в моей груди. Гриша внимательно всматривается в моё лицо и спрашивает: – Что с тобой? – и, поняв моё состояние, не дожидаясь ответа, горестно выдавил: – Что поделаешь… Возьми грушу, ешь. Тебе две, мне три. Остальные понесём домой, – и он переложил плоды в карман штанов.

– Какие они сладкие, – едва откусив кусочек, говорю я, – это самая вкусная груша в наших садах.

Мы не торопясь идём по дорожке.

– Гриш, как ты думаешь, дерево живое или мёртвое?

– Ну как это дерево может быть живым? Подумай сам. Ходить оно не может. У него нет ни глаз, ни ушей. Ей богу, ты у нас какой-то чудной, тебе девять годов, а рассуждаешь как столетний дед. Всего тебе жалко, по всему плачешь. Теперь вот деревья у тебя живые.

Запись 6

Поверье

Я лежу с закрытыми глазами и не хочу их открывать, чтобы не спугнуть сладкое чувство видения сна. Однако так продолжаться долго не могло. И приподнявшись на локти, обвожу взглядом всю нашу маленькую избушку в надежде увидеть ласковую, красивую тётю, которая только что была возле меня и которую я уже однажды видел. Но обнаруживаю, что в избе никого нет. На дворе моросит дождь. Хотя до вечера ещё далеко, пастух пригнал уже коров с пастбища. Мать загоняет Красулю в хлев. Возле неё крутятся обе сестрёнки. Шлёпая босыми ногами по лужам, они стараются обрызгать друг друга. Все их проказы мне хорошо видны из окна. Но вот мать замахнулась на них хворостиной, и они со смехом разбегаются в разные стороны. Затем шумно заходят в избу, а за ними вошла мать.

– А ты что сидишь, нахохлился как сыч? Сбегай за водой!

Колодец наш находился недалеко от дома. Принёс воды и обратился к матери: – Мам, ко мне во сне опять приходила та тётя, что тогда, когда ехали на ярмарку. – Мать смотрела на меня с ожиданием, что я ещё расскажу более подробно о видении. – Мне кажется, что я совсем не спал, а лежал с открытыми глазами. Вдруг в избе откуда ни возьмись появилась она. Её лицо не было таким весёлым, как в тот раз. Оно было очень печальным. Подойдя к моей постели, она только и сказала: «Почему ты не приходишь ко мне?» На руках она держала красивого мальчика, глаза которого горели как угольки. Я хотел спросить у неё, куда мне идти, но её уже не стало.

Мать подумала и сказала: – Завтра воскресенье, пойдём с тобой, сыночек, в церковь сходим…

Людей в церкви было немного. Батюшка, во всём золотом, вышел из двери, держа в руках кадильницу, размахивал ею во все стороны. Ароматный дымок наполняет весь храм. Все присутствовавшие в церкви усердно крестились. Я смотрю на молящихся и, подражая им, кладу на себя крест, говорю слова молитвы и кланяюсь. Мне интересно и немного страшно. Вверху над головой слышится пение. Стройные голоса певчих разлетаются под сводами храма. Эти чарующие звуки проникают в самую глубину моей души. Всматриваюсь в святые лики, а они глядят своими строгими очами. Долго не спускаю глаз с распятия Иисуса Христа. Повернув взгляд вправо, застываю в радостном изумлении! На меня смотрит чистыми очами, излучая таинственный свет, моя знакомая тётя. Забыв о своей стеснительности, я шагнул вперёд, поставил свечку перед иконой, сам стал на колени и принялся молится. Всё моё сознание было обращено к ней – ласковой, доброй заступнице. Помолившись, поднимаюсь с коленей, трижды прикладываюсь к образу. В моей душе расцвели цветы, чудная музыка наполняла меня, мои силы удвоились.

По дороге домой мать то и дело поглядывала на меня, и радостная улыбка не сходит с её лица: – Петик, ты такой весёлый, тебе понравилось в церкви?

– Очень, там так красиво и чудесно! Мам, давай ходить туда каждое воскресенье, мне хочется видеть Матерь Божью, нашу заступницу.

Начинались длинные осенние вечера. Управлялись по хозяйству мать и старшие братья. Вот и сегодняшним вечером четверо младших забрались на печь, где при тусклом свете каганца мы с Гришей играем в карты. Наши сестрёнки, поглядев на игру, вскоре засыпают. Нам с братом спать ещё не хочется. Мы молча перекидываемся картами и прислушиваемся к ночным шорохам во дворе. И вдруг над крышей раздался раскатистый хохот. На наших нечёсаных головах волосы встают дыбом. Смотрим друг на друга испуганными глазами, как вдруг дикий смех повторяется и сменяется детским плачем.

– Гриша, давай Богу молиться!

Но наши молитвы не помогли. Замолчав на какое-то время, леший или домовой принялся призывно и жалобно кого-то звать: – Угу-у-у, угу-у-у! А на крыше в самую трубу послышалось раскатистое: – Ха-ха-ха-ха-а! И замолкло. Ледяной холодок пробежал по моей спине от этого дикого смеха. Гриша хотел погасить каганец, но я запротестовал: «Не надо, страшно в темноте!» Перестали играть в карты, напрягли весь свой слух в ожидании ещё чего-то неизвестного.

– Дурачки! То был сыч, птица такая, её ещё филином зовут, а не какой-то там бес, – сказала нам мать, вернувшись от соседей. Утром, когда мы с Гришей собирались в школу, мать попросила: – Петя, ты деда Ларьку любишь, так вот по пути занеси ему кувшинчик молока, его бабушка болеет.

Возвращаясь из школы, я снова заглянул к старикам забрать пустой кувшин. Приветливые хозяева расспросили про школу, про учёбу.

– В школе интересно, учат читать и писать, а в букваре такие картинки красивые…

– Хорошее это дело – научиться грамоте, а то вот раньше так на всю деревню всего один человек знал буквы, читал кое-как, его поп научил.

– Дедушка, а нас с Гришей вчера сыч перепугал, мы его не видели, но он сидел на крыше и страшно кричал, да прямо в трубу. Мамы и Василия с Павликом дома не было. Они гостили у соседей.

Сидя в постели, бабушка спросила: – А как он кричал?

Я рассказал, что тогда слышал: – Кого-то звал, плакал, хохотал на разные голоса.