Небесный Спаситель

Уже когда надвигались сумерки и по лугу поплыл лёгкий туман, дедушка Илларион повёл меня домой. Он не только спас меня, но и вдоволь угостил мёдом.

Мать и братья уже собирались идти на поиски, когда дед Ларька, улыбаясь в свою пышную бороду, сказал: – Возьмите своего пасечника и вот вам медку на гостинец, – протянул он матери выдолбленную из дерева небольшую посудинку.

Моё тело поправилось скоро, а прозвище «Пасечник» прилипло ко мне надолго.

У меня постоянно болит живот.

– Петик, садись есть, – требует мать.

– Не буду, я не хочу вашей картошки! Молочка хочу, кашки молочненькой!

– Где я возьму тебе молока, ты же вчера ел! Не могу же я каждый день ходить просить у людей!

– У меня животик болит! – жалуюсь я и, хныча, забиваюсь в угол.

– И что же нам делать? Совсем захирело дитё! На нем кожа да косточки! Не жилец он у нас! Коровёнку хотя бы какую купить! Да за что?

Братья молчали. Сестрёнки хотя и были моложе меня, но на аппетит не жаловались и уплетали подчистую всё, что им дадут.

– Смотри, Нина какая маленькая, а ест всё, не хнычет, как ты! – кричит Павлик и, ухватив меня за руку, тащит к столу. – Ешь, Белый Пись, – так прозвали меня за мой писклявый голос и белый пушок на голове, – ешь, а то щас прибью!

Трясущимися руками беру деревянную наполовину изгрызенную ложку и со слезами вместе глотаю толчёную картошку.

– Не мучай ты его! – заступается иногда мать, но сама ничего другого придумать не может. – Господи, прими ты его душечку, успокой ты несчастного страдальца! – вздыхает она, ставя перед иконой зажжённую восковую свечу.

Все, кто был в избе, молча смотрят на её действия и на моё предсмертное страдание. Бегая в любую погоду босиком и, если не считать рубашонки, голяком, я нажил себе простудное заболевание. У меня образовался большой фурункул в горле, скула, так говорили в народе, и эта скула, промучив меня некоторое время, теперь совершенно перехватывала дыхание. Я лежу с открытыми глазами, они от боли вылезают из орбит, и на глазах у матери и братьев задыхаюсь. Ещё минута, ещё другая – и скула задушит моё измученное тело, избавит меня от дальнейших страданий. Видя, как её несчастное чадо отходит в иной мир, мать решила поставить свечку перед святым ликом.

Но Господь Бог решил иначе…

Задыхаясь, я всхлипнул, в последний раз хватая воспалённым ртом воздух, и созревшая скула лопнула. Содержимое нарыва хлынуло изо рта. Я громко заплакал. Мать и братья бросились ко мне, раскрыв от удивления и радости рты.

Поставленная перед Николаем Чудотворцем зажжённая свеча за упокой оказалась для меня за здравие.

– Значит, жить ему долго-долго, – сказала заглянувшая в избу соседка Сорочиха, – коль Господь в последнюю минуточку вернул его к жизни.

– Ох и крепкая душечка в его теле, – вздыхая, вымолвила мать, – и в чём только эта душечка держится…

Запись 4

На ярмарку

Жаркий погожий август сменился таким же тёплым сентябрём. С полей собрали последний урожай. Приближался осенний праздник Сдвиженье, после которого мне пойдёт седьмой год. Однажды мне удалось подслушать, как мать говорила старшему сыну Василию, что на Сдвиги в городе будет ярмарка. Надо будет собрать кое-что, повезти на ярмарку да продать, чтобы купить хоть какой материи, потому что малые совсем голые, да и тебе с Павликом нужны обновки. Мать просила его не говорить никому, чтобы не поднялся крик – все будут проситься в город.

– Мама, вы же всё равно кого-нибудь возьмёте с собой?

– Конечно, надо взять, но не знаю кого. Гришу хотелось бы свозить или Петика, он ещё ни разу нигде не был.

– Возьмите Петьку. У него и весу фунт, коню не в тяжесть, и дома писку меньше будет.

– Ладно! – согласилась мать.

Услыхав такую новость, я чуть было не выскочил из своего укрытия. Меня всего распирало от радости, но успел вовремя спохватиться. Не дай Бог узнают остальные, и тогда в доме поднимется целый вопль голосов и море слёз. Все четверо будут проситься в город на ярмарку.

До города сорок пять вёрст. Чтобы туда добраться к утру, из посёлка выезжали вечером, дав предварительно целые сутки отдых коню.

Смазав дёгтем колёса, проверив надёжность сбруи, Василий с матерью размещают на телеге всё то, что решили продать. Укрывая свежескошенной травой предназначенный для продажи товар, мать тихонько шепнула мне:

– Как Василь будет запрягать коня, ты иди к бане и спрячься в ореховый куст, да смотри, чтоб другие не видели. Ты поедешь со мной в город.

Моя душа уходит в пятки. В избе собираются вечерять. Мне не до еды. Семья за стол, а я – в ореховый куст. Моё отсутствие за столом никто не замечает. Незаметно ускользнув от брата Гриши и сестрёнок, я забираюсь в огромный, как шатёр, ореховый куст. Затаив дыхание, прислушиваюсь к происходящему во дворе. Вот уже сгущаются сумерки, лёгкий холодок начинает давать о себе знать. Наконец, отчётливо слышится голос матери: «Но-о, пошёл!» Через минуту я, вскарабкавшись на телегу, усаживаюсь в мягкую траву.

Когда миновали большое село, к нам стали примыкать другие упряжки. Вскоре образовался настоящий обоз. Вереница скрипучих телег росла с каждым километром. Они словно ручейки стекались с просёлочных дорог в русло большака Новгород-Северский – Стародуб.

Лошадки, пофыркивая в ночной прохладе, вышагивали бодро, не желая отстать друг от друга.

Мне не спится. От избытка восторженных чувств без умолку лепечу матери что на ум взбредёт. Ночь выдалась на редкость для этого времени года тёплая. Небо усеяно мерцающими звёздами. Иногда, ярко вспыхнув, несётся к земле светлая полоса.

– Мам, а из чего звёзды сделаны, что так блестят?

– Наверно, из золота.

– А что такое золото?

– Ну это такое красивое железо, из которого деньги делают.

– А зачем такие деньги?

– О, Петик, за такие деньги можно всё купить.

– И корову?

– И корову.

– Вот если бы упала к нам на повозку хоть одна звезда!

– Что ты, сынок, не дай Бог!

– Почему не дай Бог?

– Потому что она большая, тяжёлая и горячая. И нас, и коня бы убила!

– Это страшно! Тогда не надо… Мам! А до города далеко ещё ехать?

– Далеко, Петик. Давай я тебя укрою получше, а ты поспи.

Убаюканный покачивающейся телегой, под монотонный скрип колёс я засыпаю так крепко, что за всю долгую дорогу ни разу не просыпаюсь.

Но вот повозку стало трясти, а колёса стучать, выбивая мелкую дробь. Открываю глаза, приподнимаю голову. Начинается утро. Мы въезжаем в город. Копыта Гнедка и других лошадок, идущих впереди и сзади, звучно цокают по камням булыжной мостовой.

– Мам, это город?

– Да, Петик. Въезжаем в город. Хорошо выспался?

– Хорошо, а где тётя?

– Какая тётя? – в изумлении смотрит на меня мать.

– Ну та, что ехала с нами, такая красивая.

– Никто с нами не ехал!

– Ехала! Она меня по голове гладила. Она красивая, у неё над головой обруч горел, как звезда на небе.

– Что ты плетёшь, сыночек?

– Не плету! А где платочки?

– Боже мой, какие платочки? Что с тобой, Петик?

– Нуте, что мне тётя дала! Она ещё сказала: «Это тебе, чтобы ты не плакал». Платочки красивые, много-много! – я шарю вокруг себя, надеясь найти подарки.

– Сыночек, глупенький, это тебе приснилось! – сердито говорит мать, ей надоели уже мои причуды.

– Нет! – настаиваю на своём. – Она рядом со мной сидела, у неё над головой была радуга, а ещё она меня перекрестила!

– Сон это, сыночек, сон, но сон хороший, а к чему он, Бог его знает.

Поддавшись уговорам, умолкаю, посапывая в раздумье: было это на самом деле или действительно только приснилось.

В городе всё для меня было в диковинку. Кирпичные дома с большими окнами, окна украшены резными карнизами. Крыши покрыты железом. Церкви: одна, вторая, третья… Все каменные, высоченные, не то, что у нас в селе. Мы въезжаем на базарную площадь.

Боже мой, что здесь творится! Целый лес поднятых кверху оглоблей, ржут кони, визжат свиньи, мычат коровы, блеют связанные на телегах овцы. Рядами возы с сеном, дровами и ещё со всякой всячиной! А людей на ярмарке!..

Не успела мать распрячь Гнедка, как к нашей телеге подошли покупатели. Мать быстро продала бородатому дядьке четыре мешка берёзового угля для кузницы, затем тут же у нас купили всю пеньку. Разглаживая её длинные шелковистые пучки, покупатели соглашались, что пенька хороша, и платили красную цену.

– Ну вот, Петик, ты посиди, а я пойду поищу покупателя на орехи. А когда продам, пойдём с тобой в лавку.

– А конь?

– Конь цел будет, его никто не возьмёт. Смотри, с повозки не слезай, – и ушла. Она вернулась скоро.

Сопровождавшая ее высокая, полная, одетая в чёрное платье и такой же чёрный платок на голове, женщина взяла горсть орехов из развязанного мешка, взвешивая их в руке, определяла качество товара.

– Орехи полные, зрелые, ни одного пустого. Дети собирали их, когда они хорошо вылущивались, – расхваливала мать свой товар.

– Сама вижу! – ответила очень мягким, приятным голосом покупательница. – Поэтому и цену даю хорошую.

– Надбавьте ещё хоть рублик! – просит мать.

– Так и быть, – соглашается женщина и, отсчитав деньги, пересыпала орехи в свой белый холщовый мешок. – Если, когда придётся вам в городе быть, заезжайте. Живу я одна, можно у меня и переночевать, – она назвала улицу и номер дома. – Меня Анной зовут.

– Слава Богу, всё продали и цену взяли хорошую, – молвила мать. И, пересчитав деньги, принялась расстилать полотняную подстилку, чтобы насыпать коню овса. – Пусть ест, а мы пойдём в лавку, – и мать взяла меня за руку, чтобы я не потерялся.

Нам приходилось лавировать в этом бесконечном людском потоке. Я глазел на нарядно одетых женщин, у которых на ногах были обувки с такими высоченными и тонкими каблуками, что я не понимал, как можно было в них ходить и не падать. Мужчины в костюмах, а на голове шапки, похожие на перевернутый горшок с широкими полями. А вот девочка в разноцветном платьице, словно бабочка, её за руку держит подросток. Мальчик был в чёрных штанах, сатиновой сорочке и блестящих ботинках. Мне становится не по себе, когда я взглянул на свои грязные босые ноги. На штанишки из домотканого полотна, выкрашенного в ольховой коре.

Мать дёргает за руку: куда ты уставился, пойдём!

Длинными рядами, словно солдаты в строю, выстроились глиняные горшки, кувшины, макитры – от малюсеньких до пузатых, в которые полное ведро воды влезет. Деревянные бочки, колёса, дуги, хомуты, готовые телеги… Дальше развешаны на веревках сапоги, пиджаки, шапки. А вот и гостинцы: булки, пряники, бублики, конфеты в бумажках, на которых нарисован красноармеец. Они такие большие, с целую ладонь. Вокруг стоит невообразимый шум. Кто-то, перекрикивая толпу, приветливо зазывает к себе покупателей: «Хлопцы, молодцы, соколы ясные, бабоньки, девицы-голубицы, продаю по дешёвке товары прекрасные!» Где-то разухабисто играет гармоника. Впереди на обочине дороги монотонно пиликает скрипучая музыка. Вскоре мы поравнялись с ней. На тоненьких ножках стоит разрисованный ящик, на нём сидит очень красивая птица с чубчиком на голове. Седой дедок вращает ручку, и ящик издаёт скрипучие звуки.

– Шарманщик, – сказала мать и чуть приостановилась.

Вокруг шарманщика толпятся зеваки. Вот девушка подаёт шарманщику рубль. Приняв деньги, тот говорит птице: «Петруша, вытащи билетик на счастье этой красавице!» Птица, повернув голову набок, смотрит на девушку и своим загнутым клювом важно вытаскивает из ящика пакетик и подаёт его хозяину.

Дедок, вскрыв пакет, предлагает: – Девушка, вернуть вам деньги?

– Нет, давайте выигрыш!

– Дать вам пять рублей?

– Нет, выигрыш, – настаивает девушка.

– Даю десять рублей, берёшь?

Девушка заколебалась.

– Бери деньги, дура, – советует рядом стоявший парень, – может, там пусто, а дед тебя дразнит!

И девушка соглашается взять десятку.

– Что там в пакете, покажи! – кричит кто-то из толпы.

И дед вытаскивает женские ручные часы, стоимость которых во много раз больше того, что согласилась взять девушка.

– Ты виноват! – толкает она кулаком парня в грудь и со слезами выбирается из толпы.

А шарманщик объявляет, что в выигрыше есть гармошки, сапоги, одна корова, одна лошадь. Корова и лошадь стояли недалеко от телеги.

– Налетайте, за рубль можно коня выиграть!

Постояв здесь несколько минут, мать потащила меня дальше.

– Мам, а может, и мы выиграли бы корову?

– Гляди, чтоб быка не выиграл! – смеётся мать. – И последнюю копейку проиграешь, пойдём!

Проходим мимо плетёных из лозы арб, в которых заманчиво красуются разных мастей арбузы. Рядом продаётся мёд, его аромат привлекает не только любителей сладкого, но и множество пчёл. От всего увиденного у меня кружится голова, глотаю слюнки, но мать ведёт, приговаривая: – Вот в лавке купим материи, тогда будем ещё что смотреть.

В просторном магазине с большущими окнами полно народу. Протиснулись к прилавку, за которым продавцы выкладывают разные товары перед покупателями, расхваливая их достоинства. Мой рост не позволяет мне всё видеть, что там на прилавках, зато очень хорошо видны ноги людей. Держась одной рукой за сарафан матери, разглядываю эти ноги. Одни босые, с широко растопыренными пальцами, грязные. Штаны у этих ног полотняные, окрашенные, как мои, но есть и белые. Другие в лаптях, их портянки аккуратно оплетены тонкими оборками. А вот блестящий, аж играет, сапог чуть не наступил на свёрток красивых бумажек. Тихонечко наклоняюсь, сгребаю бумажки и, крепко зажав их в ладони, опускаю руку в карман штанов, которым я очень гордился в своём селе. У других мальчишек штаны были без карманов. Чуток постояв, дёргаю мать за сарафан.

– Чего тебе? – сердито спрашивает она.

– Я на двор хочу!

– Крепко?

– Да-а!

– Ну пойдём, – мать, оставив на время прилавок, направляется со мной к выходу. Не успели выйти из лавки, как я потребовал:

– Отведи меня, мам, к нашей повозке.

– Пойдём, вон туда сходишь…

– Нет, я хочу на повозку к Гнедку!

– Что с тобой, сыночек?

– Ничего! Отведи меня к повозке! – заупрямился я.

Ничего не понимая, мать хватает меня за руку и торопливо тащит к телеге.

– Знала бы, что ты такой, сидел бы ты дома, лучше бы Гришу с собой взяла!

Не обмолвившись ни единым словом, еле поспеваю за матерью.

– Что ты молчишь? Онемел, что ли, Пись белоголовый? – она так рассержена моим поведением, что не удержалась от обидного для меня прозвища.

Вот, наконец, наша телега. Гнедко ещё подбирает своими мягкими губами последние зёрнышки овса. Обрадовавшись тому, что мы теперь далеко от лавки, забираюсь на телегу и только теперь заявляю матери:

– Мам, давай корову купим, я молочка хочу.

Мать так изумлённо уставилась на меня, что как будто впервые видит свое белоголовое чадо, и со злостью спрашивает:

– А ты знаешь, сколько стоит корова?

– Нет! Ну сколько?

– Смотря какая корова! Тридцать, а то и сорок рублей! И ты за этим оторвал меня от дела?

– Нет!

– А зачем же ещё?

– Вот! – вытаскиваю из кармана свёрток и, улыбаясь, протягиваю ей.

Она смотрит широко открытыми глазами мне в лицо и на руку.

– Ты где это взял?! – наконец выдохнула испуганно.

– Там в лавке на полу под ногами лежали, дяденька чуть на них сапогом не наступил. За эти бумажки можно купить корову?

Мать всё ещё смотрит на меня с двойным чувством радости и смятения, которые одновременно заполнили её сознание. Потом взяла деньги, пересчитав, сказала:

– Тут и на корову, и на коня хватит, и ещё на что… Боже мой, боже мой, ладно, если потерял человек богатый, а если бедный?

– Мам, ну я ж не виноват?

– Ты, конечно, не виноват. Не ты, так кто-нибудь другой нашёл бы их, – и, подумав, добавила: – Пожалуй, у бедного столько денег быть не может. Это Господь сжалился над тобой, – и, вспомнив моё ночное сновидение, перекрестилась: – Пойдём, сынок.

Ярмарка в самом разгаре. Мы идём среди телег, к которым привязаны коровы. Вскоре нашли то, что обоим пришлось по душе. Сторговались быстро. Мать решила не стоять за ценой.

– Её доить надо, а ведёрко как на грех забыла захватить из дома, – с сожалением говорит хозяйка коровы.

– Петик, побудь, сыночек, тут, а я сбегаю куплю ведро. – Через несколько минут она вернулась, держа в руках два жестяных ведра. – Всё равно дома пригодятся, – с этими словами принялась умело доить корову. Красуля оказалась на редкость спокойным животным. Молока она давала чуть ли не полное ведро.

– Мы продаём её только потому, что от неё уже есть две молодые коровы, хотя и она ещё не старая, шестым телёнком ходит, – объясняла женщина.

Мои глазёнки горят от радости. Теперь я могу есть молока вдоволь. Красуля и впрямь красивая корова. Рога длинные, ровные, словно ухват, красная шерсть с несколькими белыми пятнами на боках, лоснилась чистотой, на лбу небольшая лысина. Она важно, без капризов пошла за матерью, признав в ней свою новую хозяйку. Подкладывая своей Красуле лучшие пучки травы, глажу её по лысине, чешу за рогами.

– Мам, я никуда больше не пойду, за своими покупками иди одна.

– Хорошо. Я ходить долго не буду, – отвечает она, счастливо улыбаясь. А купить ей хотелось многое. Вскоре она привела на поводу вороную рослую кобылицу. На лошади был новый хомут со шлейками, в руках мать держала ремённые вожжи. Рядом с ней шёл пожилой мужчина, неся новенькую, выкрашенную в зелёный цвет, дугу. Привязав лошадь к телеге, мать отсчитала деньги и тут же попросила мужчину смазать дёгтем колёса. Поблагодарив она дала ему денег на магарыч.

– Дай вам Бог здоровья, хозяюшка, а за скотину не волнуйтесь, любой воз потянет и спокойная, её такой малец, как твой, пасти может и ездить на ней верхом.

Теперь, сидя на телеге, мне приходится выбирать лучшую траву и поочередно угощать ею то Красулю, то Голубку, у которой тоже на лбу красуется белая звёздочка.

Возвратившись в очередной раз с покупками и уложив их в телегу, мать прикинула что-то в уме и сказала:

– Кажется, всё купили и гостинцев вдоволь и вот ещё четыре рубля денег осталось, – чуть помолчав, она предложила: – Пойдём купим тебе ещё сапожки, там есть и на твою ногу, но надо примерять, пойдём!

– А как же повозка?

– Мы долго ходить не будем, тут недалеко.

Возле места, где сапожники продают свой товар, примостившись на земле, сидел исхудалый старик. На его коленках лежала шапка, видавшая на своём веку не один десяток зим. В ней валялось несколько медяков. Возле деда стоял мальчик с такими же выбеленными на солнце волосами, как у меня. Мать уже миновала нищих, я, приостановившись, дёргаю её за сарафан.

– Ну что ещё?

– Мам, подари им денег, они есть хотят!

Остановившись, мать смотрит на меня в раздумьях.

– У нас всего четыре рубля. Сапоги стоят рубля три, так что…

– А на что они мне те сапоги зимой, мне Василь лапти сплетёт, отдай им эти три рубля, не надо мне сапоги.

– Ох, Петик, Петик! Что с тобой делать?

– Подари им. Нам же Бог помог.

Мальчик стоял, опустив голову, старик внимательно наблюдал за нами.

– Ну смотри, – сказала мать, – будешь осень и зиму ходить в лаптях.

– Ну и ладно, а эти три рубля отдай дедушке!

И матери ничего не оставалось делать, как покориться моей настойчивой просьбе. Она медленно положила трёхрублёвую бумажку в шапку. Костлявая рука старца соединила три перста, и, трижды осенив воздух крестом, старик промолвил:

– Да хранит тебя, чадо Божие, Господь Бог во веки веков!

– Спасибо! – ответила мать.

Когда время перевалило за полдень, мать запрягла в телегу Голубку, и мы тронулись с ярмарки. Гнедко и Красуля вышагивали рядышком, привязанные позади повозки.

Мне интересно глазеть на незнакомые места, деревни, через которые проезжаем. Мы едем молча. Ни матери, ни мне ни о чём не хочется говорить, как будто свершившееся сегодня там, в городе, наше благополучие в какой-то степени угнетало нас обоих. У меня отпала потребность к расспросам, а мать была занята своими мыслями. И только однажды она нарушила молчание не то вопросом, не то утверждением:

– Красивая тётя с сиянием вокруг головы, что являлась к тебе ночью, была сама заступница наша – Матерь Божия, а платочки, что Она давала тебе… – мать замолчала на полуслове, и, качая головой, что-то прошептала…

Домой добрались только под утро. Тяжёлая Красуля шла медленно, а когда совсем отказалась идти, пришлось дать ей отдых и часа три пасти её, а заодно и лошадей распрягли на обочине дороги…

Пятеро, все как один, высыпали во двор, едва услышали стук лошадиных копыт и скрип телеги. Их недоумение сменялось радостью, а радость недоумением. В таком неопределённом состоянии были не только старшие, но и малые. Потом, как бы опомнившись, все разом зашумели, задавая вопросы и не дожидаясь вразумительных ответов, подходили к животным и ласково их гладили, щупали покупки на телеге. Когда первые возбуждения улеглись, мать только и сказала, обращаясь к старшим сыновьям:

– Все это, – и протянула руку к телеге, – послал Господь Бог ему, – и указала на меня.

Запись 5

Природа

Зима хотя и укутала землю своим белым покрывалом, но снег был неглубоким. Стараясь попадать след в след, торопливо шагаю за братом.

– Гриш, а если заяц попался, что ты с ним будешь делать?

– Ты что, маленький, спрашиваешь, убью, из шкурки шапку себе сошью, а мясо съедим.

– И тебе не жаль его убивать, ему же больно будет?

– Мало что больно!

– Гриш, а если б тебя кто бил, а?

– Замолчи ты! Тихо!

Наконец мы достигли опушки леса, где накануне брат поставил силки, понатыкал вокруг пучки овса, разбросал листья капусты и несколько мелких морковок. Ещё издали он увидел зайчишку, попавшего в петлю обеими передними лапками. Заяц кидался во все стороны. Брат что есть духу припустил к добыче. Еле поспевая, я следовал за ним. Гриша приказывает мне отцепить силки от лап. У меня замёрзли руки, и снять впившиеся в кожу тонкие проволочки мне никак не удаётся.

– На, держи крепко, я сам.

Присев на корточки, обхватываю несчастного зверька так, что он весь оказался подо мной. Бедненький, как он дрожит! В его выпуклых глазах стоял ужас. Как будто понимая своё бессилие, зайчишка затихает. Обернувшись, я смотрю, как Гриша снимает петли. Как он будет его убивать? Как ему будет больно, боже мой, он будет кричать, плакать… От этих мыслей у меня дрожат руки. Внутри всё разрывается от жалости. Я уже готов был разрыдаться, как вдруг решаю. Вот и вторая лапа зайчишки свободна. Приподнимаюсь и толкаю зайца вперёд от себя. Ещё не веря своему спасению, зверёк на какое-то мгновение замер на месте, но тут же сделал такой прыжок, что сразу очутился от нас в трёх метрах. Брат с каким-то диким криком кинулся было его догонять, но, опомнившись, повернулся ко мне с кулаками.

– Ты, ты нарочно его выпустил! – и с размаху стукнул меня по голове так, что я свалился в снег.

– Заяц тоже жить хочет! Силки свои убери! – утирая слёзы, кричу я брату. – Что, тебе есть нечего, чтоб бедного зайчика убивать! Дурак ты!

– Сам ты дурак!

– Ты что, ещё хочешь, чтоб я тебе двинул?

Я вжимаюсь в снег, но он меня больше не тронул и, раздосадованный, направился домой. Плетусь от него на почтительном расстоянии и продолжаю доказывать, что всему живому больно, когда его бьют.

– Замолчи, нытик несчастный! – только и ответил он на мои причитания.

Брат продолжал ставить силки, но ни один заяц за всю зиму ему так и не попался. Меня он больше с собой не брал. Каждый раз, когда он возвращался с пустыми руками, я тихонько говорил: «Слава Богу!»

Весна оказалась обманчивой. Очень рано зацвели вишни, распустила свои пахучие листочки смородина. В лесу уже было полно ранних цветов. Как вдруг подул сиверко, и лёгкий морозец пробежался по весне-красавице.

Выбежав утром во двор, я увидел возле угла избы на завалинке большого съёжившегося мохнатого шмеля. Он сидел, уткнувшись головкой в расщелину бревна, и казался погибшим.

– Ах ты, бедненький, замёрз, – с этими словами осторожно беру его сверху двумя пальцами и несу в избу. Застывший шмель долго не подаёт признаков жизни. – Маленький ты мой, – жалею насекомое, – дурачок ты, надо было куда-нибудь спрятаться. – Пытаюсь согреть его своим дыханием. У шмеля сначала еле задвигались передние лапки. Я обрадовался, что он живой. Вот в разные стороны повернулся его тоненький носок-хоботок. Я продолжаю дышать на него с надеждой на то, что маленький невольный гость будет жить. В подтверждение моих мыслей шмель пошевелил своими прозрачными крылышками. Задвигалась головка, по всему его мохнатому телу пробегает еле уловимая дрожь.

– Хорошенький ты мой, какой ты красавец, ну оживай уже…

Шмель, как будто услышав мою просьбу, вдруг двинулся по моей ладони. Вот он растопырил крылья и зажужжал.