Говно Мюнхаузена

Если только...

— Если только правда и ложь не являются взаимоисключающими категориями, — произнёс он вслух. — Если существует третий вариант. Не правда и не ложь. А что-то среднее. Что-то, что содержит в себе и то и другое одновременно.

— Такого не бывает, — возразил Платон. — Закон исключённого третьего: любое утверждение либо истинно, либо ложно. Третьего не дано.

— В классической логике — да. Но мы имеем дело не с классической логикой. Мы имеем дело с логикой Мюнхаузена. А Мюнхаузен, как известно, врал так убедительно, что его ложь становилась правдой. И говорил правду так невероятно, что она казалась ложью. Он был мастером третьего варианта. Он не разделял правду и ложь. Он существовал в промежутке между ними. В зазоре. В том самом месте, где рождается бессмертие.

Он шагнул на плиту, и она начала медленно опускаться. Это был не люк в прямом смысле слова, а платформа — небольшой круглый лифт, который уходил вниз, в неизвестность. Платон хотел было последовать за ним, но Лютиций остановил его жестом.

— Нет. Вы остаётесь здесь.

— Почему?

— Потому что дальше я пойду один. Это моя битва. Вы — мой слушатель, а не мой соратник в бою. Если я не вернусь через час, возвращайтесь в свой склеп и продолжайте исследования. Найдите способ пройти протокол без меня. Или уничтожьте его. Решайте сами.

— Но...

— Платон Сергеевич, — Лютиций посмотрел на старика так, как смотрят на человека, которому доверяют самое важное. — Если со мной что-то случится, вы останетесь единственным, кто знает правду об этом месте. И кто может рассказать её другим. Вы нужны здесь больше, чем там, внизу. Понимаете?

Платон хотел возразить, но что-то в лице Лютиция заставило его промолчать. Он просто кивнул и отступил от края платформы.

— Удачи, — сказал он. — И помните: говорите. Что бы ни случилось — говорите. Не останавливайтесь ни на секунду. Речь — ваш единственный шанс.

Платформа ушла вниз. Лютиций стоял в темноте, чувствуя, как пол уходит из-под ног, и считал секунды. Одна, две, три... На десятой секунде платформа остановилась. Он сделал шаг вперёд и оказался в коридоре, освещённом тусклыми красными лампами.

Это был сектор ноль.

Коридор был узким и низким, явно не рассчитанным на людей с клаустрофобией. Стены были обшиты металлическими листами, на которых виднелись какие-то надписи — формулы, чертежи, фрагменты текстов на разных языках. Лютиций узнал некоторые: это были цитаты из работ по квантовой механике, философии сознания, теологии. Кто-то методично исписал стены коридора идеями о смерти и бессмертии, и почерк показался ему знакомым.

Он присмотрелся. Да, это был тот же почерк, что и на полях Витгенштейна. Женский, с завитками на «д» и «у». Бывшая жиличка его склепа. Та, которая молчала, а потом исчезла.

Значит, она нашла сектор ноль. И оставила здесь свои мысли.

Он пошёл по коридору, читая надписи. Они становились всё более хаотичными, всё более отчаянными. «Смерть — это не событие, а состояние. Но состояние — это процесс. Значит, смерть — это процесс. Процесс можно обратить». «Я молчала и умерла. Теперь я говорю и живу? Нет. Я говорю и умираю по-другому. Красивее. Медленнее. Но всё равно умираю». «Он сказал, что артефакт даст мне вечность. Он солгал. Артефакт дал мне только правду. А правда убивает». «Если вы читаете это — уходите. Пока можете. Потом будет поздно».

Лютиций не уходил. Он шёл вперёд, и надписи на стенах становились всё более безумными. В какой-то момент они сменились рисунками — анатомическими схемами мозга, на которых кто-то обводил красным определённые участки и подписывал их: «Здесь живёт ложь», «Здесь живёт правда», «А здесь — то, что между ними. То, что делает нас людьми».

Коридор закончился дверью. Тяжёлой, стальной, с электронным замком. Но замок был открыт — видимо, предыдущая посетительница позаботилась об этом. Лютиций толкнул дверь и вошёл в комнату.

Это было круглое помещение, напоминавшее операционную. В центре стоял постамент, на котором покоился стеклянный куб. Внутри куба на бархатной подушке лежал он — артефакт № 77. Окаменелый экскремент барона Мюнхаузена.

Он выглядел именно так, как и должен выглядеть окаменелый экскремент: небольшой, тёмно-коричневый, с неровной поверхностью, на которой виднелись какие-то вкрапления. Ничего величественного. Ничего пугающего. Просто кусок дерьма, пролежавший в земле двести лет и превратившийся в камень.

Но от него исходило тепло. Лютиций чувствовал его даже на расстоянии — слабое, но отчётливое тепло, как от нагретого солнцем камня. Или как от живого существа.

— Вы всё-таки нашли его, — раздался голос за спиной.

Лютиций обернулся. В дверях стоял Корнелиус. Он не выглядел удивлённым или рассерженным. Скорее — удовлетворённым. Как человек, который ждал этого момента и наконец дождался.

— Я знал, что вы найдёте сектор ноль, — сказал он, входя в комнату. — Знал с того момента, как увидел вас. У вас особый склад ума, Лютиций. Вы не просто гений. Вы — парадоксальный гений. Вы мыслите не по правилам. Вы мыслите между правилами. Именно такой человек нужен, чтобы решить загадку артефакта.

— Загадку? — переспросил Лютиций. — Мне казалось, загадка уже решена. Артефакт заставляет говорить правду. Правда убивает. Конец.

— Это лишь верхний слой, — Корнелиус подошёл ближе. — То, что написано в протоколах испытаний. Но есть и нижний слой. То, что не написано нигде. То, что знаю только я.

— И что же это?

— Артефакт не заставляет говорить правду. Артефакт заставляет говорить то, во что вы верите. Это разные вещи, согласитесь. Можно верить в ложь — и тогда артефакт заставит вас говорить эту ложь, но вы будете думать, что говорите правду. Можно верить в правду — и тогда артефакт заставит вас говорить правду, но вы будете думать, что лжёте. Артефакт не различает правду и ложь. Он различает только веру. Убеждённость. Интенцию. Он — усилитель интенции. Поэтому он так важен для протокола «Мюнхаузен».

— Для протокола? — Лютиций насторожился.

— Да. Потому что протокол «Мюнхаузен» — это не просто речевая процедура. Это процедура, в которой клиент должен поверить в своё воскрешение настолько сильно, чтобы оно стало реальностью. Но поверить по-настоящему трудно. Почти невозможно. Потому что вы знаете: вы умерли. Вы знаете: воскрешения не бывает. Это знание сидит глубоко в подсознании и блокирует веру. Артефакт снимает этот блок. Прикоснувшись к нему, вы перестаёте различать знание и веру. Вы начинаете верить во всё, что говорите. И говорить всё, во что верите. Это страшно. Это опасно. Большинство людей сходят с ума. Но если вы сумеете сохранить контроль... вы станете бессмертным.

— Как вы?

Корнелиус улыбнулся. Его зубы блеснули в красном свете ламп.

— Как я. Я прикоснулся к артефакту сорок семь лет назад. И с тех пор я не могу умереть. Потому что я верю, что я жив. А артефакт делает мою веру реальностью. Это и есть секрет протокола. Не запись речи. Не внешний слушатель. Не логические парадоксы. Только вера. Абсолютная, безусловная, безумная вера в то, что ты — жив.

Лютиций смотрел на стеклянный куб. Маленький коричневый камень на бархатной подушке. Кусок дерьма, который может подарить вечность. Или смерть. Или безумие. В зависимости от того, во что вы поверите.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил он.

— Потому что мне скучно, — просто ответил Корнелиус. — Я жив сорок семь лет сверх положенного. Я видел всё, что можно увидеть. Я прочитал все книги. Я выслушал всех клиентов. Мне скучно. Мне нужен кто-то, кто составит мне компанию. Кто-то, кто тоже сможет пройти протокол и остаться в живых — по-настоящему живым, а не как эти несчастные, которые либо умирают, либо превращаются в бледные копии самих себя. Вы — первый, у кого есть шанс. Я хочу, чтобы вы его использовали.

— А если я откажусь?

— Тогда вы умрёте. Как все. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но в конце концов — умрёте. Потому что вы смертны. А смертные умирают. Это единственная правда, которую не может изменить даже артефакт.

Лютиций стоял перед кубом и думал. Он думал о Платоне, который ждал его наверху. О бывшей жиличке склепа, которая сошла с ума в этом коридоре. О Корнелиусе, который был живым доказательством того, что бессмертие возможно. О своей теореме, которая привела его сюда.

— Хорошо, — сказал он. — Я прикоснусь к артефакту. Но при одном условии.

— Каком?

— Вы станете моим слушателем. Вы будете слушать мою речь — всю, до последнего слова. И если я начну сходить с ума, вы остановите меня. Не знаю как — найдёте способ. Но вы остановите меня.

Корнелиус посмотрел на него долгим взглядом. Улыбка исчезла с его лица, сменившись чем-то похожим на уважение.

— Согласен, — сказал он. — Я буду вашим слушателем. Честное слово барона.

Он подошёл к кубу и нажал какую-то кнопку на постаменте. Стеклянные стенки куба медленно поднялись, открывая доступ к артефакту. Камень лежал на подушке, излучая своё странное тепло. Лютиций протянул руку и взял его.

В первый момент ничего не произошло. Просто тёплый камень в ладони. Шершавый. Лёгкий. Никакого сияния, никаких голосов в голове, никаких видений.

А потом он открыл рот и заговорил.

Это была не та речь, которую он планировал. Не подготовленный монолог. Не логические построения. Это был поток слов, который лился из него, как вода из прорванной плотины. Он говорил о своём детстве. О родителях. О первой любви. О диссертации. О страхе смерти. О том, как боялся темноты в пять лет. О том, как украл деньги у одноклассника в третьем классе. О том, как ненавидел своего научного руководителя и желал ему смерти. О том, как плакал, когда умерла бабушка. О том, как радовался, когда его выгнали из Тринити-колледжа, потому что это означало, что он был прав, а они — нет.

Он говорил правду. Только правду. Всю правду, которую копил тридцать с лишним лет и никогда никому не рассказывал. Это было больно. Это было стыдно. Это было невыносимо. Но он не мог остановиться.

И он понимал, почему тот человек в 1956 году повесился через три дня.

Потому что правда — это яд. Концентрированный. Смертельный.

Но вместе с правдой из него лилась и ложь. Он говорил о том, чего не было. О подвигах, которых не совершал. О странах, в которых не бывал. О женщинах, которых не любил. О победах, которых не одерживал. И он верил в каждое слово. Верил так, как верят дети в сказки. Верил так, как верят святые в чудеса. Верил так, как барон Мюнхаузен верил в свои небылицы.

И в этой смеси правды и лжи рождалось что-то третье. Что-то, чего он никогда раньше не испытывал. Какая-то новая форма существования. Не жизнь. Не смерть. А что-то между ними. Что-то, у чего не было названия.

Он говорил, и слова сплетались в кокон, который окутывал его, защищал от реальности. Он говорил, и комната вокруг начала расплываться, терять очертания. Он говорил, и где-то на периферии сознания слышал голос Корнелиуса:

— Продолжайте. Не останавливайтесь. Это работает. Вы проходите протокол.

Протокол. Тот самый протокол «Мюнхаузен». Но он думал, что протокол начнётся позже, с нулевой мозговой активностью, с гипотермией, с датчиками и приборами. А оказалось, что протокол уже начался. Начался в тот момент, когда он взял в руку кусок окаменелого дерьма. Начался с первой фразы, сорвавшейся с его губ.

И он продолжал говорить. О том, как вытащил себя из болота за волосы. О том, как летел на пушечном ядре. О том, как охотился на уток с куском сала на верёвке. Он рассказывал истории барона Мюнхаузена как свои собственные, и на каком-то этапе они действительно стали его собственными. Он больше не различал, где его воспоминания, а где — барона. Где правда, а где — ложь. Где жизнь, а где — смерть.

Он был Мюнхаузеном. И Мюнхаузен был им. И в этом слиянии, в этом парадоксальном единстве рассказчика и персонажа, правды и вымысла, жизни и смерти — что-то происходило. Что-то менялось. Что-то рождалось заново.

Сколько времени прошло? Час? Два? Сутки? Он не знал. Он потерял счёт времени, потерял ощущение пространства, потерял самого себя. Осталась только речь. Бесконечная, непрекращающаяся, текучая, как река. Речь, которая была им и которой был он.

А потом он замолчал.

Просто иссяк. Как источник, который вдруг пересох. Он стоял посреди комнаты с камнем в руке и не мог выдавить из себя ни слова. В горле пересохло. Язык онемел. Мысли остановились.

— Достаточно, — сказал Корнелиус.

Он взял артефакт из рук Лютиция и положил его обратно на подушку. Стеклянные стенки опустились, запирая камень в кубе. Лютиций стоял, покачиваясь, и пытался понять, что с ним произошло.

— Что... что это было? — спросил он хриплым, чужим голосом.

— Это была первая стадия протокола, — ответил Корнелиус. — Вы прошли её. Поздравляю.

— Первая стадия? А сколько их всего?

— Три. Первая — контакт с артефактом. Вторая — нулевая точка. Третья — возвращение. Вы прошли первую. Вторую будете проходить завтра. В медицинском крыле. С датчиками, гипотермией и всем остальным. А третью... третью вы пройдёте сами. Если сможете.

— Почему «если»?

— Потому что третья стадия — самая сложная. Артефакт даёт вам веру. Но веру нужно удержать. Нужно продолжать говорить. Нужно оставаться в потоке речи, даже когда тело умрёт. Даже когда мозг отключится. Даже когда всё, что вы считали собой, перестанет существовать. Нужно говорить из ничего. В никуда. Ни для кого. Это и есть возвращение. Это и есть бессмертие.

Корнелиус повернулся и пошёл к выходу. У двери он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Ваш друг ждёт вас наверху. Не заставляйте его волноваться. И не рассказывайте ему того, что узнали здесь. Некоторые истины не предназначены для посторонних. Даже для тех, кто ждал их тридцать лет.

Он ушёл. Лютиций остался один в красном полумраке комнаты. Он посмотрел на стеклянный куб, в котором покоился артефакт, и впервые за долгое время не нашёл слов. Абсолютная, звенящая тишина стояла в секторе ноль. Тишина, которая была хуже любой музыки.

Он повернулся и пошёл к выходу. Платформа подняла его наверх, в библиотеку, где на полу, прислонившись спиной к стеллажу, спал Платон. Старик просидел здесь всю ночь, ожидая возвращения своего гениального соседа.

Лютиций тронул его за плечо.

— Просыпайтесь, Платон Сергеевич. Нам многое нужно обсудить.

Платон открыл глаза и несколько секунд смотрел на Лютиция, не узнавая. А потом лицо его прояснилось.

— Вы вернулись, — прошептал он. — Вы живы.

— Я не знаю, кто я, — ответил Лютиций. — Но я определённо говорю. А пока я говорю — я существую. Это всё, что имеет значение.

Глава 4. Бабочка Брэдбери в стакане с формальдегидом

Платон протёр глаза, снял очки и снова их надел, словно надеялся, что это поможет ему лучше разглядеть стоящего перед ним человека. Лютиций выглядел иначе, чем накануне. Дело было не в одежде — та же рубашка, тот же пиджак, разве что чуть более мятые, — а в чём-то неуловимом, что изменилось в лице, в осанке, в самом воздухе вокруг него. Так выглядит человек, который провёл ночь на грани между явью и бредом, между собой и не-собой, и теперь не может с уверенностью сказать, на какую сторону он в итоге выпал.

— Что там было? — спросил Платон, поднимаясь с пола и разминая затёкшую спину. — Вы спускались в сектор ноль? Вы нашли артефакт?

— Нашёл, — ответил Лютиций. — И прикоснулся к нему. И говорил. Говорил так, как никогда в жизни. Всю ночь напролёт, без остановки, без передышки. Я вывернул себя наизнанку, Платон Сергеевич. Я рассказал всё, что знал, и всё, чего не знал. Всё, во что верил, и всё, в чём сомневался. Я был собой и не-собой одновременно. Я был Лютицием и Мюнхаузеном. Понимаете?

Платон слушал, и его лицо становилось всё более озабоченным.

— Это была первая стадия протокола, да? — тихо произнёс он. — Корнелиус был там?

— Был. Он рассказал мне, как работает артефакт. Это не просто окаменелость, не просто курьёз из прошлого. Это усилитель интенции. Он стирает границу между знанием и верой, между правдой и ложью. И именно это нужно для протокола «Мюнхаузен». Чтобы воскреснуть, нужно поверить в своё воскрешение так сильно, чтобы реальность подчинилась вере. Но поверить по-настоящему невозможно, потому что вы знаете: вы умерли. Артефакт убирает это знание. И остаётся только вера. Чистая, безусловная, безумная вера.

— И Корнелиус...

— Корнелиус прошёл через это сорок семь лет назад. Он прикоснулся к артефакту, прошёл протокол и стал бессмертным. Теперь он предлагает мне сделать то же самое.

Они замолчали. В библиотеке было тихо, только где-то на верхних этажах шуршали страницы — то ли сквозняк, то ли автоматическая система вентиляции перебирала книги, как картотеку. Свечи на столах давно догорели, и теперь зал освещался только тусклыми лампами дневного света, которые гудели на одной ноте, резонируя с чем-то в груди у Лютиция.

— Вы согласились? — спросил наконец Платон.

— Согласился. Сегодня я прохожу вторую стадию. Нулевую точку. Моё тело погрузят в гипотермию, мозговая активность упадёт до нуля, и тогда начнётся главное. Мне нужно будет говорить. Даже когда мозг перестанет работать. Даже когда я перестану существовать. Говорить из ничего. В никуда. Ни для кого. И если я смогу — я вернусь.

— А если не сможете?

Лютиций посмотрел на старика долгим взглядом. В его глазах было что-то новое — не страх, не решимость, а скорее спокойное приятие любой возможности.

— Тогда я умру. Или превращусь в бледную копию самого себя. В любом случае, это будет уже не я.

Платон тяжело опустился на стул. Он выглядел так, словно постарел ещё на десять лет за одну ночь. Его пальцы машинально теребили край блокнота, в котором он делал записи.

— Это неправильно, — сказал он. — Это ловушка. Корнелиус использует вас. Ему нужен не компаньон для вечности, ему нужен... я не знаю... подопытный кролик? Или преемник? Или жертва? Что-то здесь не так. Я чувствую.

— Я тоже чувствую, — ответил Лютиций. — Но выбор сделан. Я пришёл сюда, чтобы доказать теорему бессмертия. И я докажу её. Чего бы это ни стоило.

Он положил руку на плечо Платону.

— Вы обещали быть моим слушателем. Я помню. Но теперь я прошу вас о другом. Будьте моим свидетелем. Запишите всё, что увидите и услышите. Всё, что произойдёт со мной во время протокола. Если я не вернусь — пусть останется запись. Пусть кто-нибудь узнает, что здесь происходило на самом деле.

— Кто узнает? — горько усмехнулся Платон. — Кому это будет интересно? Мы на кладбище, Лютиций. На огромном транснациональном кладбище, где хоронят миллионы людей, и никто из них не воскресает. Кому какое дело до ещё одного безумца, который решил, что он умнее смерти?

— Вам, — просто ответил Лютиций. — Вам есть дело. И этого достаточно.

Они вышли из библиотеки в серое утро. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начинало светлеть, окрашивая облака в болезненно-розовый цвет. Аллеи «Элизиум-парка» были пустынны. Фонтаны журчали, электрокары стояли на зарядных станциях, мраморные ангелы смотрели в небо своими слепыми глазами. Красота и покой. Идеальный порядок. Санаторий для мёртвых.

До медицинского крыла они дошли молча. У входа их уже ждал Корнелиус — свежий, выбритый, в безупречном белом халате. Он приветствовал Лютиция лёгким кивком, а Платона окинул взглядом, в котором читалось лёгкое неодобрение.

— Господин Гумилёв, — произнёс он. — Я понимаю ваше желание поддержать друга, но процедура сугубо индивидуальна. Присутствие посторонних исключено.

— Я не посторонний, — возразил Платон. — Я консультант по физическим вопросам. И я имею право наблюдать за экспериментом.

— Это не эксперимент. Это процедура. И она не входит в вашу компетенцию.

— Корнелиус, — вмешался Лютиций. — Пусть он останется. Хотя бы в смотровой. За стеклом. Ему не обязательно входить в операционную.

Корнелиус на мгновение задумался. Потом его губы растянулись в знакомой полуулыбке.

— Хорошо. Смотровая — это можно. Но без записывающей аппаратуры. Без телефонов. Без диктофонов. Только глаза и уши. Вы согласны, господин Гумилёв?

Платон кивнул, хотя его пальцы невольно сжались в кармане на маленьком диктофоне, который он всегда носил с собой. Он мысленно попрощался с идеей сделать аудиозапись. Что ж, придётся полагаться только на память.

Они вошли в здание. На этот раз Лютиция повели не в кабинет предварительной диагностики, а дальше, в глубь медицинского крыла. Коридоры становились всё более стерильными, всё более похожими на больничные. Стены из белого пластика, полы из линолеума, лампы дневного света без абажуров. Никаких украшений. Никаких символов. Только функциональность и холод.

Операционная оказалась просторным залом, в центре которого возвышалась барокамера — та самая, которую Лютиций видел на старой фотографии. Она была похожа на гигантский стеклянный гроб, подключённый к десяткам приборов. Вокруг неё суетились люди в белых халатах — молчаливые, сосредоточенные, с лицами, лишёнными всякого выражения. Они напоминали не столько врачей, сколько техников, обслуживающих сложный механизм.

Платона проводили в смотровую — небольшую комнату за толстым стеклом, откуда открывался вид на операционную. Ему предложили кресло, и он сел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Тридцать лет он ждал этого момента. Тридцать лет он пытался понять, в чём была его ошибка, почему его прибор не сработал, почему его ассистент не вернулся. И вот теперь, перед его глазами, другой человек — живой, гениальный, болтливый — готовился пройти через то, что когда-то не смог пройти его ассистент.

Лютиций тем временем разделся до белья и лёг в барокамеру. Техники прикрепили к его телу датчики — ещё больше, чем в прошлый раз. К вискам, к груди, к запястьям, к щиколоткам. Тонкие провода тянулись от датчиков к приборам, и на мониторах заплясали линии — кардиограмма, энцефалограмма, реограмма, ещё какие-то показатели, значения которых Платон не знал. Корнелиус стоял у изголовья и что-то тихо говорил Лютицию — слов было не разобрать, но по движению губ Платон понял: «Не останавливайтесь. Говорите».

Стеклянная крышка барокамеры закрылась. Внутри зашумел воздух, нагнетаемый системой климат-контроля. Лютиций закрыл глаза. Его губы зашевелились — он начал говорить, но снаружи не было слышно ни звука. Динамики в смотровой молчали, и Платон мог только догадываться, какие слова сейчас слетают с губ его друга.

А потом началась гипотермия.

Температура внутри барокамеры начала падать. На мониторах было видно, как замедляется сердцебиение, как растягиваются промежутки между пиками энцефалограммы. Тело Лютиция покрылось инеем. Ресницы побелели. Губы продолжали двигаться, но всё медленнее, всё менее различимо.

Платон сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и не мог оторвать взгляда от стекла. В голове крутилась одна и та же мысль: «Только бы получилось. Только бы он вернулся. Только бы не повторилась та история».

На одном из мониторов высветилась надпись: «Нулевая активность достигнута». Линия энцефалограммы стала прямой. Сердце остановилось. Лютиций был мёртв.

Клинически. Биологически. Абсолютно.

И в этот момент динамики в смотровой ожили.

Сначала из них донёсся только шум — белый шум, похожий на помехи в старом радиоприёмнике. Потом сквозь шум начали проступать слова. Тихие, едва различимые, но несомненно принадлежавшие Лютицию. Его голос. Его интонации. Его манера растягивать гласные и проглатывать окончания.

— Я умер, — говорил голос. — Я знаю, что я умер. Моё сердце не бьётся, мой мозг не работает, моё тело — кусок замороженного мяса. Но я говорю. И пока я говорю, я существую. Это парадокс, господа. Парадокс болтливого мертвеца. Я мёртв — но я говорю. Я говорю — значит, я жив. Как такое возможно? А вот так. Потому что речь не зависит от тела. Речь — это не функция мозга. Речь — это функция бытия. Бытие говорит через нас. И когда мы замолкаем, бытие уходит. А когда мы говорим — бытие остаётся. Поэтому я не замолчу. Я буду говорить вечно. И значит, я буду жить вечно. Quod erat demonstrandum. Что и требовалось доказать.

Платон слушал, и по его щекам текли слёзы. Он не знал, плачет он от радости или от ужаса. Голос, звучавший из динамиков, был голосом Лютиция — но в нём было что-то потустороннее, что-то нечеловеческое. Так мог бы говорить ангел, если бы ангелы существовали и если бы они умели говорить по-русски.

— Платон Сергеевич, — продолжал голос. — Если вы меня слышите, не плачьте. Это неприлично. Физик такого уровня, как вы, должен сохранять хладнокровие перед лицом паранормального явления. Воспринимайте происходящее как эксперимент. Гипотеза: сознание продолжает существовать после смерти. Метод: протокол «Мюнхаузен». Результат: я говорю с вами из нулевой точки. Из того самого ничто, которого вы так боялись. Знаете, какое оно? Никакое. Буквально. Здесь нет ничего. Нет света, нет тьмы, нет тепла, нет холода. Нет пространства, нет времени. Есть только я. Вернее, то, что от меня осталось. Моя речь. Моё слово. Моя интенция. И знаете что? Этого достаточно. Потому что слово — это и есть реальность. В начале было Слово — помните? И слово было Бог. И слово было у Бога. А теперь слово — это я. Лютиций. Гений. Болтун. Мертвец. Бессмертный.