"Темная" ведьма ищет жениха. Дракона не предлагать

Надежда Соколова

"Темная" ведьма ищет жениха. Дракона не предлагать

Глава 1

— Нет.

Голос матери врезался в сон стальным обручем — тот самый, который в детстве я ненавидела больше всего на свете. Я и во сне могла различить каждую интонацию: сначала ледяное спокойствие, потом нарастающее шипение, и наконец — финальный аккорд из ультразвука, способный разбудить даже мёртвого дракона.

— Арина!

— Нет, мама. Я за него не выйду.

— Ты понимаешь, что тебе почти сорок?! Когда ты рожать будешь?! А ребенка воспитывать?!

— Тридцать восемь. И лучше без детей жить, чем от такого рожать.

— Арина…

Резкий звонок будильника — того самого, земного, пластикового, купленного ещё в «массмаркете» за двести рублей, — очень вовремя перебил скандалившую мать. И она удачно растаяла в лёгкой предрассветной дымке, оставив после себя лишь противный привкус валидола и обиды. Я открыла глаза, зевнула, с удовольствием потянулась, хрустнув позвонками — всё-таки средневековые кровати, даже магически улучшенные, не балуют ортопедией. За окном, вместо привычного асфальта, колыхалось море сизого тумана, в котором тонули островерхие крыши соседних домов; где-то внизу скрипнула телега, и чей-то бас выругался на староарнском — местном диалекте, который я выучила за два года, потому что учебников тут не водилось.

Сон. Всего лишь сон. И слава всем местным богам — Троерукому, Ветрогласому и особенно Хмурому, который ведает снами и, видимо, любит подшучивать. С другой стороны, те же боги своими знаками ясно дали мне понять: пока замуж не выйду, на Землю не вернусь. Какой именно знак был решающим — то ли внезапно засохший фикус на подоконнике, то ли надпись «Арина + Ортан = любовь» на заборе местного трактира, выцарапанная пьяным гномом, — но факт остаётся фактом: портал открывается только для «семейных пар». И ладно. И пусть. Значит, буду жить в магмире, лечить народ, препираться с домовушкой и гонять по дому наглого рыжего кота Ваську. Уж лучше так, чем выходить замуж за нелюбимого.

Я села на кровати, свесила босые ноги вниз и с наслаждением пошевелила пальцами по тёплому деревянному полу — местная магия не давала простудиться даже зимой, а заодно подогревала кружку с чаем, если оставить её на ночь на столе. В комнате пахло сушёной мятой, лавандой и чуть-чуть — серой: это в печи дотанцовывал вчерашний зельеварский эксперимент, который я решила не открывать до завтрака. На стенах висели пучки трав, перевязанные красной нитью, а в углу дремал веник, который иногда сам собой подпрыгивал, если я забывала его вытряхнуть. Всё это — моя новая реальность, странная, неудобная, но живая.

— Аринка, завтрак готов, — позвала моя домовушка Лиска, появляясь из воздуха с лёгким хлопком, будто кто-то щёлкнул пробкой от шампанского.

Лиска была маленькой, с копной рыжих волос, вечно растрёпанных, и передником в горошек, который она меняла каждую луну — исключительно по своему капризу. Она считала себя главной по хозяйству и не упускала случая напомнить, что без неё я бы уже утонула в грязных чашках и кошачьей шерсти.

— Иду, — я ещё раз зевнула, снова потянулась, чувствуя, как хрустят суставы, и почесала затылок. — Васька где?

— По кошкам пошёл. — Лиска фыркнула и поправила упавшую прядь. — Третью ночь подряд. Я уж думала, он себе там гарем завёл, а он просто в подвале мышей ловит. Ну, и заодно соседскую Мурку, — добавила она с таким видом, будто речь шла о государственной измене.

Вот же, кошачий ловелас. Ну и ладно. Мне больше достанется. Васька, рыжий нахал с белым пятном на груди, имел привычку являться к завтраку минута в минуту, вытирая лапы о мой чистый фартук, и требовал себе отдельную порцию творога. Если его не было, значит, либо он влюблён, либо нашёл что-то более интересное, чем домашняя стряпня. Я только усмехнулась: меньше хлопот, больше времени спокойно выпить утренний отвар из зверобоя и мелиссы, который Лиска всегда ставила у изголовья. Сегодня он пах особенно насыщенно — домовушка явно добавила щепотку сушёного яблока, чтобы задобрить меня после вчерашнего спора о том, кто должен чистить котлы после зелий.

Я встала, накинула халат — потёртый, но любимый, с зайчиками, привезёнными ещё с Земли (местные считали его колдовским артефактом и побаивались), — и направилась на кухню, где на столе уже дымилась тарелка каши с лесными ягодами, а рядом лежал ломоть тёплого хлеба с маслом. За окном туман начинал редеть, открывая вид на замшелые башни городской ратуши и шпиль храма Троерукого — весь магмир просыпался неспешно, как старый кот после обеда. Я села, пододвинула к себе кружку и мысленно поблагодарила богов хотя бы за то, что они не заставили меня выходить замуж за того хмыря, а ограничились перспективой вечного быта в этом дивном, пахнущем травами и магией мире. И, судя по тому, как аппетитно булькала каша, а Лиска ворчала у печи, что я опять не убрала книги, жизнь удалась. По крайней мере, сегодня.

Так что же я делала в этом глухом городишке, затерянном среди хмурых сосновых лесов и топких болот, где даже почтовая сова сбивалась с пути? За два года я не просто освоилась — я обросла бытом, привычками и местным фольклором, как старый дуб — мхом. Мой дом, кривоватый, но тёплый, с крышей, покрытой дранкой, стоял на отшибе, возле старого колодца, вода в котором, по слухам, помнила ещё времена кочевников-орков. Вокруг дома был разбит огород: тыквы, которые Лиска заставляла расти по струнке, морковь с лёгким сапфировым отливом (мутировавшая от соседства с магическим камнем в подполе) и три грядки мяты — перечной, кошачьей и той, что местные называли «ведьминой слезой», потому что она цвела только в полнолуние и пахла так, что даже гоблины чихали за версту.

По утрам, плотно позавтракав и отправив Ваську на его кошачьи делишки, я открывала свою «приёмную» — крошечную горницу, где на дубовом столе лежали засушенные травы, баночки с мазями и самая ценная вещь: мой земной блокнот в клеточку, исписанный каракулями рецептов из интернета, которые я адаптировала под местную магию. Сюда, скрипя половицами, приходили пациенты. И пациенты эти были — о да! — куда разнообразнее, чем на Земле.

Первым, бывало, заглядывал старый гном с длинной бородой. Звали его Торгиль, но все звали просто «Борода», потому что его борода была длиннее его самого и вилась в три косички, в которые он вплетал медные заклёпки. Борода жаловался на радикулит — сущая напасть для тех, кто полвека просидел в шахте. Я смешивала для него настойку из корня лопуха, капель дождевой воды, собранной во время грозы, и щепотки молотого имбиря, а потом втирала эту субстанцию в поясницу под ворчание домовушки, которая считала, что гномы слишком много пьют пива и сами виноваты. Через два сеанса Борода вставал на ноги и даже обещал принести угля на зиму — чем я, разумеется, пользовалась.

За гномами приходили эльфы — но не те высокородные, луноликие создания из баллад, а обычные лесные, низкорослые, вечно недовольные, с глазами цвета осенней листвы и привычкой хлюпать носом. Местные эльфы страдали аллергией на пыльцу папоротников, которая в их родном лесу цвела круглый год. Я делала им отвары из крапивы и берёзового сока, и эльфы, фыркая, но при этом благодаря, оставляли у порога корзинки с лесными грибами — лисичками и маслятами, которые Лиска тут же перебирала и сушила, приговаривая, что «эльфийские дары и до зимы долежат».

Были и более экзотичные визитёры: полуорк-кузнец по прозвищу Молот, которого мучила изжога после каждого обеда (он ел мясо с кровью, запивая кислым квасом); троллиха-повитуха с соседней деревни, которая просила приворотное зелье для своего мужа-оборотня (я отказывалась, но давала успокаивающий чай); и даже несколько кобольдов, прибегавших с жалобами на зубную боль — их мелкие, острые зубки вечно крошились от местных леденцов. С кобольдами было сложно: они боялись домовушку, потому что Лиска ворчала громче их писка, и норовили цапнуть за палец, но я нашла подход — давала им жевать кору ивы, и зубки затягивались сами.

Самым частым гостем была, однако, человеческая старуха Марфа — та самая, что жила на краю городишка и держала трёх гусей. У Марфы болели суставы, и я каждое утро, если не было срочных вызовов, натирала ей колени мазью на козьем жире с добавлением арники и чеснока. За это старуха приносила свежие яйца и сплетни и, разумеется, всякий раз вставляла многозначительное: «А ты, Аринушка, всё одна? Пора бы уж…» — но я только отмахивалась и улыбалась, напоминая про «ветреные знаки богов».

Местные расы относились ко мне настороженно, но без злобы. Кто не знал, считали меня «лекаркой» — обычной деревенской знахаркой. Кто знал правду — а таких было немало, потому что городишко был глухим, и слухи ползли медленно, — принимали мою магию как должное, ведь я лечила, не требовала золота (брала продуктами или услугой: то крышу починят, то дров напилят), и никогда не плела интриг. Даже местный староста, суровый человек с лицом, изрезанным ветрами, приводил ко мне своих хромых овец и щедро отсыпал муки.

Я не чуралась и самой грязной работы: чистила копыта у породистых лошадей, которых завозили из столицы (драконов, к слову, там было полно — но до этого захолустья их запах даже не долетал); промывала раны у лесных разбойников, если те приползали после неудачной стычки с патрулём; и даже помогала облегчать роды у местных женщин — земные знания плюс магия делали чудеса, и ни одна мать не умерла в муках за эти два года, за что я снискала молчаливую, но крепкую благодарность.

По вечерам, когда солнце садилось за болото и туман розовел от заката, я садилась с кружкой чая на крыльцо, оглаживала Ваську, который возвращался с боевым видом и обязательно с мышкой в зубах (которую Лиска потом со вздохом хоронила за тыном), и перебирала пузырьки. Я колдовала негромко, без спешки — заваривала новые настои, проверяла заклинания на сохранность продуктов, укрепляла обереги по углам дома. Иногда ко мне присоединялась Лиска, которая садилась на перила и болтала ногами, жалуясь на ветер, на кота, на то, что я опять сушу травы не в тот лунный день. И я слушала, усмехаясь в кружку.

Я привыкла к этому городишке — к его запахам сырости, дыма и хвои, к его неторопливому ритму, к тому, что каждый день приносил какую-то новую хворь или мелкую магическую неполадку, и к тому, что никто не требовал от меня замужества, кроме моего же собственного подсознания в снах. «Выйду — вернусь на Землю, — думала я, глядя на мерцающие звёзды, которые здесь складывались в причудливые узоры, незнакомые школьным атласам. — Ну уж нет. Я тут, пожалуй, нужнее, чем там. И даже без драконов вполне счастлива». И с этими мыслями я закрывала ставни, загоняла Ваську внутрь, и под ворчание домовушки отправлялась спать, чтобы завтра снова лечить гномов, поить эльфов и улыбаться старухе Марфе, которая непременно спросит про женихов.

Глава 2

Меня звали Строгова Арина Вячеславовна. На Земле я работала преподавателем в одном из университетов — учила студентов русскому языку и литературе, думала о сессиях, зачётах, экзаменах, курсовых и дипломных работах. Личная жизнь постоянно отодвигалась на второй план, потому что перепроверять сочинения про «Обломова» и ставить троечнику «неуд» за пунктуацию было куда проще, чем ходить на свидания с бухгалтерами или менеджерами, которые норовили угостить меня шаурмой в подворотне. Мне не хотелось выходить замуж за первого встречного. А принцев на белых иномарках рядом не наблюдалось — только серые «Логаны» и вечно спешащие маршрутки. И до тридцати восьми лет я прожила в своей однушке, взятой в ипотеку, без семьи и детей, с единственным утешением — рыжим уличным котом, которого подобрала в дождливый ноябрь под ржавым мусорным баком. Из всей родни у меня были только мать с отцом, жившие неподалёку, в панельной девятиэтажке через два квартала. Мы виделись по праздникам, мать вздыхала над моим холостяцким холодильником, отец молча подкручивал краны, и оба, как по команде, заводили песню про «пора бы внуков».

В тридцать восемь, отметив свой день рождения вместе с родителями за варениками с вишней и бутылкой дешёвого шампанского, я поздно вечером вышла из их подъезда. В голове шумело от алкоголя и маминых причитаний, а в руках я сжимала пакет с остатками пирога — на завтрак. Никогда не любила темноту дворов, вечно заставленных машинами, но в тот вечер судьба решила пошутить особенно зло: я не увидела открытый люк — какой-то идиот забыл закрыть его после ремонта труб. Оступилась, взмахнула руками, выронила пирог, и провалилась. Не в подвал, не в канализацию, а в бесконечную, холодную, пахнущую озоном пустоту, где не было ни стен, ни пола, только звёздная рябь и собственный отчаянный крик.

Очнулась я уже здесь, в магмире. Лежала на сухой прошлогодней листве в сосновом лесу, а надо мной склонялась незнакомая женщина в платке и с удивлённым лицом — она приняла меня за заблудившуюся странницу. Рядом, на моей груди, сидел тот самый рыжий кот — Васька, как я окрестила его ещё в земной реальности. В том, другом мире, он внезапно заговорил. Вернее, сначала он просто мяукнул, но мяукнул так, что я отчётливо услышала: «Ну и куда ты, дура, вляпалась?» Я решила, что у меня сотрясение, но кот продолжал комментировать всё вокруг — едко, нагло и с такой интонацией, будто всю жизнь был профессором философии, а не дворовым попрошайкой. Он обнаглел мгновенно: стал требовать творог по утрам, спать на моей подушке и гонять местных котов с такой яростью, что даже оборотни обходили наш дом стороной.

Первое время я пыталась найти способ вернуться. Пытала местных магов и даже одного полубезумного алхимика, который торговал зельями на базарной площади. Все они в один голос твердили: порталы открываются только по великой нужде, а «великая нужда» — это, по местному канону, супружеские узы. Замуж выйдешь — и ворота на Землю распахнутся. Но выходить за нелюбимого я не собиралась и здесь, поэтому махнула рукой, собрала разрозненные земные знания и решила: буду лечить. Тем более что моя университетская привычка систематизировать информацию и раскладывать по полочкам пригодилась — в два счёта я выучила местные травы, адаптировала свои конспекты по химии к зельеварению и даже придумала пару собственных рецептов, от которых гномы чихали серебром, а эльфы начинали видеть сны на языке сосновых иголок.

И вот теперь я сидела на своей кухне, хлебала кашу и вспоминала ту самую ночь, когда всё перевернулось. Пакет с пирогом я так и не нашла — наверное, он остался где-то между мирами, и мыши там теперь едят пироги с вишней. А я осталась здесь, в глухом городишке, с домовушкой Лиской, наглым котом-говорунчиком Васькой и целой толпой пациентов — от хромых гномов до ипохондриков-кобольдов. И, честно говоря, я не жалела. Ну, может, самую малость, когда вспоминала горячую воду из крана и интернет со скоростью сто мегабит, — но местный чай на болотных травах и беседы с Лиской по вечерам стоили этих жертв.

Я доела кашу, вытерла губы и услышала, как за дверью затоптался первый посетитель — судя по тяжести шагов, это был Борода с очередным приступом радикулита. Я вздохнула, поправила халат с зайчиками и пошла открывать. Васька, вернувшийся с утренней прогулки, уже сидел на пороге и смотрел на меня с таким видом, будто хотел сказать: «Ну что, началось твоё ведьминское веселье?» И я усмехнулась: похоже, боги решили, что моя настоящая жизнь начинается только сейчас. А Земля… Земля подождёт.

Глава 3

— Матушка ведьма, — прогудел просительно Борода, едва переступив порог, и я сразу услышала, как хрустнули его колени — да так звонко, будто кто-то переломил сухую сосновую ветку. — Помоги разогнуться, а то сил нет уже! С вечера в шахте просидел, на сквозняке, а теперь вот — ни встать, ни сесть, только лежать и помирать.

Я сдержала нервное хмыканье, рассматривая гнома. Борода стоял согнувшись чуть ли не вдвое, его медные косички почти касались пола, а лицо, изрезанное глубокими морщинами, было серым от боли. Да, скрутило его знатно. В таком состоянии не только работать — спать нельзя: каждый вздох отдаётся прострелом в пояснице, а уж если чихнёшь — так вообще звезды из глаз посыплются. Я покачала головой, мысленно пожалев бедолагу, и потянулась к полке у стены, где среди пучков сушёной полыни и пузырьков с мутными настоями висел мой главный инструмент — амулет из старого дубового корня, оплетённый медной проволокой с выгравированными рунами местного алфавита. Сделала я его сама, по подсказке Лиски, и он работал безотказно: снимал спазмы, разгонял застоявшуюся кровь и заодно отпугивал мелких пакостников вроде домовых-конкурентов.

Я взяла амулет в ладонь — он был тёплым, как живой, — помахала им над головой Бороды, бормоча заклинание, которое выучила ещё в первый месяц: «Кость по кости, сустав по суставу, разойдись, боль, по сухой траве». Слова звучали нелепо даже для моих собственных ушей, но местная магия любила простоту и рифму. По телу гнома пробежала лёгкая голубоватая искра, он вздрогнул, выдохнул, и — о чудо! — медленно, хрустко, но с явным облегчением разогнулся. Его борода перестала волочиться по половицам, плечи распрямились, и на лице заиграла такая блаженная улыбка, будто он только что выиграл в кости целый мешок золота.

— Ох, матушка, — выдохнул Борода, потирая поясницу, — век не забуду. Ты, главное, скажи, сколько с меня за мазь? А то я без тебя пропаду.

Теперь оставалось продать ему баночку с моей фирменной мазью на медвежьем жиру, которую я настаивала на корнях лопуха и добавляла туда щепотку молотого перца для прогрева. Я достала с нижней полки глиняный горшочек, обвязанный бечёвкой, и протянула Бороде, попутно напомнив, что всех денег не заработаешь — надо и отдыхать. А то снова радикулит разобьёт, и тогда уже никакой амулет не поможет, только полный покой и компрессы из болотной грязи, которые воняют так, что даже кобольды нос воротят.

Борода покивал, слушая мои наставления, смущённо почёсывая затылок, где под шапкой курчавились седые пряди. Затем он оставил на столе несколько медных монет — негусто, но я не жадничала, тем более что он обещал принести угля на всю зиму, — взял баночку, спрятал её за пазуху и, довольный, почти бегом сбежал по ступенькам домой, даже не хромая.

Вслед за ним пошли и другие клиенты.

Марфа приковыляла с пучком свежей зелени и жалобой на левое колено, но я быстро натёрла его остатками вчерашней мази, и бабка умиротворённо зацокала языком.

Затем заглянул запыхавшийся кобольд — тот самый, с зубной болью, — я дала ему пожевать кору ивы и отправила восвояси с наказом не налегать на леденцы.

А под вечер пришёл и полуорк Молот, который страдал изжогой: я налила ему успокоительного отвара из ромашки и тысячелистника, и он, рыкнув что-то благодарное, оставил мне ломоть домашнего хлеба — горячего, с хрустящей корочкой.

Так, сменяя пациентов, я и проработала до самого заката, почти не отвлекаясь, только успевала менять воду в тазике для мытья рук и перекладывать засыхающие травы.

Когда последний посетитель — эльф с вечно слезящимися глазами — ушёл, пообещав завтра принести грибов, я, наконец, удовлетворённо вздохнула, вытерла вспотевший лоб, потянулась так, что хрустнули плечи, и почувствовала, как приятно ноют мышцы после долгого дня. В горнице пахло травами, воском и чуть-чуть потом — моим собственным, смешанным с ароматом целебных отваров. Я сняла фартук, висевший на гвозде, и звонко крикнула в пустоту:

— Лиска! Покорми меня!

Не успела я закрыть рот, как из воздуха, с привычным хлопком, вынырнула моя домовушка — растрёпанная, с рыжими кудрями, торчащими во все стороны, и с ложкой в руке, будто она уже стояла у печи.

— Сейчас, сейчас, — затараторила она, поправляя передник, — каша уже готова, только грибов добавлю, дай минутку…

— И меня! — раздалось с порога, и я обернулась. Васька, паршивец рыжий, сидел на половике и смотрел на меня наглым взглядом, в котором читалось: «Я тут, я всё слышал, и мою долю никто не отменит». И когда только успел, шельмец, домой вернуться? Всё утро пропадал неизвестно где, вернулся с мокрыми лапами и слегка помятым видом — видимо, опять участвовал в кошачьей разборке за территорию. — Я готов быка съесть! — заявил он, садясь на задние лапы и хлестнув хвостом по полу.

— Мышей пойди в подполе погоняй, — проворчала я, скрестив руки на груди. — У всех коты как коты. На самообеспечении. Ловят мышей, едят что дают, и не вякают. А мой… Толстый рыжий шар! Корми его постоянно! Ты мне весь запас творога проел за неделю, а ещё туда же — «быка съесть»!

— Жадная ты, Аринка, — выдал этот шельмец, даже не моргнув, и для убедительности лизнул лапу. — Я, между прочим, охраняю дом от всяких злодеев. Вот вчера двух котов соседских прогнал — чуть шерсти не лишились. А ты мне в ответ — мыши. Неблагодарная.

Я хотела возразить, но с кухни донёсся звон посуды, и Лиска, высунув голову, вставила своё веское слово:

— А ну перестаньте собачиться! И кот, между прочим, прав — вчера он действительно гонял соседского полосатого от нашего крыльца. Так что хватит ворчать, Аринка, садись ужинать, я всё подала.

Я вздохнула, развела руками — что поделаешь, с этими двумя не поспоришь, — и направилась к столу, чувствуя, как от усталости гудит в висках. А Васька уже скакал рядом, трогательно тыкаясь носом в мою ногу, всем своим видом показывая, что он не жадный, просто голодный герой. И я, махнув рукой, махнула и ему: мол, садись, обжора, сегодня ты победил.

Глава 4

Я только успела принять у Лиски тарелку с дымящейся кашей, как за окном раздался странный хлопок — негромкий, но отчётливый, будто кто-то лопнул пузырь с мыльным раствором. Я настороженно подняла голову, но ничего не увидела — за ставнями уже сгущались сумерки, и только редкие звёзды проклёвывались на сизом небе. Васька, успевший устроиться на лавке с видом голодного властелина, насторожил уши и заворчал:

— Чую магию. Чужую. Не твою, — и фыркнул, словно унюхал нечто кислое.

Не прошло и нескольких мгновений, как в приоткрытую форточку, с едва слышным звоном, влетело нечто светящееся. Я даже не сразу поняла, что это — то ли мотылёк, то ли пернатый фонарик. Оно покружило под потолком, оставляя за собой золотистый шлейф, и бесшумно опустилось прямо на стол, рядом с моей тарелкой. Свет погас, и я увидела обычный свиток пергамента, перевязанный тонкой синей лентой с сургучной печатью. На печати красовался герб — незнакомый, но внушительный: горный пик и скрещённые молоты. Местные, видимо, знатные.

— Ой, — выдохнула Лиска, появляясь рядом и с любопытством заглядывая через моё плечо, — это ж вестник из столицы! Или с запада? Я такие видела, когда у старого барона жила… давно, правда.

Я развязала ленту, развернула пергамент и пробежала глазами по витиеватым буквам, выведенным золотыми чернилами. С каждым словом моя бровь поднималась всё выше, а челюсть — опускалась всё ниже. Письмо было официальное, от магического нотариуса города — кажется, его звали Канцлер Эрванд, — и гласило, что я, Строгова Арина Вячеславовна, признана единственной наследницей некоего графа Ульриха фон Торнвальда, моего «дальнего родственника по материнской линии», который, по воле богов, недавно почил в своём мрачном замке на Горе Ветров, расположенной ровно в трёх днях пути от нашего городишка, если идти через Тёмный Лес и старый орковый тракт.

Далее шло перечисление наследства: сам замок — с башнями, рвом, подвесным мостом и, как уверял нотариус, «неповторимым шармом средневековой мрачности»; всё золото, которое покоилось в подземных хранилищах (сумма указывалась с пометкой «весьма значительная»); а также земли, округ и даже что-то вроде небольшого виноградника, правда, давно заросшего репейником. Моё сердце забилось чаще — золото, замок, свобода от ипотеки (здесь, правда, ипотеки не было, но я помнила земные муки)!

Но затем шло «одно условие», и я чуть не поперхнулась воздухом. Строгим официальным слогом было прописано: наследство перейдёт ко мне только в том случае, если я в течение трёх лунных месяцев (то есть около девяноста дней по местному календарю) обрету законного супруга и вступлю в брак. Никаких исключений, никаких отсрочек. Если я не выполню условие, магия, запечатанная в завещании, «блокирует все мои ведьмовские силы» навсегда. То есть я перестану чувствовать травы, мои зелья превратятся в мутную воду, а амулеты — в бесполезные деревяшки. И отказаться от наследства тоже нельзя: завещание было составлено по древнему кодексу, и я автоматически вступаю в права наследницы, но ровно до тех пор, пока не истечёт срок.

Я сидела и тупо смотрела на пергамент, а в голове проносились обрывки мыслей: «Граф Ульрих? Кто это вообще? Мать никогда не упоминала никаких графов, даже в редкие минуты откровенности. Может, это какая-то ошибка? Или розыгрыш местных магов?» Но печать была настоящая, и магия, исходившая от свитка, ощущалась как тягучий, старый запах пыли и меди — никакого обмана.