Железный круг

Я не знал, что ответить, и просто кивнул.

Клеман сел напротив меня и положил на стол лист пергамента. «Прочти это. Это новая поэма герцога. Он хочет, чтобы ты переписал ее для его библиотеки».

Я взял пергамент и начал читать. Это были стихи на старофранцузском, полные страсти и боли. Они были о женщине, о любви, о том, как человек горит в огне, который не может погасить. Я читал и чувствовал, как сердце начинает биться быстрее.

«Красиво, правда?» — сказал Клеман.

«Да, мессир».

«Герцог пишет лучше всех. Он мог бы быть великим поэтом, если бы не был герцогом».

Я смотрел на эти строки и думал о герцоге Жане. Он тоже мог бы быть поэтом, если бы захотел. Но он предпочитал писать письма, которые убивают.

Теперь я начал видеть разницу еще яснее.

В Лувре жили красотой. Там любили музыку, стихи, искусство. Там искали наслаждения и радости, даже если это означало рисковать душой. Там верили, что жизнь — это дар, и его надо прожить так, чтобы не жалеть потом.

В отеле Артуа жили долгом. Там не было места для красоты или радости. Там была только работа, расчет, подготовка к тому, что неизбежно должно было прийти. Там верили, что жизнь — это битва, и надо быть готовым к ней в любой момент.

Я не мог сказать, какой из этих двух миров был правильным. Может быть, оба были неправы. Может быть, правда была где-то посередине. Но я знал одно: они не могли сосуществовать. Рано или поздно красота должна была столкнуться с долгом, стихи — с мечом, поэзия — с политикой.

Весной 1405 года я присутствовал на совещании в Лувре, которое изменило всё.

Герцог Орлеанский собрал своих ближайших советников, чтобы обсудить налоги, которые он хотел ввести для войны с Англией. Я стоял в углу, делая вид, что записываю протокол, на самом деле запоминая каждое слово.

Герцог говорил о необходимости укрепить границы, о том, что король болен и не может принимать решений, о том, что Франции нужен сильный лидер. Он говорил красиво, и я понимал, почему люди верят ему. Он умел убеждать, умел зажигать надежду.

Но потом слово взял один из его советников, старый граф де Танкарвиль, и я услышал то, что изменило мое восприятие.

«Монсеньор, — сказал он, — если мы введем этот налог, народ возмутится. Бургундский герцог уже сказал, что не позволит собирать его на своих землях».

Герцог Орлеанский улыбнулся. «Мой кузен Бургундский думает, что он может командовать королем. Но он ошибается. Король — мой брат, а не его. И когда я решу, что нам нужны деньги, я их получу».

«Но, монсеньор...»

«Граф, — перебил его герцог, и в его голосе впервые послышалась сталь, — вы не понимаете. Мой кузен Бургундский — не более чем разбойник, который прикрывается именем отца. Я знаю его. Я знаю, что он замышляет. И я не позволю ему разрушить всё, что мы построили».

Я смотрел на него и видел в его глазах ту же холодную ярость, которую я видел у герцога Жана в отеле Артуа.

Они были двумя зеркалами, но в каждом отражался один и тот же страх: страх перед другим.

Когда я вернулся в отель Артуа, герцог Жан ждал меня.

«Что ты узнал?» — спросил он, не глядя на меня.

Я рассказал ему всё, что слышал на совещании. Он слушал молча, с каменным лицом.

«Он говорит о налогах, — сказал герцог, когда я закончил. — Но на самом деле он говорит о власти. Он хочет, чтобы все знали, что он — тот, кто управляет Францией. А я — просто его тень».

Он подошел к окну и посмотрел на улицу, где вечерний Париж уже зажигал первые огни.

«Но он ошибается, Жильбер. Я не его тень. Я — его смерть. Он просто еще не знает об этом».

Я содрогнулся, услышав эти слова. В них была не угроза. В них была уверенность.

В ту ночь я долго не мог уснуть.

Я лежал на своей жесткой постели и думал о двух герцогах. О двух дворах. О двух мирах, которые не могли существовать рядом.

Я думал о Людовике Орлеанском, который любил стихи и женщин и верил, что мир можно изменить красотой.

Я думал о Жане Бургундском, который любил только власть и верил, что мир можно изменить только силой.

И я задавал себе вопрос, на который до сих пор не знаю ответа: кто из них был прав?

Может быть, никто.

Может быть, оба были неправы, и правда была в том, что ни красота, ни сила не могли спасти Францию от нее самой.

Я смотрел в потолок, и мне казалось, что я вижу над собой два зеркала. В одном отражалась Франция, улыбающаяся и танцующая под звуки лютни. В другом — Франция, сжавшая зубы и готовящая меч.

Я закрыл глаза и понял, что между этими зеркалами нет места ни для мира, ни для прощения.

Они должны были разбиться.

Запись Жильбера де Куртене. Декабрь 1422 года. Я видел два двора, два мира, две души. Я думал, что смогу быть связным между ними. Я ошибался. Между льдом и огнем не бывает мостов. Есть только война.

Глава 3.«Голос нищих».

День Вознесения 1405 года выдался душным. Небо над Парижем было тяжелым, как свинцовая крыша, и воздух на улицах казался густым, пропитанным запахами навоза, гниющих овощей и пота тысяч людей, которые теснились у стен собора Нотр-Дам.

Я стоял в толпе у входа в церковь, когда услышал, что проповедовать сегодня будет брат Жак Легран, августинец. Я слышал это имя раньше — его называли самым красноречивым человеком во Франции, человеком, который не боится говорить правду даже королям. Мне было любопытно, но я не знал тогда, что этот день станет одним из тех, которые я буду вспоминать до самой смерти.

Королева Изабелла приехала слушать проповедь в сопровождении своей свиты. Я видел ее носилки, покрытые золотой парчой, и ее лицо под вуалью — красивое, но какое-то затравленное, как у человека, который знает, что его ненавидят. Ее сопровождали несколько дам, а за ними — стража с обнаженными мечами. Даже в церкви она не чувствовала себя в безопасности.

Брат Легран поднялся на кафедру, и его голос, низкий и гулкий, разнесся по собору, заглушая шепот.

«Возлюбленные братья во Христе, — начал он, — я пришел сегодня, чтобы сказать вам правду. Не ту правду, которую вы хотите услышать, а ту, которую вы должны услышать. Ибо сказано в Писании: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»».

Он говорил о добродетелях и пороках, о том, чего должны избегать христиане и что должны соблюдать. Он говорил красиво, складно, как и подобает ученому монаху. Но я видел, что его глаза не отрываются от королевы, и чувствовал, что он готовится к чему-то большему.

И тогда он нанес удар.

«Поистине, я желал бы угодить вам, благородная королева, — сказал он, и его голос стал громче и жестче. — Но я предпочитаю ваше спасение страху, который может причинить мне ваш гнев. Единая богиня Венера царит при вашем дворе. Чревоугодие и пьянство превращают там ночь в день и смешиваются с сладострастными плясками. Сей проклятый и адский кортеж осаждает двор, изнеживает нравы и силы многих людей и часто препятствует изнеженным рыцарям и оруженосцам отправляться в военные походы из страха возвратиться оттуда искалеченными в каком-либо из своих членов».

Я слышал, как кто-то ахнул в толпе. Королева побледнела и сжала руки на коленях. Ее дамы зашептались. Но брат Легран не остановился.

«О королева, — продолжал он, — вот, среди многого другого, что говорится к стыду двора. Если вы не желаете мне верить, облачитесь в платье какой-нибудь бедной женщины и пройдите по городу, вы услышите, как об этом говорят достаточно люди».

Он говорил о роскоши, о том, как богатые тратят на наряды больше, чем бедные могут заработать за год. Он говорил о том, что королева и ее двор живут в грехе, пока народ страдает от голода и налогов. И я видел, как люди вокруг меня кивают, как их лица становятся жестче, как в их глазах зажигается ненависть.

Я смотрел на них и думал: «Они пришли сюда не за словом Божьим. Они пришли за словом, которое оправдает их гнев».

После проповеди я стоял у колонны, когда ко мне подошел один из слуг герцога Орлеанского. Он был бледен и взволнован.

«Ты слышал, что он сказал?» — спросил он.

«Да, мессир».

«Герцог будет недоволен. Этот монах перешел все границы».

Я кивнул, но думал о другом. Я думал о том, как умело брат Легран связал вину двора с виной народа. Он не просто обличал грехи — он указывал на врага. И этим врагом была не безнравственность как таковая. Этим врагом был герцог Орлеанский и все, кто был связан с ним.

Через три дня, в день Пятидесятницы, я снова оказался в церкви, но на этот раз в королевской молельне. Король Карл, который временно пришел в себя, захотел послушать проповедь брата Леграна лично.

Я стоял позади королевского кресла и видел, как монах поднимается на кафедру. В его походке была уверенность человека, который знает, что его слова не останутся без ответа.

Он начал с текста: «Spiritus sanctus docebit nos omnem veritatem — Дух Святой научит нас всякой истине».

Он говорил о таинстве праздника, но я знал, что это лишь прикрытие. Он ждал момента, чтобы снова нанести удар. И когда он перешел к нравам, я понял, что этот удар будет страшнее предыдущего.