78 дверей человеческой души

Вот его-то она и запахала в верхнее поле — и не наваливая, а ровно столько, сколько было нужно, потому что теперь она знала, сколько.

Про то, что уродилось у Барров на другой год, на склоне говорили долго. Овёс поднялся такой, что Алан только присвистнул. Картофель пришлось копать вдвое дольше обычного, и Алан ворчал на это с таким удовольствием, какого Джесси не слыхала от него годами.

Ходили смотреть. Приходили и сверху, и снизу. Пришёл, само собой, и старик Дэрроу — постоял у изгороди, пожевал губами, поглядел на овёс, который был ему по грудь, и наконец изрёк с большим неудовольствием:

— Это, Джесси, не по-крестьянски.

Из гавани в тот же день приплыл её двоюродный брат — тоже поглядеть, — обошёл поле, поковырял землю, понюхал и сказал с таким же неодобрением:

— И не по-рыбацки это, Джесси.

Джесси выпрямилась, отёрла лоб и оглядела их обоих — верхнего и нижнего, сухопутного и солёного, обоих совершенно уверенных и обоих недовольных.

— Верно, — сказала она. — Не по-крестьянски и не по-рыбацки. По-моему.

И, подхватив свои две корзины — одну снизу, другую сверху, — пошла за новой.

ДЬЯВОЛ · Чёртова полоса

Дом Кинейров стоял на полдороге между Перепутьем и церковным холмом, и всякий приезжий непременно останавливался на него поглядеть, потому что это был единственный на острове дом с двумя парадными дверями, двумя трубами, двумя калитками и одной крышей.

Внутри он был разделён надвое перегородкой, поставленной ровно посередине тридцать лет назад. По левую сторону жила Хестер Кинейр. По правую — её сестра Дженет. Они не разговаривали тридцать лет.

Остров, надо сказать, находил в этом неиссякаемое удовольствие. О сёстрах Кинейр судачили, как о погоде: обстоятельно, с интересом и без всякой надежды на перемены. Обе ходили в церковь, но садились в разные концы. Обе покупали в лавке у Джудит муку — и, встретившись у прилавка, глядели одна сквозь другую с таким безупречным отсутствием интереса, будто вторая была не сестра, а вешалка. Обе держали кур, и куры, не разбираясь в тонкостях, ходили через границу туда и сюда, отчего между сторонами шла тихая, но неутихающая война: Хестер загоняла Дженетиных кур в свой сарай и держала до вечера; Дженет в отместку перевешивала бельевую верёвку так, чтобы мокрая простыня хлестала по Хестериным флоксам.

— Обе они, — говорила миссис Плам, у которой было мнение и об этом, — упрямы, как два жёрнова, и я всегда это говорила.

А посредине, между двумя огородами, шла полоса.

Шесть футов земли, не больше. Когда-то, при матери, там росла малина. Теперь там росли крапива, чертополох да глухая лебеда, потому что ни одна из сестёр не уступила бы этих шести футов и под пыткой, а копать на спорной земле означало бы признать, что она спорная. И потому полоса тридцать лет не родила ничего, кроме сорняка, и на острове её звали чёртовой полосой — не со зла, а так, для краткости.

Всё это было очень смешно, покуда не поглядеть поближе.

А поближе никакого смеха не было. Потому что началось всё не с кур.

Тридцать лет назад умирала их мать. Умирала долго, тяжело, и ходила за ней Хестер — она была старшая и незамужняя, ей и досталось. А Дженет в то время жила на большой земле, была молода, счастлива и приезжала редко. И вышло так, что в последнюю ночь мать звала Дженет — звала и звала, — а Дженет не было; она приехала на другой день, к остывшему уже телу. И вот на поминках, среди чёрных платьев и холодной ветчины, измученная, не спавшая три недели Хестер сказала сестре — тихо, всего одну фразу:

— Она звала тебя. А тебя не было.

И Дженет, у которой это и без того выжигало нутро, ответила ей тоже одной фразой — той, что бьёт по единственному больному месту старой девы, ходившей за матерью потому, что больше ей ходить было не за кем.

Обе фразы были сказаны в одну минуту. И обеих хватило на тридцать лет.

Потому что каждая из них была ранена по-настоящему. У каждой была своя правда, и своя вина, и своя незаживающая ссадина, и — вот тут-то и начинается настоящее — каждая обнаружила, что рану эту можно не залечивать, а кормить.

Это очень сладко — быть обиженной. Слаще, чем принято думать. Тридцать лет Хестер, ложась спать, перебирала свою обиду, как скупец перебирает монеты: вот эта фраза, вот эта неблагодарность, вот эта ночь, когда она одна держала умирающую мать за руку. Она перебирала — и ей делалось горько и хорошо, потому что в этой горечи она была права. Она была правая. У неё за душой не осталось ни мужа, ни детей, ни денег, ни красоты — а правота была, и правота была её единственным богатством, и она берегла её, как берегут последнее.

А по ту сторону перегородки, ложась спать, ровно то же самое делала Дженет.

И обе они за тридцать лет стали меньше. Это ведь незаметно делается. Лица у обеих затвердели и обострились; голоса стали суше; глаза — цепче. Женщины, которые в молодости пели дуэтом на вечеринках и хохотали до слёз над всякой чепухой, превратились в двух подобравшихся, настороженных, мелких старух, что стерегут кур и шесть футов крапивы. Обида съела их, а они, обгладывая её, полагали, что кормятся.