Яблочный снег 2

— Паш, а я могу быть не человеком? — перебиваю.

Елагин как раз настраивает температуру в климат-контроле, видимо, чтобы сделать потеплее, и его рука замирает в воздухе.

— Чего? — повторяет он точь-в-точь как Слава.

Только смотрит так, что я вмиг начинаю чувствовать себя идиоткой. Тем не менее, раз уж начала, договариваю:

— Я могу быть действительно НЕ Олей? Подселенцем каким-то или…

— Ясно, — протягивает Паша и отворачивается, возвращается к прежнему занятию — тыкает на сенсорную кнопку, повышая температуру с девятнадцати градусов до двадцати одного. — Нет, — отвечает спокойно, будто я спросила, а не идет ли на улице снег, — не можешь. У тебя аура человека. Подселенцы выглядят не так.

Тяжело сглатываю. Значит, такое действительно бывает, и не только в фильмах ужасов про экзорцистов.

— А…

— Ты совершенно точно человек, — не дает он мне выдвинуть очередную безумную теорию. — Душа у тебя живого человека, а вот Ольги ли Кондрашовой — не знаю.

После настройки параметров интенсивность обдува увеличивается. В салоне повисает молчание, и слышно только, как климат-контроль гонит теплый воздух: «Ш-ш-ш»…

— Он так шутит, да? — с опаской в голосе уточняет Слава.

— Не похоже, — отвечаю вмиг пересохшими губами.

Когда шутят, потом же смеются, верно?

Глава 11

— Ну что ты на меня так смотришь? — Паша мученически возводит глаза к потолку.

А я да, смотрю. Что мне еще делать? Как я, в его понимании, должна реагировать на подобную информацию?

— То есть ты все это время… — начинаю и осекаюсь.

Задыхаюсь, мне не хватает воздуха.

Это что же, я действительно могу находиться не в своем теле? Как это? На меня напялили труп? Или где-то по городу бродит мое собственное тело с настоящей Олей, которая тоже ничего не помнит? Или…

Несколько минут назад моя теория про то, что я могу быть неизвестно кем, показалась мне пугающей и на какое-то мгновение до ужаса реальной. Но на мгновение же! И если смотреть правде в глаза, то, задавая этот вопрос Паше, я была абсолютно уверена, что он посмеется надо мной, как призрак, и скажет, что я сошла с ума, придумывая подобное. А я, получается, ткнула пальцем в небо и — попала?

— Какое «все это время»? — морщась, передразнивает Елагин. Опускает перед собой козырек и открывает зеркало, потом оттягивает горловину водолазки и, вытянув шею, рассматривает аппликацию из пластырей на своей коже. Один с краю отклеился, и он недовольно прижимает его пальцем. Естественно, клеевой слой уже испорчен: кончик опять отходит. Паша тяжело вздыхает и, бросив это неблагодарное занятие, возвращает козырек на место. — Я только в конце той недели убедился, что ты не ведешь какую-то свою хитроумную игру и не притворяешься.

— Или не «я», — напоминаю ему о том, что он сам же и сказал.

Паша одаривает меня усталым взглядом.

— Или ты вообще не Оля, — тем не менее кивает, не отказываясь от своих слов.

— Ты Руслану говорил?

— Говорил. — Надо отдать Елагину должное, тема ему не нравится, и развивать ее ему заметно не хочется, но взгляд он не отводит, не пытается свести все в шутку или в принципе меня игнорировать.

А мне снова не хватает воздуха, душно от таких новостей. И хоть моя собственная шея цела и невредима и никакие пластыри на ней мне не мешают, я нетерпеливо освобождаю ее от шарфа, а потом и вовсе сдергиваю его с себя и комкаю в руках.

— То есть Кондрашов названивает мне, зовет вернуться, пишет признания, зная, что я могу быть не его Олей?

В голове не укладывается. Ему что, все равно, кто там внутри хорошо знакомого ему тела? Это вообще здорово?

— Ну как «зная», — морщится Паша. — Я сказал ему о своих подозрениях, он ответил, что я фантазер, а ему виднее, ты это или не ты.

— И подозревая, что я это не я, ты все равно советовал мне схватить чемодан и бежать вслед за «мужем»?!

Другу он на слово, видите ли, поверил. Молодец, хороший друг. Но я-то не собственность Кондрашова, я живой человек. Неужели о своих теориях нельзя было сказать и мне? И может быть, тогда я не чувствовала бы себя такой неправильной. Может…

Елагин закатывает глаза.

— Нет, мне надо было с радостью прописать тебя у себя, — язвит. — Мало ли, что я там подумал. Этому нет доказательств.

— Но теперь подумала и я.

— И я тебе ответил, что меня тоже посещали такие мысли. Все.

На несколько мгновений замираем, глядя друг другу глаза в глаза. И, как ни странно, собеседник отводит взгляд первым. Отворачивается к лобовому стеклу, зачесывает пятерней волосы, упавшие на лоб от резкого движения головой. Поджимает губы, словно раздумывая, стоит ли продолжать этот разговор.

— Но так все-таки бывает? — не собираюсь сдаваться.

Однако Паша отрицательно качает головой, окончательно сбивая меня с толку.

— Я проверил, — отвечает, глядя прямо перед собой — на страшный дом, высящийся прямо по курсу от капота автомобиля, — нет ни одного официально зафиксированного случая обмена телами или вселения живой души в чужое тело.

— А в кино сплошь и рядом, — напоминает затихший было сзади Ярослав, тоже жутко заинтересованный поднятой темой — еще бы.

Бросаю на него предупреждающий взгляд: естественно, его это все тоже волнует, но вот сейчас лучше помолчать.

Слава корчит обиженную гримасу, тем не менее послушно изображает, как закрывает себе рот на невидимую молнию.

Я же вновь поворачиваюсь к Елагину.

— А неофициально?

Тот в ответ бросает на меня снисходительный взгляд.

— Разве что в голливудских блокбастерах.

— А я что говорил! — тут же подхватывает призрак. Как сговорились.

— Бывают подселенцы, которые только теснят хозяина тела, но никуда его не девают, — тем временем перечисляет Паша. — Бывает, что люди вспоминают все свои прошлые жизни, но тогда не забывают и нынешнюю. А бывает…

— …просто амнезия и травма головы, — мрачно заканчиваю за него.

Елагин кивает.

— Вот именно. Ты чувствуешь в своем теле кого-то еще?

Ужасное предположение.

— Нет!

— И я вижу в твоем теле одну-единственную живую душу, — в свою очередь подтверждает Паша. — А судя по тому, что нам известно, — и под «нами» он явно подразумевает не нас с ним, а структуру ОБЭПов, — при таком раскладе твое тело чужим быть не может.

Звучит логично.

— Но ведь все когда-то случается впервые, а официально фиксируется, наоборот, не все и не всегда, — и все-таки напоминаю очевидное.

Как бы подобная теория меня ни пугала, она невероятно заманчива хотя бы тем, что я не сломанная и не неправильная. Если Пашина версия верна, я просто — другая.

— Случается всякое, — невесело усмехается Елагин. — Вот вспомнишь все, тогда и узнаем правду.

И мне почему-то кажется, что не только мне, но и ему нравится теория про чужое тело. Потому что прежнюю Олю он терпеть не мог, а я, может, и раздражаю, но не так сильно.

— Так, хватит трепаться. — Паша вдруг встряхивается, хлопая себя ладонями по бедрам. — У нас дом-маньяк, а мы лясы точим. Надо идти.

— Туда? — Инстинктивно передергиваю плечами, смотря на громаду здания перед нами. Почему-то теперь оно кажется мне крупнее и более устрашающим.

— Туда, — со вздохом подтверждает Елагин, не считая нужным скрывать, что ему самому ужасно не хочется приближаться к этому гиблому месту. — Но сначала — к единорогу.

Звучит как план.

Глава 12

Тем не менее куда-то идти мы явно не торопимся. Елагин смотрит на дом, потом, с сомнением, на меня и снова — на дом.

— Прежде чем сунемся, тебе надо научиться ставить блок, — выдает затем безапелляционно, и все, что мне остается, только шире распахнуть глаза.

Легко сказать «нужно научиться». Я даже колебание фона замечаю только тогда, когда мне на него укажут.

— Так, смотри на меня, — велит Паша.

Смотрю. Елагин как Елагин. Обычный. Сосредоточенный сейчас разве что, серьезный очень.

— И? — спрашиваю прямо. — На что именно смотреть-то?

— Не видишь?

Нет, совсем ничего.

Качаю головой.

— А я вижу, — встревает Ярослав. — Его будто целлофаном облепило. — Оборачиваюсь к нему с явным непониманием на лице, и призрак перефразирует: — Ну, будто прозрачный слой вокруг, тонкий такой.

Прищуриваюсь, смотрю еще раз.

— Нет, — повторяю свой ответ уже вслух. — Ничего не вижу.

— Та-а-ак, — недовольно протягивает Паша, задумчиво барабаня пальцами по бедру в черных джинсах. — 3D-картинки знаешь? — Поворачивается ко мне.

— В смысле объемные? Конечно.

— Не просто объемные. А те, которые что-то вроде тренировки для глаз.

— Не уверена...

Елагин тяжело вздыхает (по-моему, к собственным увечьям по чужой вине он относится более терпеливо, чем к тому, что кто-то что-то не понимает с первого раза), однако пытается объяснить:

— Такие картинки, из повторяющегося узора. Да блин! — Достает из кармана телефон. — Сейчас. — Жду. — Вот. — Быстро найдя искомое, поворачивает аппарат экраном ко мне. На нем — ярко-желтые ананасы. Только нецелые, а порезанные горизонтальной линией, перемешанные и наслоившиеся друг на друга. — Смотри. На них потренируешься, тогда и ауру сможешь увидеть.

— Как именно смотреть-то? — Чую, что тут-то и скрыт подвох.

С первого взгляда, это просто ананасы. Безусловно, подобные картинки-загадки я видела и прежде, а вот умею ли находить то, что спрятано за ними, и как это делается, понятия не имею, не помню.

Елагин страдальчески возводит глаза к крыше автомобиля с таким видом, будто я спрашиваю о чем-то до ужаса элементарном.

— Несколько секунд смотри в центр рисунка, а потом уводи фокус, будто бы за картинку, словно хочешь посмотреть сквозь нее.

— Хм. — Забираю у него телефон и держу прямо перед глазами, пытаюсь следовать инструкции.

Ананасы.

— Если все сделаешь правильно, картинка как бы начнет разъезжаться.

Пытаюсь еще — все те же полуананасы.

— О, там котик! — радостно объявляет Ярослав, заглядывающий мне через плечо.

Хмурюсь.

— Какой котик?

— Увидела?! — вскидывает на меня глаза Паша.

Расстроенно качаю головой.

— Нет. Слава подсказал.

— Та-а-ак, — в новом «таке» еще меньше терпения и больше раздражения. — Давай еще раз. — Выдергивает телефон из моих пальцев, что-то там тыкает и возвращает обратно. — Смотри опять.

На сей раз это какие-то пестрые цветы.

— А тут коробка! — почти мгновенно объявляет призрак.

Да как, блин?

— Ясно, — хмуро объявляет Елагин, возвращая себе телефон и убирая его в карман. — Давай тогда не глядя. Себя ты все равно не увидишь. Представь, что между мной и тобой стеклянная стена. Крепкая такая, ударопрочная.

— Пуленепробиваемая? — уточняю зачем-то.

— Да ради бога, — разрешает Паша. — Только живо представь, ярко, со всей фантазией.

На фантазию вроде бы не жалуюсь, и представить что-либо не проблема.

Хорошо, пусть между нами будет толстое стекло, что-то вроде того, что стояло в кухонной двери Александры Матвеевны, пока его не разбило потусторонней воронкой. Голубоватое, рифленое, пропускающее свет, но не прозрачное, с цветочным узором…

— Ты издеваешься? — устало интересуется Елагин.

— Что?

— Ничего, в том-то дело.

— Ага, я тоже не вижу, — поддакивает призрак.

Вот же...

— Но я же представила! — Честное слово, не понимаю.

— Нужно не просто представить, но и поверить, — ворчит Паша, снова начав выбивать пальцами дробь на своей ноге.

Мрачный, как туча, нахмуренный.

— Не злись, — прошу виновато. — Я правда пытаюсь.

— Да не злюсь я, — отмахивается и поджимает губы, раздумывает, что со мной делать. Тащить к дому без защиты опасно, оставить в машине — так я, со своим проклятием, могу вляпаться и здесь.

Тоже все это прекрасно понимаю, а потому на подвиги, как говорится, впереди паровоза не рвусь. Жду, что решит.

А тем временем смотрю на его профиль. Сосредоточенное лицо, нахмуренные брови… Сейчас Паша совсем не похож на того улыбчивого парня с фото в нашей гостиной. Другой. Но все равно что-то в нем есть такое, что на него приятно смотреть — это я еще на той неделе для себя выявила. Какая-то такая, не слащавая, мужская красота. Даже странно, что в первую (да и во вторую, что уж там) нашу встречу мне так не показалось…

— Ладно, пойдем на кардинальные меры, — решает Елагин.

И я поспешно отвожу взгляд, пока он не прочел по нему, о чем я сейчас думала. А я, идиотка, еще как думала. Тоже мне, нашла время и место... и Елагина!

— Поищи в бардачке маркер.

Киваю, в глубине души довольная тем, что хотя бы это задание для меня простое и понятное, и, подавшись вперед, открываю дверцу.

Внутри книга Эммы Марковны, какие-то документы... Пистолет! И ведь не соврал же, правда «валяется» в бардачке...

— Точно тут? — уточняю с сомнением.

— Да, где-то там.

Ладно, перебираю предметы и дальше. Какие-то бумаги, уже выцветшие от времени чеки, чьи-то визитки, пачка презервативов…

— У-у, — стонет Паша, наблюдая за моими действиями. — Ты точно не специально издеваешься?

— Нет, — буркаю, отодвигая кондомы в сторону. Пачка, кстати, не вскрытая. — Просто у тебя тут не ящик, а Авгиевы конюшни!

— Зато пахнет не конюшней, а апельсинами, — огрызается Елагин. — Дай я сам.

После чего наклоняется в мою сторону, протягивает руку и не глядя, на ощупь, роется в бардачке.

Ха-ха, если бы это действительно было так просто. Там же на самом деле чего только нет. Что-то звенит, куда-то перекатывается. Прямо-таки ящик Пандоры на колесах.

Злорадно слежу за его действиями.

Я, конечно, в работе совершенная неумеха, но то, что у него в бардачке черт голову сломит, точно не моя вина. Даже странно, что при этом в квартире у Паши порядок. Может, тоже приходящая уборщица?

Процесс затягивается. В конце концов, Паша чертыхается сквозь зубы и почти ложится мне на колени, заглядывая в свой «волшебный шкаф». Осталось только влезть туда целиком…

Тяжело сглатываю, мысль прерывается. Кажется, я и правда зря рассуждала о своей сверхъестественной природе, которой чужды все плотские желания. Потому что на его близость внезапно реагирую вполне себе по-человечески. Очень даже по-человечески!

— Да вот он, в угол встал и застрял, — наконец-то провозглашает Елагин, извлекая из недр бардачка толстый черный маркер, и гордо демонстрирует его мне. — Говорил же, что там.

После чего отодвигается от меня и выпрямляется в своем кресле, а я только тогда выдыхаю с облегчением и, понимая, что мучительно краснею, торопливо отворачиваюсь к окну.

Вдох-выдох, спокойно, он ничего не заметил. Не мог заметить.

Зато я свою реакцию заметила и оценила в полной мере. Так, что теперь мне хочется провалиться под землю.

В новой жизни это мое первое чувственное желание. И в отношении человека, с которым мне предстоит не только работать, но и жить под одной крышей, такое в тысячу — в миллион! — раз хуже предшествующего невинного «на него приятно смотреть».

Я влипла.

Гл