Инструкция по выживанию в Атлантиде (Том 1)

— Знак примирения, — перевёл Ургул. — И, возможно, завтрак.

— Я не ем водоросли, — холодно ответил Инспектор.

— Тогда пусть будет символ, — сказал я, отчаянно пытаясь спасти ситуацию. — Символ того, что мы все хотим одного: чтобы Атлантида держалась. Хоть «чуть-чуть», хоть «полностью».

Инспектор посмотрел на Слиззи, который теперь медленно кружился на месте, будто пытался станцевать «танец понимания». Потом на пузырёк с чернилами, которые подмигнули ему. Потом на меня.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Я не буду изымать слово «чуть-чуть»… пока. Но с условием.

— Каким? — с надеждой спросил я.

— Вы должны оформить официальное разрешение на использование слова «чуть-чуть» в исключительных случаях. В трёх экземплярах. С подписями, печатями и… — он сделал паузу, и я почувствовал, как мир снова начинает тонуть, — …с семантической экспертизой каждого случая употребления.

— То есть… — начал Ургул.

— То есть каждый раз, когда кто-то скажет «чуть-чуть», он должен будет заполнить форму «О подтверждении необходимости использования неопределённой степени», — пояснил Инспектор. — И приложить обоснование.

— Сколько страниц? — обречённо спросил я.

— Минимум пять, — ответил он. — И шрифт не менее 12 пунктов. Чтобы было чётко. Без «чуть-чуть читаемо».

Мы с Ургулом переглянулись. Колено Ургула издало звук, который можно было перевести как «мы обречены».

Но тут Слиззи булькнул особенно громко, подплыл к Инспектору и протянул ему ещё одну водоросль — на этот раз с маленьким бантиком из морской травы.

Инспектор вздохнул.

— Ладно, — сказал он, убирая бумаги в портфель. — Для первого раза… пусть будет «чуть-чуть». Но только сегодня. И только если вы подпишете «Обязательство о семантической ответственности».

— Подпишем, — быстро сказал я, пока он не передумал.

Пока мы заполняли форму, Слиззи тихонько напевал свою песенку, чернила подмигивали, а стол, казалось, был доволен: он наконец-то получил внимание, пусть и не в виде памятника, а в виде того, что на нём теперь лежало больше бумаг, чем когда-либо.

Когда Инспектор ушёл (так же торжественно, как и пришёл, оставив после себя лёгкий запах канцелярии и ощущение, что за каждым нашим словом теперь будут следить), мы выдохнули.

— Мы выжили, — прошептал Ургул.

— Пока да, — кивнул я. — Но теперь, чтобы сказать «чуть-чуть», нам придётся подписывать пять страниц.

— Зато Атлантида держится, — философски заметил Ургул.

— Чуть-чуть, — добавил я и тут же замер, будто ожидая, что из стены выскочит табличка с предупреждением.

Слиззи булькнул, одобряя.

А в журнале катастроф я сделал запись:

> «День 177. Атлантида держится.

> Новые угрозы: семантическая нестабильность, слово „чуть-чуть“, Инспектор по семантике.

> Меры: подписано 3 акта, 2 обязательства и 1 разрешение на использование неопределённых степеней. Запрошено разъяснение: считается ли слово „совсем чуть-чуть“ нарушением семантической чистоты.

> Примечание: если завтра Инспектор вернётся с требованием изъять слово „совсем“, я уйду в отпуск. Даже если отпуск под водой — это просто лежать в тёмном углу, молчать и не произносить ни одного слова, которое можно истолковать двояко».

И в этот момент тень на стене подмигнула.

Не угрожающе. А как будто хотела сказать: «Ну, хоть слово „подмигнуть“ пока не запретили».

Мы с Ургулом посмотрели на тень. Тень посмотрела на нас. И все трое мы поняли: в Атлантиде абсурд — это не враг. Это наш способ держаться на плаву.

Хоть и «чуть-чуть».

Дневник 1. Часть 6. «Как мы спасали Атлантиду от слишком хорошей новости (и почему хорошие новости в Атлантиде опаснее шторма)»

Утро в Атлантиде началось не с крика чаек (чаек тут не было — они отказывались нырять глубже трёх метров, считая это «неприличным для птиц»), не с гула океана, а с того, что в мой рабочий стол постучали. Не сверху, не сбоку, а изнутри.

Я замер, держа в руке перо, которое, казалось, тоже прислушивалось.

— Ты это слышал? — спросил я у Ургула, который как раз пытался надеть свой посох на голову, потому что ему показалось, что посох сегодня смотрит на него с неодобрением.

— Слышал, — кивнул Ургул, опуская посох. — Это стол. Он опять недоволен.

— Чем? — вздохнул я. — Я его вчера даже протёр специальной тряпочкой с запахом ванили!

— Он говорит, что ваниль — это «слишком оптимистично для эпохи нестабильной плавучести», — перевёл Ургул. — И ещё он хочет, чтобы его называли не «стол», а «горизонтальная поверхность для стратегического размещения документов с элементами культурного наследия».

— Ладно, — пробормотал я, доставая бланк. — Сейчас оформим переименование.

Я начал писать: «Ходатайство о присвоении рабочему столу №3 статуса „Горизонтальная поверхность стратегического значения с элементами культурного наследия“». В графе «обоснование» я честно написал: «Стол неоднократно подавал жалобы, и если мы не дадим ему новое название, он угрожает перестать держать на себе бумаги. А бумаги — это наша главная опора».

В этот момент дверь распахнулась, и в архив влетел Слиззи. Не просто влетел, а влетел по дуге, как будто его кто-то подбросил, и приземлился прямо на стопку документов, которые тут же издали звук, подозрительно похожий на стон.

— Что случилось? — спросил Ургул.

Слиззи булькнул. И не просто булькнул, а булькнул с такой интонацией, будто только что выиграл в лотерею, нашёл потерянный город и спас мир — и всё это одновременно.

Ургул перевёл:

— Он говорит: «У меня хорошая новость!»

Я побледнел. Настолько, насколько вообще может побледнеть архивариус, который большую часть жизни проводит при тусклом свете биолюминесцентных водорослей.

— Нет, — прошептал я. — Только не это.

— А что? — не понял Ургул.

— В Атлантиде хорошая новость — это как шторм, который улыбается. Выглядит приятно, но последствия катастрофические.

Слиззи радостно булькнул ещё раз и протянул мне свиток. На нём крупными, радостными буквами было написано:

> «Атлантида больше не тонет! Ура!»

Под этим красовалась печать в форме улыбающейся рыбы.

— Откуда ты это взял? — спросил я, чувствуя, как бюрократическая вселенная начинает слегка шататься.

— Из министерства оптимизма! — булькнул Слиззи, явно гордясь собой. — Они провели замеры! И выяснили, что Атлантида… держится!

— Держится? — переспросил Ургул. — А раньше она что делала?

— Тонула, — пояснил я. — Чуть-чуть. Но стабильно. А теперь… теперь она «не тонет». Это слишком радикальное изменение.

— Но это же хорошо! — радостно булькнул Слиззи.

— Это подозрительно, — буркнул я. — В Атлантиде ничего не меняется просто так. Особенно если это «хорошо».

И тут — скример.

Но не страшный. А такой, от которого хочется одновременно смеяться и прятаться под стол (который, кстати, тут же тихо фыркнул, будто намекая, что под ним прятаться — это неуважение к его новому статусу).

Из стены медленно выдвинулась табличка на пружинке. Она щёлкнула, подпрыгнула три раза, будто разминалась, и выдала надпись:

> «ВНИМАНИЕ! Обнаружено аномально высокое содержание позитивной информации в радиусе 10 метров. Возможна перегрузка системы стабильности. Рекомендуется немедленно снизить уровень оптимизма до безопасного. Меры: подписать акт о том, что новость „не очень хорошая“, и оформить протокол „О временном запрете на радость“».

— Они… запрещают радоваться? — прошептал Ургул.

— В Атлантиде радость — это как соль в чернилах: в малых дозах придаёт вкус, в больших — портит документ, — мрачно пояснил я.

Слиззи посмотрел на табличку, потом на нас, потом снова на табличку. И булькнул уже не радостно, а скорее озадаченно.

— Он спрашивает, — перевёл Ургул, — можно ли радоваться «чуть-чуть»?

— Можно, — вздохнул я, — но только после заполнения формы «О подтверждении права на ограниченное проявление положительных эмоций». В трёх экземплярах.

Пока я доставал бланки, Слиззи грустно булькнул и положил голову на стопку бумаг, как будто весь его оптимизм внезапно сдулся, как воздушный шар, который случайно проткнули скрепкой.

— Прости, — сказал я ему. — Но у нас система. А система не любит, когда кто-то слишком счастлив без разрешения.

Мы начали заполнять документы. Я писал:

> «Акт №512/Р. О признании новости „Атлантида не тонет“ потенциально опасной из-за чрезмерного содержания позитива.

> Свидетели: архивариус Кракс, маг Ургул, стол №3 (в статусе „горизонтальной поверхности стратегического значения“).

> Особые замечания: объект радости (Слиззи) временно понижен в эмоциональном статусе до „умеренно довольного“. Разрешение на возврат к „радостному“ статусу — по отдельному ходатайству, с приложением справки от психолога о готовности Атлантиды к позитивным изменениям».

Пока мы писали, Ургул нервно оглядывался по сторонам, будто ожидал, что сейчас из каждого угла выскочит ещё одна табличка с новыми запретами.

— Кракс… — прошептал он. — А если новость правда хорошая?

— Тогда нам нужно ещё больше бумаг, — твёрдо ответил я. — Чтобы уравновесить позитив бюрократическим весом.

И тут случилось второе.

В дверь постучали. Не фыркнули, не вздохнули, а именно постучали — вежливо, но настойчиво, как стучат те, кто знает, что у них есть право войти, даже если ты этого не хочешь.

Вошёл Инспектор по семантике. Господин Морфиус. В том же плаще, в тех же очках, с тем же портфелем, который, казалось, стал ещё тяжелее — будто за ночь в него подложили все толковые словари Атлантиды.

— Доброе утро, — произнёс он голосом, в котором вежливость звучала как предупреждение. — Я слышал, у вас тут… радость.

— Мы её уже почти запретили, — быстро сказал я, прикрывая бланки, как будто он мог оштрафовать нас за слишком счастливые формулировки.

Инспектор посмотрел на Слиззи, который теперь выглядел не как источник радости, а как существо, которое случайно узнало, что мир сложнее, чем казалось.

— Радость без семантического контроля опасна, — строго сказал Инспектор. — Она создаёт ложное ощущение стабильности. А ложное ощущение стабильности опаснее настоящего шторма.

— Мы как раз оформляем… — начал я.

— Знаю, — кивнул Инспектор. — Я уже подписал предварительный запрет на слово «ура». Теперь оно считается «потенциально дестабилизирующим фактором».

— А можно хотя бы «ура-а-а… чуть-чуть»? — робко спросил Ургул.

Инспектор снял очки и посмотрел на него так, будто пытался определить, шутит он или уже окончательно сошёл с ума.

— Нельзя, — отрезал он. — Слово «ура» теперь разрешено только в составе официальных названий, например: «Отдел по борьбе с ураганами» или «Комиссия по изучению последствий ура». И то — только в кавычках.

Слиззи издал звук, который можно было перевести как «жизнь несправедлива».

— Не расстраивайся, — сказал я ему. — Зато у тебя есть справка, что ты «умеренно доволен». Это почти как «счастлив», только безопаснее.

Тут — третий скример.

На этот раз он был не звуковым и не визуальным, а… тактильным. И оттого ещё более пугающим.

Пол под ногами слегка дрогнул. Не так, как это бывало раньше, когда колено Ургула предсказывало шторм. А так, будто сам город пытался поёрзать, устраиваясь поудобнее, и случайно задел рычаг «Аномальная плавучесть».

Колено Ургула тут же отозвалось гулом — громким, тревожным, почти торжественным, как будто хотело сказать: «Я же говорил!»

— Что это было? — прошептал Ургул.

— Атлантида… — начал я, но не успел закончить.

Потому что в этот момент из стены выдвинулась ещё одна табличка. Она подпрыгнула, щёлкнула и выдала:

> «Срочные новости! Министерство оптимизма отзывает своё заявление! Атлантида снова „чуть-чуть тонет“. Приносим извинения за доставленные положительные эмоции. Компенсация: один дополнительный бланк для заполнения».

Слиззи булькнул что-то очень длинное, очень эмоциональное и, судя по интонации, не очень цензурное (насколько это возможно для существа, которое общается бульканьем).

— Ну вот, — вздохнул я. — Теперь всё снова нормально.

— Нормально? — переспросил Ургул. — Мы только что запретили радость, а теперь нам дают дополнительный бланк в качестве компенсации за то, что она была!

— Добро пожаловать в Атлантиду, — философски заметил я. — Здесь даже счастье измеряется в количестве бумаг.

Инспектор по семантике достал из портфеля ещё один документ.

— Вот, — сказал он. — «Акт о подтверждении того, что мы снова подтверждаем, что ничего не подтверждено». Подпишите. Это поможет стабилизировать ситуацию.

Мы подписали.

Слиззи тоже «подписал» — оставил на бумаге мокрый след, который, если присмотреться, напоминал грустный смайлик.

Когда Инспектор ушёл (так же торжественно, как и пришёл, оставив после себя лёгкий запах канцелярии и ощущение, что за каждым нашим словом теперь будут следить ещё пристальнее), мы выдохнули.

— Мы выжили, — прошептал Ургул.

— Пока да, — кивнул я. — Но теперь у нас есть дополнительный бланк. И Слиззи немного грустный.

— Зато Атлантида снова «чуть-чуть тонет», — заметил Ургул. — А это… привычно.

— Именно, — согласился я. — Привычный абсурд — это наш главный союзник.

Слиззи булькнул, но на этот раз уже не грустно, а скорее философски.

А в журнале катастроф я сделал запись:

> «День 178. Атлантида держится (чуть-чуть).

> Новые угрозы: чрезмерная радость, отзыв хороших новостей, семантический контроль эмоций, дополнительные бланки в качестве компенсации.

> Меры: подписано 5 актов, 3 протокола, 2 декларации и 1 «Акт о подтверждении того, что мы снова подтверждаем, что ничего не подтверждено».

> Примечание: запросить в канцелярии форму „О праве на кратковременное проявление положительных эмоций в исключительных случаях“. И, возможно, чашку чая из водорослей, чтобы немного прийти в себя. И ещё одну — для стола, потому что он теперь „горизонтальная поверхность стратегического значения“, и обижать его нельзя».

И в этот момент тень на стене подмигнула.

Не угрожающе. Не грустно. А как будто хотела сказать: «Ну, хоть слово „подмигнуть“ пока не запретили. И на том спасибо».

Мы с Ургулом посмотрели на тень. Тень посмотрела на нас. Слиззи булькнул, как будто хотел добавить что-то ободряющее, но потом решил, что лучше просто посидеть и помолчать — в пределах разрешённого уровня тишины.

И мы сидели. И молчали. И знали: пока в Атлантиде есть бюрократия, абсурд и Слиззи с его бульканьем, город будет держаться. Хоть и «чуть-чуть».

Но «чуть-чуть» — это тоже результат. Особенно когда речь идёт о подводном городе, который официально не тонет только потому, что кто-то вовремя подписал нужную бумагу.

Хоть и с мокрым смайликом.

Дневник 1. Часть 7. «Как Атлантида чуть не улетела, потому что кто-то неправильно понял слово „подъём“»

Утро в Атлантиде началось с того, что стол №3 (ныне — «Горизонтальная поверхность стратегического значения с элементами культурного наследия») подал апелляцию.

— На что? — устало спросил я, Кракс, архивариус, человек, который уже начинал подозревать, что в прошлой жизни был стопкой бланков и теперь расплачивался за чрезмерную услужливость.

Ургул, который к этому моменту уже перестал пытаться надевать посох на голову и теперь пытался надеть его на колено (потому что колено «слишком много предсказывало и требовало уважения»), перевёл:

— Он говорит, что статус «стратегический» звучит слишком тревожно. Будто его вот-вот отправят на передовую. А он хочет быть «горизонтальной поверхностью для мирного размещения документов в условиях умеренной нестабильности».

— Ладно, — вздохнул я, доставая новый бланк. — Оформляем понижение статуса до «умеренно мирного».

Пока я писал, Слиззи вплыл в комнату, сделал три круга по периметру, как будто проверял, не изменилось ли что-то за последние пять минут, и булькнул с такой интонацией, будто только что расшифровал древнее пророчество.

Ургул перевёл:

— Он говорит: «Министерство подъёма сообщает, что Атлантида поднимается!»

Я уронил перо. Оно не просто упало — оно подпрыгнуло, как будто само испугалось этой новости, и укатилось под шкаф, где, судя по тишине, решило уйти в отставку.

— Поднимается? — переспросил Ургул. — А разве мы не тонем?

— Мы тонем чуть-чуть, — автоматически ответил я. — Это наш базовый режим. А «поднимается» — это уже… это уже как если бы чернила вдруг решили, что они чай, и начали завариваться.

И тут — первый поворот.

Из стены выдвинулась табличка на пружинке. Она щёлкнула, подпрыгнула, сделала сальто (честно, я сам не поверил своим глазам, но Ургул и Слиззи тоже это видели, а значит, либо мы все сошли с ума, либо таблички теперь проходят курсы акробатики) и выдала:

> «ВНИМАНИЕ! Зафиксирован аномальный вектор плавучести. Атлантида демонстрирует признаки вертикального движения. Причина: Министерство подъёма выпустило циркуляр „О радостном воспарении духа и тела“. В качестве меры стабилизации рекомендуется немедленно подписать „Акт о временном запрете на подъём чего-либо вообще“».

— Они… выпустили циркуляр о воспарении? — прошептал Ургул.

— В Атлантиде, — мрачно сказал я, — если министерство что-то выпускает, жди беды. Особенно если в названии есть слово «радостный».

Слиззи булькнул длинную фразу, которую Ургул перевёл как: «А может, это хорошо? Может, мы наконец-то увидим солнце?»

— Слиззи, — сказал я, глядя ему прямо в глаза (насколько это возможно, когда у собеседника нет чётко выраженных век), — если мы увидим солнце, это будет означать, что Атлантида не просто поднялась, а вылетела из воды. А если мы вылетим из воды, то все наши документы намокнут от дождя, чернила расплывутся, а стол №3 скажет: «Я же предупреждал».

Тут — второй поворот.

Колено Ургула издало звук, которого раньше не издавало никогда. Это был не гул, не стон, не тревожное гудение. Это был… свист. Тонкий, пронзительный, как у чайника, который вот-вот взорвётся.

— Что это? — спросил Ургул, глядя на своё колено с таким ужасом, будто оно только что заявило, что уходит в монастырь.

— Твой коленный барометр, — процедил я. — Он теперь предсказывает не штормы, а… полёты.

В этот момент пол под ногами дёрнулся. Не дрогнул, не качнулся, а именно дёрнулся — резко, как будто Атлантида чихнула.

Слиззи взлетел на полметра вверх, булькнул от удивления и медленно опустился обратно, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

— Она… поднимается, — прошептал Ургул.

— Да, — кивнул я. — И если мы не подпишем что-нибудь тяжёлое и очень официальное, она поднимется так высоко, что мы встретим птиц. А птицы, как известно, любят клевать пергамент. Это у них такой птичий юмор.

Я схватил стопку бланков, как щит против абсурда, и начал заполнять:

> «Акт №589/П. О временном запрете на подъём чего-либо, включая, но не ограничиваясь: Атлантиду, настроение, уровень оптимизма, пыль, отдельные документы, колени, ожидания, надежды и любые объекты, демонстрирующие признаки вертикального движения».

> Свидетели: архивариус Кракс (я), маг Ургул (он), стол №3 (в статусе «горизонтальной поверхности для мирного размещения документов»), колено Ургула (как независимый датчик аномалий).

> Особые замечания: колено свидетеля Ургула издаёт свист, что может считаться признаком чрезвычайной ситуации. Требуется дополнительная экспертиза в отделе по изучению звуков, которые не должны издаваться суставами.

Пока я писал, Ургул оглядывался по сторонам, как человек, который внезапно осознал, что находится в комнате, которая вот-вот взлетит.

— Кракс… — прошептал он. — А если она поднимется слишком высоко?

— Тогда мы подпишем «Акт о принудительном возвращении к уровню моря», — буркнул я. — У нас на все случаи жизни есть акт. Даже на случай, если город решит стать спутником.

Тут — третий поворот.

Дверь распахнулась. Не фыркнула, не вздохнула, а распахнулась с таким энтузиазмом, будто хотела сказать: «Наконец-то что-то происходит, а то я тут скучала!»

И вошёл Инспектор по семантике. Господин Морфиус. В плаще, в перчатках, в очках, с портфелем, который на этот раз выглядел так, будто в нём не просто словари, а словари, которые умеют спорить друг с другом.

— Доброе утро, — произнёс он голосом, в котором вежливость звучала как приговор. — Я слышал, у вас тут… подъём.

— Мы его уже почти запретили, — быстро сказал я, прикрывая бланк, как будто он мог оштрафовать нас за слишком решительные формулировки.

Инспектор посмотрел на Слиззи, который теперь сидел, прижавшись к полу, будто надеялся, что это поможет ему не улететь. Потом на колено Ургула, которое снова свистнуло — на этот раз как будто в знак приветствия.

— Подъём — опасное слово, — строго сказал Инспектор. — Оно создаёт ложное ощущение лёгкости. А лёгкость в Атлантиде — это первый признак того, что город теряет вес. А потеря веса — это…

— …это тонет, — закончил я.

— Именно, — кивнул Инспектор. — Или, в данном случае, взлетает. Что ещё хуже.

Он достал из портфеля документ, который выглядел так, будто его писали в состоянии паники.

> «Приказ №22/С. О запрете на использование слов, связанных с вертикальным движением. Запрещённые слова: „подъём“, „взлёт“, „воспарение“, „возвышение“, „подпрыгнуть“, „взмыть“, „улететь“, „парить“, „стремиться вверх“, а также любые производные, синонимы, метафоры и намёки на вертикальное движение. Разрешённые альтернативы: „оставаться на месте“, „не менять вектор“, „сохранять горизонтальную ориентацию“, „держаться за дно“, „быть серьёзным и тяжёлым“. Нарушение карается… (далее шли три страницы мелкого текста, где упоминались такие наказания, как „обязательное изучение этимологии слова „дно“ в течение недели“ и „лишение права использовать восклицательные знаки на месяц“)».

Слиззи булькнул что-то очень грустное. Ургул посмотрел на меня так, будто хотел спросить: «Мы правда живём в этом мире?», но не стал, потому что боялся, что вопрос будет расценён как проявление «необоснованного любопытства» и тоже потребует заполнения формы.

— Хорошо, — сказал Инспектор, убирая приказ. — Теперь главное — не произносить запрещённые слова вслух. Даже шёпотом. Даже мысленно, если возможно.

Он повернулся, чтобы уйти, но в этот момент…

Четвёртый поворот.

Атлантида дёрнулась. Сильно. Как будто кто-то снаружи потянул за невидимую верёвку и сказал: «Ну-ка, посмотрим, как высоко ты можешь!»

Мы все подпрыгнули. Даже стол №3 слегка оторвался от пола, издал звук, похожий на возмущённый «Ой!», и снова опустился.

Слиззи улетел к потолку, булькнул там что-то неразборчивое, медленно поплыл вниз и приземлился на стопку документов, которые на этот раз не стонали, а скорее вздыхали с облегчением: «Ну хоть кто-то нас прижал».

Колено Ургула свистнуло так громко, что Инспектор по семантике вздрогнул и машинально записал что-то в свой блокнот.

— Это… — начал Ургул.

— Это подъём, — мрачно закончил я. — Реальный. Физический. Без метафор.

Инспектор снял очки и посмотрел на меня так, будто я был виноват в том, что гравитация решила взять выходной.

— Вы подписали акт о запрете? — спросил он.

— Почти, — ответил я. — Осталось поставить печать.

— Ставьте, — приказал Инспектор. — Срочно.

Я поставил печать. Оттиск получился в форме якоря, который, казалось, сам хотел удержать Атлантиду на месте.

Но было поздно.

Пол снова дёрнулся. На этот раз сильнее.

Мы почувствовали это странное, неприятное ощущение, знакомое каждому, кто когда-либо был в лифте, который едет не туда: лёгкость в животе, желание схватиться за что-нибудь твёрдое и понимание, что ничего твёрдого в Атлантиде уже нет.

— Мы… летим? — прошептал Ургул.

— Мы поднимаемся, — поправил я, тут же пожалел об этом и добавил: — То есть… мы сохраняем горизонтальную ориентацию в условиях аномального вектора плавучести!

Инспектор по семантике кивнул, будто это объяснение всё прояснило, и достал ещё один документ.