Инструкция по выживанию в Атлантиде (Том 1)

— Почему? — спросил Ургул.

— Потому что она сегодня не в настроении, — пожал плечами Тритон. — И вообще, она считает, что зал заседаний ей не подходит по энергетике.

Я закрыл глаза и медленно сосчитал до десяти. В Атлантиде это было стандартной процедурой для сохранения рассудка.

— Дверь, — сказал я, стараясь говорить максимально вежливо, — пожалуйста, откройся. Мы очень торопимся.

Дверь не ответила. Зато из неё донёсся тихий, но отчётливый вздох — такой, какой издают существа, которые считают, что их не ценят.

— Видишь? — прошептал Ургул. — Она обижена.

— На что? — прошипел я.

— Вчера её красили, — пояснил Тритон. — Без согласования. Она теперь считает, что её лишили права на самовыражение.

Я достал ещё один бланк — на этот раз «Извинение перед дверью за несогласованное изменение внешнего вида». В нём я написал:

> «От имени всего министерства сообщаем, что цвет “морская зелень” был выбран не из пренебрежения, а из глубокого уважения к вашей природной красоте. Приносим искренние извинения за то, что не спросили вашего мнения. Надеемся на ваше понимание».

Тритон передал бумагу двери. Дверь слегка дрогнула, будто читала. Потом медленно, со скрипом, который звучал как театральная пауза, приоткрылась ещё на два сантиметра.

— Этого хватит? — с надеждой спросил Ургул.

— Нет, — мрачно ответил Тритон. — Она хочет официальное признание её статуса как «живого архитектурного элемента».

Я вздохнул и заполнил ещё один документ: «Декларация о признании двери №7 живым архитектурным элементом с правом голоса на собраниях (ограниченным)». В графе «объём голоса» поставил «не громче шёпота».

Дверь, казалось, удовлетворённо хмыкнула. И наконец распахнулась полностью.

Мы с Ургулом переглянулись и шагнули внутрь.

И тут случился скример.

Не громкий, не кровавый, а такой, который бьёт по нервам своей нелепостью.

Как только мы переступили порог, все стулья в зале заседаний одновременно повернулись к нам. Не плавно, не медленно, а резко, синхронно, как в плохом фильме ужасов, только вместо зловещего скрипа был звук «чпок-чпок-чпок», будто стулья делали себе микромассаж.

— Что… — начал Ургул.

— Не смотри им в спинки, — быстро сказал Тритон, который вошёл следом и теперь выглядел так, будто видел это уже сто раз и каждый раз ему было не по себе. — Они этого не любят.

Один из стульев приподнялся на ножках, как кошка, которая собирается шипеть, и издал звук, подозрительно похожий на «пф-ф-ф».

— Они… живые? — прошептал Ургул.

— У нас всё живое, — буркнул я. — Даже пыль иногда подаёт жалобы.

Мы осторожно прошли к столу. Я положил документ. И в этот момент из стены вылезла маленькая табличка на пружинке и щёлкнула прямо у меня перед носом. Надпись гласила:

> «Внимание! Подписание документов разрешено только в присутствии свидетеля с сертификатом “Психологическая устойчивость к бюрократии, уровень 3”».

— У тебя есть такой сертификат? — спросил я у Ургула.

Он покачал головой.

— А у Тритона?

Тритон постучал трезубцем по полу.

— У меня есть сертификат «Устойчивость к абсурду», — сказал он. — Но он просрочен.

Я застонал и достал ещё один бланк.

— Тогда оформляем временное разрешение на подписание без сертификата.

Пока я заполнял форму, Ургул нервно оглядывался на стулья, которые теперь тихо перешёптывались, издавая звуки, похожие на шуршание страниц.

— Может, быстрее? — прошептал он.

— Быстрее нельзя, — отрезал я. — В графе «обоснование срочности» нужно указать не менее трёх причин, подтверждённых документами.

Я написал:

1. «Риск утраты плавучести из-за задержки в документообороте» (ссылка на пункт 4.2 Устава).

2. «Возможное недовольство двери, если мы задержимся» (ссылка на сегодняшние события).

3. «Личное желание не сойти с ума до обеда» (ссылка на собственное здравомыслие, которое, честно говоря, уже трещало по швам).

Тритон поставил свою печать — оттиск получился в форме трезубца, который почему-то подмигивал.

— Готово, — сказал я. — Теперь можно подписывать.

Я взял перо. И в тот момент, когда кончик пера коснулся бумаги, в зале погас свет.

Не постепенно, не с тихим угасанием, а резко — как будто кто-то дёрнул рубильник, и этот кто-то сделал это со злорадным «ха-ха».

Стало темно. Очень темно. Такая темнота, которая в Атлантиде бывает только тогда, когда даже биолюминесцентные водоросли решают взять выходной.

И в этой темноте раздался голос. Не Тритона. Не Ургула. Не мой.

А чей-то третий. Тихий, шипящий, будто доносился из щели между мирами:

— Вы думаете, что подписали всё, что нужно?

Мы замерли. Даже стулья перестали шуршать.

— Кто это? — прошептал Ургул.

— Это… — начал Тритон, но его голос дрогнул. — Это Голос Коридора.

— Голос Коридора? — переспросил я. — Что ещё за…

— Он появляется, когда подписывают слишком много бумаг, — объяснил Тритон. — Говорит, что бюрократия нарушает естественный баланс тишины.

— И что он хочет? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Обычно он просит… — Тритон замялся. — …чтобы мы перестали.

В темноте что-то шевельнулось. Не стул. Не тень. Что-то, что двигалось не по правилам пространства.

— Подпишите… ещё один… документ… — прошипел Голос. — Чтобы я… мог уйти.

— Ещё один? — простонал я.

— Да, — прошипел Голос. — «Акт о временном прекращении документооборота ради сохранения акустического комфорта».

Я нащупал в темноте бланк. Перо. И, не видя ни строчки, подписал.

Свет вспыхнул так же резко, как и погас. Стулья снова стали обычными стульями. Дверь выглядела просто как дверь. Даже табличка убралась в стену, будто её и не было.

Голос Коридора исчез.

Мы стояли, тяжело дыша, как после битвы.

— Ну вот, — сказал Тритон, поправляя доспехи. — Теперь всё в порядке.

— В порядке? — переспросил Ургул. — Мы только что подписали документ по требованию голоса из темноты!

— В Атлантиде, — спокойно ответил я, — это считается продуктивным совещанием.

Я убрал все бумаги в папку, которая тут же тихо вздохнула, будто была рада, что её наконец-то закрыли.

А в журнале катастроф я сделал запись:

> «День 175. Атлантида держится.

> Новые угрозы: двери с характером, стулья-телепаты, Голос Коридора.

> Меры: подписать все необходимые документы, избегать зрительного контакта со стульями, не спорить с темнотой.

> Примечание: запросить в канцелярии “Сертификат на устойчивость к абсурду” для всех сотрудников. И, возможно, для мебели».

Дневник 1. Часть 4. «Слиззи и искусство молчания, или Как тишина чуть не погубила Атлантиду»

После истории с дверью, стульями и Голосом Коридора я, архивариус Кракс, твёрдо решил: сегодня никаких приключений. Только чай из сушёных водорослей, тишина и аккуратное подшивание документов в хронологическом порядке. Желательно в таком месте, где ни одна дверь не умеет фыркать, ни один стул не смотрит исподлобья, а тени не пытаются завязать философский спор.

— Сегодня день покоя, — объявил я Ургулу, когда мы наконец выбрались из зала заседаний и прислонились к стене, которая, к счастью, вела себя как обычная стена: не спорила, не вздыхала и не требовала признания её архитектурной ценности. — Никаких бумаг. Никаких теорий. Никаких налогов на плавучесть.

Ургул кивнул, но его колено предательски дёрнулось.

— Оно что-то чувствует, — виновато сказал он.

— Пусть чувствует в тишине, — буркнул я. — Мне нужно пять минут без абсурда.

Мы свернули в боковой коридор — самый тихий, самый неприметный, самый, как я надеялся, бюрократически спокойный. И почти сразу увидели Слиззи.

Он не висел на ручке. Не лежал на пороге. Не булькал.

Он просто сидел, прижавшись к стене, и молчал.

Это было страшнее любого крика.

В Атлантиде Слиззи молчал только в двух случаях: либо он был смертельно обижен, либо готовил какой-то грандиозный сюрприз, который потом все вспоминали с содроганием и фразами вроде «Зачем он это сделал?» и «Кто вообще разрешил ему трогать министерство?».

— Слиззи? — осторожно позвал Ургул. — Ты в порядке?

Слиззи не ответил. Он даже не булькнул.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, который в подводном городе вообще-то физиологически невозможен, но в Атлантиде физиология тоже подчинялась особому распорядку.

— Это плохо, — прошептал я. — Если Слиззи молчит, значит, мир вот-вот рухнет. Или хотя бы потеряет три важных документа.

И тут случилось первое.

Скример.

Не громкий. Не кровавый. А такой, от которого хочется срочно проверить, на месте ли все конечности и не поменялись ли местами пол и потолок.

Из ниши в стене медленно выплыла маленькая табличка на пружинке. Она щёлкнула прямо перед моим носом и замерла, покачиваясь, как маятник в доме с привидениями. На табличке было написано:

> «Внимание! Введён режим „Тишина“. Разговоры запрещены до особого распоряжения. Нарушение карается… (текст стёрся, но многоточие выглядит угрожающе)».

— Кто ввёл режим? — шёпотом спросил Ургул.

— Подозреваю, что Слиззи, — мрачно ответил я. — Он у нас главный специалист по тишине. И по панике, которую она вызывает.

Слиззи наконец пошевелился. Медленно повернулся к нам, посмотрел своими огромными глазами (которые в полумраке коридора казались особенно выразительными) и… всё равно ничего не сказал.

Вместо этого он достал из-за спины свиток. На нём крупными буквами было выведено:

> «Я практикую осознанное молчание. Это путь к внутренней гармонии. И к уменьшению количества бумаг».

— О нет, — простонал я. — Только не это.

Меньше бумаг — это в Атлантиде звучало как самое страшное проклятие.

— Может, он шутит? — с надеждой спросил Ургул.

— В Атлантиде никто не шутит про сокращение документооборота, — отрезал я. — Это святотатство.

Тут тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом — и, возможно, подавать на стол как новое блюдо в столовой министерства. И в этой тишине мы услышали…

Шёпот.

Тихий, вкрадчивый, будто кто-то шептал прямо в ухо, но при этом находился в другом конце коридора.

— Слышите? — одними губами спросил Ургул.

— Слышу, — так же беззвучно ответил я.

Шёпот нарастал. Он не был похож на голос. Он был похож на… шуршание бумаги.

Сотни листов бумаги, которые шептали одновременно.

> «Тише… тише… тише…»

Это была самая жуткая колыбельная в моей жизни.

— Это… документы? — прошептал Ургул.

— Похоже, они протестуют, — вздохнул я. — В Атлантиде даже бумага не любит тишины.

Слиззи тем временем развернул ещё один свиток. На этот раз поменьше, но с печатью, которая подозрительно напоминала отпечаток его собственного плавника.

> «Молчание — это сила. Сила, которая может… (дальше текст расплылся, будто чернила испугались собственных слов)».

И тут — второй скример.

Внезапно все светильники в коридоре мигнули. Не один раз. Не два. А ровно семь раз подряд — с такой математической точностью, что становилось ясно: это не сбой. Это сигнал.

Когда свет загорелся снова, Слиззи исчез. На его месте осталась только маленькая лужица и записка, аккуратно прижатая камешком:

> «Ушёл медитировать. Не беспокоить. Даже если будет казаться, что Атлантида тонет. Особенно если будет казаться».

— Ну вот, — сказал Ургул, глядя на записку с таким выражением, будто она только что объявила о конце света. — Теперь он медитирует.

— А документы шепчут, — добавил я. — И свет мигает.

— И колено гудит, — пожаловался Ургул.

— Не надо, — взмолился я. — Пожалуйста, не говори про колено.

Но было поздно. Колено уже гудело. Тихо, но настойчиво, как маленький подводный маяк, который предупреждает: «Опасность! Абсурд приближается!»

Мы стояли в коридоре, окружённые шепчущей бумагой, мигающим светом и зловещей тишиной, которая теперь казалась громче любого шторма.

— Что будем делать? — спросил Ургул.

— Подписывать, — твёрдо ответил я. — Если в Атлантиде становится слишком тихо, надо срочно создавать бюрократический шум. Это единственное, что спасает.

Я достал из сумки стопку бланков. Они тут же слегка зашуршали, будто обрадовались, что их наконец-то заметили.

— Какие? — нервно спросил Ургул.

— Любые, — решительно сказал я. — «Акт о подтверждении существования тишины». «Протокол фиксации шёпота документов». «Декларация о том, что мы не боимся молчания». И ещё… — я задумался, лихорадочно вспоминая самые бесполезные, но обязательные формы. — «Уведомление о временном отказе от медитации в условиях повышенной угрозы плавучести».

Ургул смотрел на меня, как на героя. Или на сумасшедшего. В Атлантиде эти понятия часто совпадали.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул я. — Бюрократия — это наш щит. Пока мы подписываем бумаги, Атлантида держится. А если Слиззи хочет тишины — пусть сначала подпишет разрешение на введение режима «Тишина» в трёх экземплярах. С печатями. И с согласованием у инспектора по семантике.

Я начал заполнять первый бланк. Перо скрипело, чернила ложились неровно, будто тоже нервничали.

> «Акт №472/Т. О подтверждении факта тишины в коридоре Б.

> Дата: сегодня, пока ещё не поздно.

> Время: ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть всё оформить.

> Свидетели: архивариус Кракс (я), маг Ургул (он), а также колено Ургула (как независимый датчик аномалий).

> Описание тишины: чрезмерная. Подозрительная. Возможно, враждебная.

> Особые замечания: тишина сопровождается шёпотом документов и миганием светильников. Считать ли это нарушением режима — неясно. Требуется дополнительное разъяснение от отдела по изучению подозрительных звуков».

Пока я писал, Ургул оглядывался по сторонам, вздрагивая от каждого шороха.

— Кракс… — прошептал он. — А если тишина — это не просто тишина?

— Если это не просто тишина, — спокойно ответил я, не отрываясь от бланка, — то у нас есть форма №18-Ш «О классификации аномальных акустических явлений». Заполним и её.

И тут третий скример.

На этот раз он был не звуковым. Он был… визуальным. И оттого ещё более пугающим.

Тени на стене вдруг перестали быть просто тенями. Они начали шевелиться. Не плавно. Не естественно. А так, будто кто-то дёргал их за ниточки — резко, дёргано, вразнобой. Одна тень подняла «руку» и указала прямо на меня. Другая будто пыталась что-то написать на стене, но у неё получались только кривые линии. Третья… просто дрожала.

— Тени… — выдохнул Ургул.

— Вижу, — процедил я, чувствуя, как рука сжимает перо чуть крепче, чем нужно. — Не смотри им в глаза. В Атлантиде у теней тоже есть чувства. И, возможно, обиды.

Перо царапнуло бумагу. Я дописал последнюю строчку и поставил подпись.

— Готово, — сказал я, хотя сам не верил, что это поможет. — Теперь тишина официально зафиксирована. И признана потенциально опасной.

Как будто в ответ на мои слова шёпот бумаг стал громче.

> «Слишком тихо… слишком тихо… подпиши ещё…»

— Они… просят? — с ужасом спросил Ургул.

— Требуют, — поправил я. — Документы всегда требуют. Даже когда молчат. Особенно когда молчат.

Я взял следующий бланк. И ещё один. И ещё.

— Зачем? — прошептал Ургул.

— Чтобы было шумно, — ответил я. — Чтобы тишина не успела нас съесть.

И мы начали подписывать.

Каждый росчерк пера был как удар в барабан, разгоняющий тьму. Каждый заполненный бланк — как щит против абсурда, который подкрадывался всё ближе.

А тени на стене всё шевелились. И шепчущие бумаги всё повторяли своё:

> «Подпиши… подпиши… подпиши…»

А в журнале катастроф я сделал запись:

> «День 176. Атлантида держится, но тишина становится опасной.

> Новые угрозы: осознанное молчание Слиззи, шёпот документов, подозрительные тени, мигающий свет.

> Меры: подписано 17 актов, 5 протоколов и 3 декларации о борьбе с тишиной. Запрошено разъяснение у инспектора по семантике: считается ли молчание формой бюрократического саботажа.

> Примечание: если завтра Слиззи вернётся и скажет, что достиг просветления, я попрошу его оформить это в виде отчёта. На трёх страницах. Минимум».

Дневник 1. Часть 5. «Инспектор по семантике, или Как слово „чуть-чуть“ чуть не потопило Атлантиду»

Утро в Атлантиде началось с того, что мой рабочий стол подал жалобу.

Не в устной форме, не шёпотом, а официально — на бланке формы №12-С «О неуважительном отношении к мебели со стороны сотрудников». В графе «суть претензии» было выведено аккуратным почерком (я подозревал, что это дело щупальца младшего архивариуса, который тренировался писать левой рукой):

> «Меня используют как подставку для свитков, игнорируя мою культурную ценность. Я — стол эпохи Великого Прилива! Требую либо памятника, либо хотя бы еженедельной полировки воском с ароматом ванили».

Я вздохнул, поставил в углу бланка резолюцию «Рассмотрено. Вопрос о памятнике — на согласование в отдел монументальной мебели» и убрал бумагу в папку «Срочные. Но не очень».

В этот момент дверь распахнулась, и в архив ворвался Ургул. Не просто ворвался, а ворвался так, будто за ним гнался косяк разъярённых угрей, а он единственный знал, где спрятан единственный ключ от спокойствия.

— Кракс! — заорал он, размахивая свитком, как флагом на тонущем корабле. — Беда!

— Опять Атлантида тонет? — спокойно уточнил я, доставая из ящика стандартный бланк «Акт о первичном подтверждении плавучести». — Тогда сразу пишу: «Город держится. Причина: бюрократия. Меры: подписать ещё три документа».

— Хуже! — выдохнул Ургул, прислоняясь к стене, которая тут же деликатно кашлянула, намекая, что не стоит на неё опираться, если не хочешь получить справку «О превышении допустимой нагрузки на архитектурные элементы». — Пришёл Инспектор по семантике.

Я уронил перо. Оно не просто упало — оно совершило кульбит, будто поняло, что сейчас произойдёт что-то страшное, и хотело уползти в безопасное место.

— Инспектор… по семантике? — переспросил я, чувствуя, как привычный абсурд Атлантиды вдруг стал казаться уютным и родным. — Зачем?

— Он говорит, что слово «чуть-чуть» угрожает национальной безопасности, — мрачно ответил Ургул.

— Что?!

— Вот, читай, — он сунул мне свиток.

На нём витиеватым почерком, который явно старался выглядеть максимально угрожающим, было выведено:

> «В связи с тем, что слово „чуть-чуть“ допускает неопределённость трактовки, оно признано потенциально опасным для стабильности плавучести. Приказываю: изъять слово из официального оборота. Заменить на: „строго регламентировано“, „в соответствии с пунктом 3.14“, „не подлежит обсуждению“. Нарушение карается… (далее шли три страницы мелкого текста, где перечислялись все возможные виды канцелярских наказаний, включая „лишение права ставить печать на неделю“ и „обязательное изучение полного собрания толковых словарей в алфавитном порядке“)».

— Это… невозможно, — пробормотал я. — «Чуть-чуть» — это основа нашей бюрократии! Мы же всё делаем «чуть-чуть»! Чуть-чуть подписываем, чуть-чуть подтверждаем, чуть-чуть удерживаем Атлантиду на месте…

— Именно это его и пугает, — вздохнул Ургул. — Он говорит, что если всё делается «чуть-чуть», то Атлантида держится «чуть-чуть». А «чуть-чуть держаться» — это почти то же самое, что «чуть-чуть тонуть». А «чуть-чуть тонуть» — это уже начало конца.

В этот момент в дверь постучали. Не фыркнули, не вздохнули, а именно постучали — вежливо, но непреклонно, как стучат те, кто знает, что у них есть право войти, даже если ты этого не хочешь.

И вошёл он.

Инспектор по семантике. Господин Морфиус (фамилия, как он утверждал, происходила не от «Матрицы», а от древнего атлантийского корня «морф», означавшего «тот, кто придаёт словам правильную форму», но все подозревали, что он просто любил драматические паузы).

Он был в строгом чёрном плаще, в перчатках из водонепроницаемой кожи, в очках с линзами, которые, казалось, могли разглядеть опечатку на расстоянии в километр, и с портфелем, который выглядел так, будто в нём хранились не бумаги, а сама суть языка — и она была очень недовольна.

— Доброе утро, — произнёс он голосом, в котором вежливость звучала как приговор. — Я здесь, чтобы изъять слово «чуть-чуть».

— Но… — начал Ургул.

— Никаких «но», — отрезал Инспектор. — Слово «чуть-чуть» слишком расплывчато. Оно создаёт семантическую дыру, через которую может просочиться хаос. А хаос, как известно, тяжелее воды. Он тянет Атлантиду вниз.

Я посмотрел на Ургула. Ургул посмотрел на меня. Мы оба посмотрели на колено Ургула, которое в этот момент издало тихий, но выразительный гул — не тревожный, а скорее скептический.

— Господин Инспектор, — начал я, стараясь говорить максимально официально, чтобы показать, что я тоже уважаю семантику, просто по-своему, — у нас есть традиция: мы всё делаем «чуть-чуть». Это не слабость, это… стратегия.

— Стратегия? — приподнял бровь Инспектор.

— Да, — кивнул я. — Если мы скажем «мы полностью удерживаем Атлантиду», гравитация может обидеться и решить, что мы бросаем ей вызов. А если мы скажем «чуть-чуть удерживаем», она подумает, что мы скромные, и пожалеет нас. Это тонкий психологический баланс.

Инспектор снял очки и посмотрел на меня так, будто пытался определить, шучу я или уже окончательно сошёл с ума. Судя по выражению его лица, он склонялся ко второму.

— Вы предлагаете строить государственную политику на… хитрости перед гравитацией?

— Я предлагаю сохранить слово «чуть-чуть» хотя бы в разговорном обиходе, — настаивал я. — Иначе как мы будем объяснять, почему документы подписаны «чуть-чуть правильно»? Или почему Атлантида держится «чуть-чуть»?

— Документы должны быть подписаны полностью правильно, — строго сказал Инспектор. — Без «чуть-чуть».

— А если чернила чуть-чуть просрочены? — вставил Ургул.

Инспектор замер. Потом медленно повернулся к нему.

— Что вы сказали?

— Ну… — замялся Ургул. — У нас тут… чернила… они…

Я мысленно застонал.

— Покажите, — потребовал Инспектор.

Мы показали. Пузырёк с биолюминесцентными чернилами, которые не просто светились, а иногда подмигивали.

Инспектор взял пузырёк, поднёс к свету, повертел, понюхал (хотя чернила не имели запаха, но он явно хотел убедиться), потом достал из портфеля лупу и начал изучать этикетку.

— Срок годности истёк три дня назад, — констатировал он.

— Но они живые! — возразил Ургул. — Они сами ставят подписи!

— Живые чернила с истёкшим сроком годности? — голос Инспектора стал опасно тихим. — Это нарушение семантической чистоты! Это… это как сказать «я чуть-чуть живой»!

— Иногда я себя так и чувствую, — пробормотал я, но тут же пожалел об этом.

Инспектор резко повернулся ко мне.

— Вы признаёте, что допускаете семантические неточности в самоопределении?

— Нет! То есть… да… то есть… — я запнулся. — Я просто пошутил.

— В Атлантиде шутки должны быть согласованы с отделом юмора, — сухо сказал Инспектор. — Форма №7-Ю. Три экземпляра.

Я почувствовал, что ещё немного — и я сам начну шептать «чуть-чуть, чуть-чуть, спасите».

И тут — скример.

Но не страшный. А такой, от которого хочется одновременно смеяться и плакать.

Из-под шкафа выполз Слиззи. Он не булькал. Он… пел.

Тихим, дрожащим голосом он выводил:

> «Чуть-чуть рассвет, чуть-чуть волна,

> Чуть-чуть Атлантида, чуть-чуть страна…»

Это была колыбельная. Про «чуть-чуть».

Инспектор замер, как статуя, которую внезапно попросили объяснить, почему она стоит именно так.

Слиззи допел куплет, булькнул что-то ободряющее и протянул Инспектору водоросль.

— Это… что? — спросил Инспектор, глядя на водоросль, как на предмет, который мог в любой момент нарушить правила орфографии.