Буду ждать на болоте

Анастасия Воронова

Буду ждать на болоте

Буду ждать на болоте

Ведь человек – это не свойство характера, а сделанный им выбор

Джоан Роулинг. Гарри Поттер и Тайная комната

Если приходится выбирать между одним злом и другим, я предпочитаю не выбирать вообще

Анджей Сапковский. Последнее желание

Пролог

В декабре 1798 года, когда в прочих местах торговля впадала в спячку, площадь в селе Черемовка продолжала жить. Люди здесь продавали и покупали круглый год. Кто-то по-тихому завышал цены – это были купцы. Кто-то, наоборот, рьяно торговался – это были люди по другую сторону прилавка.

— Касатка, уйди, не трави мне душу, — отмахнулся от настойчивой девицы уставший продавец.

— Дядя Терентий, но мне очень нужно, — девушка поправила выбившиеся из-под шерстяного платка русые пряди с золотым отливом. — Погодите, может, еще копейка завалялась.

Эвелина Казакова сняла варежки и полезла к своему кожаному кошелю, висящему на поясе. Терентий, успевший потерять интерес к покупательнице без денег, снова посмотрел на девушку.

Если бы кто спросил у торговца его мнение, он бы описал Эву красавицей. От матери ей достались благородные скулы, чуть заостренный подбородок, россыпь небольших аккуратных веснушек, разбежавшихся по носу и щекам. От отца девушка унаследовала большие миндалевидные глаза теплого медово-карего оттенка с длинными ресницами. У некоторых стрекоз крылья были короче, чем эти ресницы. Взгляд у Эвелины хоть и выдавал усталость, но не терял блеска. Она смотрела на мир живо, умно и чуть насмешливо, а когда улыбалась, у внешних уголков глаз прорезались морщинки. Нос был прямым, с дворянской горбинкой, а губы – хоть и потрескавшимися, но полными. Если бы не декабрьский морозец, они наверняка были бы прекрасного розового цвета. Но из-за погоды и порывов ветра вся краска с лица девушки ушла на кончик носа и румянец на щеках.

— Ага! — Девушка, довольная собой, выудила из кошеля спрятавшуюся на дне копейку. И с размаху припечатала ее к прилавку около двух других медяков. — Вот, дядя Терентий, последнее отдаю.

— Все равно не хватает, касатка, — тяжело вздохнул торговец.

Несколько слоев одежды скрывали фигуру девушки, но она наверняка была стройной и гибкой, с намеком на крепкие мышцы. Чего еще ждать от дочери кузнеца, часто помогающей отцу при выполнении заказов. Терентий посмотрел на руку, все еще прижимавшую копейку к его прилавку. Словно Эва припечатала надоедливого комара и теперь боялась отнять руку, чтобы пискун не улетел.

Рука у девушки была изящной, с длинными пальцами. Кисть словно оторвали у какой-нибудь статной барышни из Вологды и по ошибке пришили к крестьянке. Истинную породу выдавали только коротко остриженные ногти и следы от старых ожогов, полученных то ли от печи, то ли от работы в кузне.

— Я могу отдать свой оберег, — Ладонь Эвы все же оторвалась от прилавка и припала к ее ключице, где на шнурке болтался берестяной квадратик.

— Даром мне твой оберег не нужен, он же не работает, — снова махнул рукой торгаш, после чего чертыхнулся. Понял, что сморозил лишнего.

Харитон Казаков, отец Эвы и лучший кузнец Грязовецкого уезда – чьими услугами нередко пользовались даже дворяне из Вологды – уже больше месяца тяжело болел. Зимний сезон и так замораживал поток заказов, а серьезный недуг приковал мужика к постели, лишив семью всякой возможности к заработку. Вот его старшая девка и изворачивается, чтобы хоть как-то прокормить домочадцев. От Мишки, ее младшего братца, толку пока что было мало. Ему всего шесть лет.

— Прости, Эвелина, не хотел обидеть. — Мужик собрал три копейки в стопку и протянул девушке. — Но продать не могу. Если так дальше дело пойдет, сам с голоду помру.

— Дядя Терентий, вы меня без ножа режете, — Эва приняла деньги обратно. В уголках ее глаз начали скапливаться слезы. — Как же я домой приду с пустыми руками?

— Касатка, не мучай меня! — Взревел мужчина за прилавком. — Я уже сам себе противен, а не уступлю. Иди, приставай к кому-нибудь другому.

— Но у вас самое лучшее…

— Уходи!

Девушка выпустила воздух из легких, не закончив мысль. Она силилась не заплакать прямо тут, чтобы не устроить еще большую сцену на глазах у прохожих. Шмыгнув носом от обуревающей обиды, Эва нашла в себе силы сунуть медяки обратно в кошель, развернуться и пойти в сторону дома.

Ее путь пролегал через центр площади, где свои могучие ветви раскинула гордость Черемовки – огромная древняя сосна. Дерево словно тянулось к солнцу или пыталось удержать на своей кроне весь необъятный небосвод. Дюжим оно было не только внешне: сосна пережила несколько пожаров и строительство тракта.

В день зимнего солнцестояния жители села украшали ее кто во что горазд. Мужики притаскивали приставную лестницу, помогали детям и девушкам развешивать на ней разные ленточки, разноцветные ткани и даже деревянные фигурки птиц и зверей.

Поколение постарше приносили орехи, сушеные яблоки и пряники, благодаря чему прилетали птицы. Пернатые не только добровольно соглашались стать живым украшением дерева, но и непременно уносили на своих крыльях все беды и невзгоды уходящего года. Взамен они приносили надежду на теплую весну и щадящее лето.

Ребята придумали обмениваться своими сокровищами: принес зайчика – после праздника заберешь не его, а любую другую игрушку. Некоторые детишки поначалу ревновали своих зверьков, но через пару лет втянулись в общее волшебство праздника.

Очередная стайка мальчишек пыталась покорить сосну, карабкаясь по ее ветвям. Дети верили: чем выше будет висеть игрушка, тем больше силы она возьмет от перерождающегося солнца. Тем больше удачи она принесет своему новому владельцу в следующем году. Мужики внизу подбадривали своих сорванцов:

— Давай, Потап, ты можешь залезть еще выше!

— Вперед, сын, не бойся!

— Главное, звезду не троньте!

— До звезды им без нашей помощи не добраться.

Стоило Эве оказаться у самой сосны, сверху раздалось «ой», сменившееся детским криком «нет!». Девушка успела задрать голову, чтобы увидеть, как вниз несется деревянная фигурка то ли волка, то ли лисы, то ли собаки. Похоже, кто-то из мальчуганов зацепился рукавом за иголки дерева и, пока освобождался, выронил своего зверька. Все дети и взрослые сопровождали падение игрушки взглядом. Сейчас она стукнется о наледь и разобьется.

Эва инстинктивно протянула руки вперед и сжала их перед собой. Зверек неловко зажался между ее варежками, и девушка вместе с ним подалась вперед, чуть не падая в снег. Когда она поняла, что произошло, вокруг уже бесновались восторженные дети и удивленные родители.

— Эвелина спасла праздник! Эвелина спасла праздник! — Кричали мальчишки и девчонки. Каждый стремился прикоснуться к подолу полушубка Эвы, чтобы перехватить себе каплю удачи.

— Ну ты даешь, Казакова, — хлопнул ей по плечу один из подошедших крестьян. — Спасибо, что поймала, это моего спиногрыза. Эй, оболтус! — крикнул мужик, задрав голову наверх, — Спускайся, спасена твоя вещица!

— Эвелина, ты ловкая как кошка!

— Казаковой надобно в Вологду, на большой публике выступать!

— С такой реакцией не пропадешь!

— Да я случайно, — Эва смутилась внезапному вниманию, — Просто вовремя оказалась рядом.

— Э, нет, девица, — один из мужиков покачал указательным пальцем в ее сторону, — Оказаться в правильном месте в час нужды – особый талант! Ты – молодец!

— Казакова! — Вдруг окликнул девушку торговец ближайшего прилавка и – убедившись, что она обернулась – поманил к себе рукой.

— Да, дядя Терентий? — Заговорила Эва, еле вырвавшаяся из круга восторженных детей.

— Ну и представление ты нам подарила, касатка, — одобрительно кивнул купец.

— Да уж, — еще больше смутилась девушка. — Теперь разговоров будет на неделю.

— Пусть судачат, людей не изменить, — отмахнулся мужик и положил сверху на прилавок сверток. — Давай свои три копейки.

— Дядя Терентий, честно? — Эва не удержалась и подпрыгнула на месте.

— Честно, — кивнул торгаш. — Такую грацию без награды оставлять нельзя.

— Дядя Терентий, спасибо! — Девушка выгребла из кошеля деньги и положила на прилавок рядом со свертком. — Честно отдаете?

— Я передумаю на счет «три», — сощурил глаза продавец, — Один, два…

Но Эвелины и свертка уже не было.

***

В двух верстах от площади, за скованной льдом рекой, за полосой леса стояло остекленевшее от мороза болото. Тишину декабрьского вечера в этом месте нарушали звуки четок и утробные напевы. Солнце скрылось за спящими верхушками леса, окружавшего застывшее болото. Двое – мужчина и девушка – проводили обряд на небольшом пригорке около старых развалин постройки, назвать предназначение которой казалось уже невозможным. Их окружали кочки и выглядывающие из-под снега камыши. Пара провожала старое небесное светило, чтобы оно умерло в покое и родилось заново, молодым и сильным.

Мужчина подготавливал старое колесо от телеги, которое обменял на засушенные полезные травы в ближайшем селе Черемовка. Скоро он подожжет это колесо и гордо скатит его с пригорка. Огонь был разведен тут же. Тяжелый сухой чурбак, который волхв приволок сюда не без усилий и некоторой хитрости, уже начал чернеть и иногда потрескивать на углях от костра. Он должен гореть двенадцать дней и потухнуть только первого или даже второго января, переходя в наследие старого года. Чтобы передать жизнь новому.

Женщина, находившаяся рядом, тоже не стояла без дела. Она методично и скрупулезно обновляла свои обереги, заговаривала амулеты и обновляла природную защиту окрестностей. В занявшийся костер она бросила пару тряпок и износившиеся старые шнурки, символически убивая прошлое. Иногда косилась на клетку, где затих самец тетерева. Ведунья из года в год удивлялась ловкости старшего брата, его терпению и проворности.

В начале каждого декабря, когда сугробы снега уже не позволяли легко пересекать полосу леса между их домом и рекой, старший брат подвешивал через лямку на плечо ту самую клетку, вставал на широкие лыжи и уходил к березняку на границе болота. На самом раннем рассвете, когда солнце только начинало подсвечивать горизонт, мужчина искал в снегу бугорки со свинцовым оттенком – места, где тетерева зарывались на ночь. Обнаружив лунку, волхв бесшумно подъезжал к ней вплотную и присаживался на корточки. Положив руку на снег, нашептывая свой заговор, он чувствовал тепло тетерева и резко хлопал по снегу. Оглушенная птица в ужасе выныривала из лунки, крыльями поднимая фонтан снега, и попадала прямо в руки мужчины. Ослепленный, перепуганный самец оказывался в клетке раньше, чем успевал окончательно проснуться.

Это была не охота и не забава, но часть ежегодного ритуала. После брат объяснял, что важен момент перехода изо сна в явь, из-под снега в мир людей. Как тетерев совершает магию перехода, так и год сменится один другим.

Им обоим, хоть и в разной степени, было жаль птицу. Но забрать жизненную силу ритуальной жертвы было необходимо, чтобы Солнцу-младенцу было проще совершить свой собственный переход от старого к новому. Брат всегда извинялся перед птицей и старался совершить предначертанное, не причиняя лишних мук.

Когда колесо было готово и уже стояло на своем ободе – легонько толкни, и оно покатится вниз – сестра вытащила из клетки вновь встрепенувшуюся птицу. Тетерев чуть не вырвался из ее рук, тонкие пальцы которых были украшены серебряными кольцами. Но брат вовремя перехватил испуганного самца. В его могучих лапищах, под его тихий шепот заговора птица будто снова успокоилась и покорно сложила крылья.

— Старое солнце умерло, — шея тетерева хрустнула от резкого поворота головы сильной рукой, — Сопроводи его в последний путь. — Волхв провел своим охотничьим ножом по только что свернутой шее и начал окроплять обод стоящего колеса, — И укажи дорогу новому светилу.

Он отнес тушку птицы к костру и положил ее сверху большого чурбака. Перья немедленно начали плавиться от жара. Волхв взял толстую ветку. Дождался, пока ее конец начал полыхать, и поднес горящий край своеобразного факела к колесу, которое немедленно переманило огонь на себя.

— Колесо с горы катись, — волхв с силой пихнул символ солнца ногой, — Весной красной к нам явись.

Двое – брат и сестра – смотрели, как колесо убегает с пригорка, подскакивает на кочке и устремляется дальше, оставляя след на снегу. Оно прокатилось достаточно далеко, чтобы волхв с облегчением выдохнул. Младенец точно найдет дорогу, и Солнцеворот будет завершен.

Тем временем около догорающего колеса оказался высокий мужчина, одетый в темно-зеленый двубортный мундир с высоким стоячим воротником. Поверх на нем была тяжелая суконная шинель темно-серого цвета, а на голове красовалась треуголка из темного фетра.

— Смотри, сестра, сам Витязь решил присутствовать на первой ночи Йоля-Солнцеворота, — волхв с легким сердцем опустился на корточки. Он успел сделать все, что нужно было успеть. — Приветствую, капитан Гущин.

— Доброй ночи, Хадарай, — Родион Гущин слегка поморщился над произнесенным прозвищем, которым его наградили местные крестьяне, но ничего не сказал, — С наступающим, Кейлет.

— Что ты здесь делаешь? — Ведунья не располагала и половиной терпения своего старшего брата. — Как Игорь отпустил тебя в такую даль? Неужели не боится, что в твое отсутствие с ним что-то случится?

— Интересно, что ты о нем упомянула, — Родион снова чуть поморщился, ему не нравилась резкость ведуньи, — Я здесь как раз по приказу Игоря. Не как моего старшего брата, но как графа.

— Твой братец может быть графом хоть трижды, — Кейлет сложила руки замком под грудью, ее подбородок вздернулся кверху, — А реальной власти над этими краями не имеет. Он не губернатор! По какому такому приказу?

— Во время недавней вечерней молитвы Господь даровал моему брату видение будущего, — Родион переводил взгляд с нахохлившейся Кейлет на сидящего на корточках Хадарая и обратно, колесо у его ног догорало. — Будто действия местного волхва и, — офицер чуть не сказал слово «ведьма», но осек себя, — Ведуньи приведут к его свержению и нарушат гармонию наших земель.

— Что за ересь, зачем бы нам этим заниматься? — Кейлет поморщилась, казалось, всем телом. Если бы лисы, из шкур которых была сшита шуба ведуньи, вдруг ожили, они бы точно зарычали и оскалились от подобной чепухи.

— Ваши мотивы мне неизвестны, но Игорю виднее, — Родион слегка пожал плечами.

— Выбрав дорогу, чтобы уйти от судьбы, — наконец-то заговорил Хадарай, — Мы именно там ее и встречаем.

— В любом случае, — рука Гущина опустилась на эфес офицерского палаша, — Вам самим известно, бесовство и сношения с дьяволом запрещены. И светским законом, и церковным уставом.

— Мы не можем не выполнить наш долг, — ответил Хадарай. — Точно так же, как и вы, капитан Гущин, не можете проигнорировать свой.

— В нашей ситуации нет возможности договориться, — нахмурился офицер.

— В эти ночи грань между нашим и миром мертвых слишком тонкая, — продолжал Хадарай, словно не слыша замечания Родиона. — У отправленных на ту сторону есть шанс вернуться.

— Простите, но я не желаю слышать это богопротивное учение, — Родион оценивал расстояние между собой и ведающими, аккуратно изучал местность. — На вас и так слишком долго закрывали глаза. Отец Алексей, как меня встретил, предлагал подать донос на вас в светский суд. Но, из уважения к истории вашего рода, — Родион невольно чуть подался корпусом вперед в вежливом поклоне, — Предлагаю решить проблему здесь и сейчас.

— Ты окончательно сошел с ума! — Кейлет воздела руки кверху, отчего цепочки на ее шее и косички волос пришли в движение, подскочив на груди. Глаза ведуньи устремились к волхву, когда Родион обнажил палаш. — Хадарай, милый мой, останови его!

— Прости меня, сестра, — мужчина встал и обнял испуганную, удивленную ведунью, — Чему быть, того не миновать. Не секрет, что мы умрем. Какая разница – как?

— Я не собираюсь смиренно склонить голову и ждать, пока отрубят, — Кейлет закипала, вокруг нее набирало силу свечение. Будто гнев, как жар после парилки, физически исходил от женщины. — Не собираюсь умирать по пустому обвинению на этом вонючем болоте.

— Прости меня, Кейлет, — Родион испытывал подспудное чувство презрения к самому себе за то, что собирается сделать.

— Ты же такой воспитанный и правильный, — ведунья не могла, не решалась спорить с братом, поэтому направила всю свою злость на капитана у подножия пригорка и зашипела, — Неужели у тебя поднимется рука?

Родион смотрел на нее остекленевшими глазами. Он молился об отпущении своих грехов. Сомневался, когда выслушивал брата, когда ехал сюда, когда советовался с отцом Алексеем. Но больше всего – сейчас, когда слов назад уже не вернуть, и жребий брошен.

— Неужели ты способен на такую подлость? — Она кипела. Свечение вокруг Кейлет становилось все плотнее, приобретало оттенок красного тумана. — Я не дамся, так не будет.

Родион сделал глубокий вдох и шумно выдохнул. Он взял палаш удобным хватом, понимая, что, если даст ведьме вступить в полную силу, живым отсюда не уйдет. Он вспомнил о кремниевом пистолете, но тот остался в седле, у границы болота. Гущин молчал мгновение, хотя ему самому казалось, что прошла целая вечность.

— Простите меня, — сказал Родион тихо. Решение было принято. — Но только так и будет. — И офицер шагнул вперед.

1.

— Папа, можно упрямиться и продолжать болеть, а можно выпить настой и поправиться.

Харитон Казаков посмотрел на свою дочь с плохо скрываемым неодобрением. Эвелина нависла над его кроватью с ложкой чего-то мерзко пахнущего в одной руке и целой тарелкой травяного месива – в другой.

— Папа, давай! Если настой остынет, он потеряет свои свойства. Открывай рот и скажи: «Ам!».

Харитон не мог поверить своим ушам. Пусть его и слегка потряхивает, и кашель не дает поспать всю ночь, а поход по нужде может закончиться обмороком от усталости, разве это дает Эве право разговаривать с ним как с маленьким? Он же, в конце концов, ее отец! Мужчина! Кузнец и, по некоторым оценкам людей, лучший в уезде!

— Не буду, оно весьма дурно пахнет.

— Папа, полезно – не всегда вкусно.

— Я сказал…

Ложка очутилась в раскрывшемся рту. Харитон закашлялся, капля настоя покатилась по нижней губе и пропала где-то в зарослях его отросшей за время болезни бороды.

— Дочь!

— Что, папа? — Эвелина опустила голову и, глядя исподлобья, часто захлопала глазами. Она прибегала к этому трюку с самого детства, когда хотела избежать справедливого наказания за проступок. В такие моменты главное не поймать взгляд дочери. Тогда сердце Харитона всегда смягчалось под напором двух больших капель янтаря. Сработало и в этот раз.

— Папа, пожалуйста, прими лекарство, — около белой печи, которая монументально стояла по центру избы, и вокруг которой были сооружены все комнаты и помещения, показался маленький Михаил, — Эва… И я… Мы уверены, что оно тебе поможет.

Девушка посмотрела на маленького братика с практически материнской улыбкой и одними губами прошептала ему: «Спасибо». Глава семейства, осознав, что с двумя отпрысками ему сейчас не справиться, сдался и принялся глотать предлагаемый дочерью настой.

— Так бы сразу! — Победоносно заявила Эвелина, когда тарелка практически опустела. — Сейчас закончим, сбрею твою бороду. Смотреть страшно, ты как чертик.

— Я сейчас принесу ведро воды, чтобы споласкивать бритву! — Сообразил Михаил и исчез в коридоре хоть и крошечного, но весьма уютного дома.

— Спасибо, Миш! — Крикнула ему вслед старшая сестра. — А я пока подготовлю инструмент.

— Не надо меня брить, я пока еще владею своими руками.

— Папа, не дай Бог, порежешься!

— Дочь!

— Папа, прости, но сейчас иначе никак.

Харитон закатил глаза и показывал обиду, пока Эвелина подготавливалась к унизительной для него процедуре. Она достала из сундука бритву-скребку, смягчила бороду отца маслом и сделала легкое первое движение.

— Теперь дороги назад точно нет, —мягко улыбнулась Эвелина. В уголках ее глаз появились милые морщинки.

В комнате снова появился Михаил. Он пыхтел и тужился, но не отпускал ведро, доверху наполненное теплой водой. Со стороны размер ведра мог показаться настолько большим, что в нем с легкостью поместился бы сам Мишка.

— Да куда же ты полное тащишь, зачем мне столько? Осторожней!

Вскрик Эвы не защитил Мишу от выпирающей половицы. Ребенок запнулся и полетел вперед. Вода оказалась на полу, под сундуком и под кроватью отца.

— Простите! Эва, прости меня! — Плакал сырой Мишка, готовый перейти в истерику.

— Милый мой, ты что? — Эва подскочила к брату и обняла его, не побоявшись намочить одежду.

— Я хотел помочь…

— Знаю, Миша, знаю. Ты большой молодец! Не переживай, — Эва обнимала брата и тихо покачивалась из стороны в сторону. — Сейчас иди в нашу комнату, переоденься. Сырую одежду повесь около очага, он пока теплый. Хорошо?

— Да, хорошо, — брат продолжал хныкать, но уже успокаивался, — Ты точно не сердишься?

— Нет, конечно. Это просто вода. Давно нужно было помыть пол у папы. Сейчас схожу за тряпкой. Папа, лежи на месте и не вздумай убежать!

Харитон недовольно сощурил глаза, но ничего не сказал. Ему было стыдно перед детьми за свою болезнь. Внезапная хворь свалила его, отняв возможность работать и зарабатывать. Деньги таяли от необходимости покупать лекарства, целебные травы и пропитание для трех ртов. Все-таки зимой заказов было мало, а теперь их положение становилось еще хуже.

Оба ребенка старались, это было видно. От Мишки, конечно, пока что было мало толку в силу его юного возраста. Но Эвелина взвалила весь быт на свои плечи и держала удар крепко. Она не позволяла себе унывать и всегда находила что-то светлое даже в самой скверной ситуации. Кузнец смотрел на своих детей и понимал: без них бы пропал. Но сказать вслух не решался.

До нового года, хоть Харитону и сложно было следить за временем, оставалось еще несколько дней.

— Милая, — Харитон попытался приподняться на локтях, чтобы увидеть дочь, убирающую воду с пола. — Что бы ты ни задумала на праздник, не делай этого. Нам вполне хватит хлеба и кваса.

— Да, папа, конечно, я понимаю, — легко согласилась Эвелина.

Слишком легко, чтобы он ей поверил.

***

После рубки бороды и внеплановой влажной уборки комнаты Эва покормила домочадцев, тепло оделась и собралась на улицу.

Уже попрощавшись с родными, девушка увидела, что Миша залез на скамью около стола и, прижавшись к деревянной раме, смотрел в окно из слюды. Эва почувствовала неладное и, не снимая валенок, доставшихся от матери, и суконных онучей под ними, подошла к нему.

— Милый мой, что случилось? — Девушка прислонилась к окну рядом с братом. На дороге, ведущей к мосту через реку, ближе к следующему дому, соседские ребята строили снежную горку. Рядом с ними под руками маленьких девчонок появлялся первый комок снежной бабы, — Почему ты не идешь к друзьям?

— Как я могу, — еле слышно ответил Михаил, — Когда папа болеет? Ты работаешь, папа лечится, а мне идти развлекаться? Это не по совести.

— Сидеть здесь и наказывать себя ради нас с папой тоже «не по совести», — серьезно сказала Эвелина, — Так, молодой человек, вы желаете быть полезным?

— Да! — Миша легко заражался от сестры и с радостью ей подыгрывал, — Чем могу помочь, моя госпожа?

— Властью, дарованной мне этим домом, я приказываю вам немедленно одеться и отправляться строить горку! Возьмите лопату в пристройке, если потребуется! — Эвелина улыбнулась, а потом наклонилась к Мише и добавила прямо в глаза, — Только потом обязательно положи инструмент на место.

— Вынужден подчиниться вашему приказу!

— Бегом одеваться!

— Ура! — Миша спрыгнул со скамьи и побежал в угол дома, где стояли его с Эвой кровати и их общий сундук с вещами. — В этом году нацеплю на сосну одноухого мишку, он мне уже надоел.

Девушка с любовью и легкой горечью смотрела, как спина брата пропала за углом белой печи. Эвелина, уже начавшая чуть плыть из-за полного набора зимней одежды в помещении около очага, снова посмотрела в окно. Соседские дети завершали второй ком для снежной бабы. По дороге прошли две девушки с корзинами, явно в сторону площади. И, хотя разум кричал о необходимости экономить, сердце подсказывало: ее семья тоже заслуживала чуда.

Эва прекрасно понимала: если стол в новый год не будет ломиться от угощений, а подарки отцу и брату так и не будут вручены, весь следующий год они втроем будут голодать. Хоть в Черемовке и стояла каменная церковь, деньги на постройку которой всем миром собирали сами крестьяне, а традиции и поверья из головы человека так просто не вытравить.