Смерть и Быт

Чайник свистит, и я убавляю огонь. Пока чай заваривается, я смотрю в окно на падающий снег. Сегодня второе декабря, и я не могу вспомнить, когда в последний раз снег выпадал так рано. Когда я была маленькой девочкой, может, такое случалось чаще. Последние зимы, однако, были не такими красивыми — была грязь и холод. Может ли это быть знаком, посланием надежды, предупреждением остаться дома и продолжать работу?

Вернувшись с чашкой крепкого чая, я осматриваю Шедеври не вижу никаких проблем или того, что требовало бы исправления. Впервые качество и скорость идут нога в ногу, и этот прогресс вдохновляет меня продолжать. Взяв чистую кисть, я обмакиваю ее в черную краску и начинаю вести рукой по краям холста, создавая землю, облака и множество теней, присутствующих в этом море красного.

Ощущение значимости наполняет меня, когда я вношу изменения в свою работу. Шедеврстоял здесь несколько месяцев — и вот я сделала так много. Краски свежи, картина обрастает новыми деталями, и ее смысл становится яснее для того, кто еще не видел этого замысла. Корни жизни, из которых мы выходим, и земля, в которую уходим.

Сердце начинает биться интенсивнее, и дышать становится трудно. Вдохновения и крепкого чая недостаточно, чтобы продержаться всю ночь. Эти ограничения причиняют боль и злят меня, и я понимаю, что не могу продолжать. Не в таком состоянии. Потому что искусство хорошо настолько, насколько ты готов работать над ним — либо через усилие, либо через вдохновение, но не через раздражение. Итак, сделав еще два движения кистью, я решаю, что на сегодня хватит. Я делаю шаг назад, чтобы полюбоваться тем, что нарисовала: красные и черные тона, видимые при свете свечей, завораживают, послание, запечатленное на холсте, становится яснее и глубже. Я улыбаюсь красоте, прогрессу, себе. Гордость и радость наполняют меня — эмоции и чувства, давно забытые. О, я покажу им… покажу миру, что искусство, НАСТОЯЩЕЕ искусство все еще живет, и что они ошибались. ВСЕ ОНИ ОШИБАЛИСЬ!

Отложив кисти в сторону, я падаю на кровать, все еще в халате, укрываясь одеялом, думая о завтрашнем дне и надеясь, что творческий поток останется таким же мощным, как сегодня. Сердце продолжает тяжело биться, и на мгновение я задумываюсь, не потратила ли я слишком много сил, что, когда закрою глаза, умру от истощения и бесконечного стресса. Ощущение именно такое, и мне страшно, но потом возвращается уверенность в форме, которой я не ожидала.

«Ты не можешь умереть. Только не сейчас, не когда Шедевртак близок к завершению. Не сейчас, когда мечта почти в руках».

***

Открыв глаза, я чувствую удар головной боли — без сомнения, от долгого сна. В черной пустоте моего разума не было снов, и я не чувствую ни сил, ни вдохновения. Тело онемело, а голод заставляет желудок отдаваться болью. Я могла бы продолжать лежать в кровати, игнорируя желание поесть и усиливая боль, но завтра начинается моя рабочая неделя, и если я усну сейчас, то не смогу спать ночью перед сменой.

«Какая разница? Ты все равно скоро уволишься».

Выбравшись из кровати, я иду в ванную, снимаю халат в цветочек и включаю едва теплую воду, чтобы ускорить пробуждение. Когда я ступаю в ванну, вода оказывается ледяной. Пока вода льется, я вся дрожу, покрываясь мурашками, и головная боль частично утихает, позволяя мыслям и воспоминаниям течь в мой разум. Крики моей матери и отца, их постоянные требования, их неверие в то, кем я была и кем могла стать. Вода начинает казаться еще холоднее, я поворачиваю кран, становится теплее, и пар начинает заполнять маленькую ванную. Я не хочу покидать это место, это… тепло. Могло ли все быть иначе? Могла ли я как-то убедить их, что рождена быть художником, что слова Старой Вороны и их собственные планы на меня меркнут в сравнении? Когда мои руки касаются мокрых волос под струей воды, я сжимаю челюсть в гневе. НЕТ, ЭТО БЫЛА ИХ ВИНА, А НЕ МОЯ. Я ПОКАЗЫВАЛА ИМ СВОИ РАННИЕ РАБОТЫ, СВОЙ ПОТЕНЦИАЛ, СВОИ ЖЕЛАНИЯ. ЭТО ОНИ НЕ ЗАБОТИЛИСЬ. ЭТО ОНИ ОТБИВАЛИ У МЕНЯ ЖЕЛАНИЕ. ЭТО ОНИ СТРЕМИЛИСЬ СЛОМАТЬ МЕНЯ И ИСКОВЕРКАТЬ В ТО, ЧЕМ ДОЛЖНА БЫТЬ ИДЕАЛЬНАЯ ДОЧЬ — ПОСЛУШНОЙ И КРАСИВОЙ, НО ПРИ ЭТОМ СИЛЬНОЙ И ВЫНОСЛИВОЙ. ИМ НУЖНА БЫЛА НЕ ДОЧЬ, А ИЗВРАЩЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА, БЕЗ СОБСТВЕННЫХ ЖЕЛАНИЙ.

ИМ НУЖНО БЫЛО НАСЛЕДИЕ, ПОСТРОЕННОЕ НА МОИХ МЕЧТАХ.

Вода становится немного горячее, и я чувствую некоторое расслабление. Я касаюсь своей кожи, чистой и свежей. В моем воображении это тело так же прекрасно, как много лет назад. Скоро так и будет. Когда Шедеврбудет завершен, я освобожусь от этой боли, от страхов и гнева. Моя жизнь перевернется и изменится к лучшему. Накинув халат, я выхожу из ванной и сразу чувствую, как холод квартиры леденит ноги и грудь. Несмотря на неприятные ощущения, веки кажутся тяжелыми, поэтому я иду на кухню, чтобы заварить крепкий, бодрящий чай. Я протягиваю руки к греющемуся чайнику, надеясь, что вдохновение придет, когда я попробую горячий напиток. Он не настолько крепкий, чтобы не дать мне уснуть, но чем дольше я жду здесь, уставившись в стену, тем больше сомнений и страхов затуманят мой разум.

Я выхожу и возвращаюсь в комнату. Ледяные полы и пронизывающий ветер от деревянных окон раздражают меня, ускоряя пробуждение. Я должна обуздать эти эмоции, эти чувства и мысли. Я должна использовать отчаяние и зависть как топливо. Как только Шедеврпрославит меня, я покину эти руины, этих соседей, которые игнорируют трезвость и сон как таковой, предпочитая громкую музыку и выходки под алкоголем и прочими интоксикантами. Интересно, могла бы я воспользоваться их деградацией, чтобы избавиться от них…

«Они того не стоят. Этих людей не исправить, с ними нельзя договориться. Они стоят на нашем пути, но если мы вмешаемся, мы можем не избежать драки. А если бы мы сделали то, что хотим, тогда МЫ ПАДЕМ ПОД ПОДОЗРЕНИЕ. Наша мечта, наш Шедеврбудет под угрозой. Мы не можем действовать сейчас. Возможно, позже. Возможно, никогда. Их путь — деградация, которая в конце концов предопределит их судьбу — и эта судьба: спиться до смерти или быть убитыми в процессе».

Голос дает дельный совет, и я принимаю его. Я снова захожу в комнату. Я смотрю на свое творение, пытаясь почувствовать вдохновение. Но его нет. Я чувствую себя опустошенной. Завтра очередной день на заводе. Один из последних. Свобода близка. Цепь, сковывающая меня, вот-вот разорвется…

***

Я просыпаюсь от звука будильника. Он звонит неумолимо, металлический звон отдается эхом в ушах. Выключив его, я сразу встаю, завтракаю кашей с кусочками яблока, затем надеваю ботинки, джинсы и куртку. Из-за такого выбора одежды и короткой стрижки вряд ли кто поймет, что я девушка, а не парень, особенно издалека. Странное чувство, но так лучше. Когда я иду туда, я позволяю своему разуму уплыть куда-то, где неспокойно, но далеко и тихо. Я глубоко погружаюсь в свои мысли, в водоворот сомнений, страхов и событий прошлого, и вот я оказываюсь возле завода. Дорога занимает время, и вот я только вышла, но уже оказалась здесь. Интересный трюк разума, и я не знаю, стоит ли его приветствовать. Быть настолько погруженной в себя в ущерб всему окружающему опасно, и я не могу рисковать своей жизнью, когда работа над Шедевромпочти завершена.

Я переодеваюсь в робу и начинаю варить детали, которые дает дядя Леша. Мы не особо разговариваем. День проходит спокойно и довольно быстро. Интересно, почему все кажется таким пустым. Почему приближающийся успех так притупляет меня? Почему я не радуюсь? Сковывает ли меня усталость? Сомнение, что я способна создать что-то великое? Или я боюсь, что все мои мысли и представления ошибочны, что я бездарность, что я лгала себе на протяжении всего этого времени?.. Определенно последнее.

Голос дяди Леши вырывает меня из этого внутреннего смятения.

— Ты в порядке?

— Ага, нормально. А что?

— Ну… Лицо у тебя было какое-то напряженное.

— Да не, все хорошо. Спасибо.

— Вот несправедливость-то, дорогая. Знаешь, я тут спросил одного своего знакомого насчет работы. И он сказал…

— Мне не нужна работа, — мой голос резок, и старик слегка отшатывается. На его лице смесь удивления и беспокойства. Несмотря на злость и то, что он пытается вмешиваться, я не могу его ненавидеть. Он пытается помочь. — Я не хотела на тебя срываться. Я просто устала.

Он кивает, но больше ничего не говорит.

«Он напуган и обижен… Но это не должно тебя волновать. Ты не просила его искать тебе работу. И что он тебе предлагает? Прожить жизнь в другом месте — вот что он предлагает. Тебе это не нужно. Все это. Рабочий день окончен. Переодевайся и иди домой. Шедеврждет…»

Следуя Голосу, я иду в раздевалку, сбрасываю промасленную рабочую одежду и надеваю повседневную. Выходя из большого серого здания, меня встречают падающий снег и тьма, окутывающая все вокруг. После долгого дня дорога через сугробы даётся тяжело, и я решаю идти вдоль путей. Глядя на ночное небо, я вижу луну в окружении черных туч. Она ведет меня сквозь темноту, потому что вдоль путей нет фонарей.

Сзади раздается звук шагов. Я оборачиваюсь и вижу мужскую фигуру, пытающуюся меня догнать. Он двигается немного неуклюже, и все же страх сжимает мое сердце. Мы здесь одни, так что кричать бесполезно. Но я не беззащитна. В кармане куртки лежит нож. Я крепко сжимаю его, слыша хруст костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Я не оборачиваюсь. Я не могу. Не сейчас. Я слышу, как шаги становятся громче. Ближе. Они неровные. Пьяные. Тот, кто идет за мной, либо так же устал, как я, либо… пьян.

«Жертва мнит себя хищником. УБЕЙ ЕГО. НАПОЛНИ СВОИ БУТЫЛКИ ЕГО ЖИДКОЙ КРОВЬЮ И ИСПОЛЬЗУЙ ЕЕ КАК ТОПЛИВО ДЛЯ ШЕДЕВРА».

Тот, кто преследует женщину в темноте, не заслуживает ни жалости, ни сострадания. Я чувствую, как злость перерастает в ярость, а страх заставляет тело дрожать как никогда. Секунды спустя шаги раздаются совсем близко. Слишком близко. Тогда я поворачиваюсь и вижу Степаныча. Старый ублюдок, причина моего увольнения, человек, который всегда пытался наступить мне на горло. Его глаза в темноте кажутся совершенно черными, полными ненависти и угрозы, которой никогда не было раньше. Я понимаю, что происходит. Он больше не хочет видеть меня в своей постели. Он хочет видеть меня в земле. И в этот момент, когда я осознаю масштаб происходящего, он бросается на меня, а я бью его ножом по лицу. Звук металла, рассекающего плоть и кость, ужасен, и я чувствую, как мое тело трясет. Но даже получив удар, и отшатнувшись, он лезет снова, и в этот раз я оказываюсь на спине между рельсами. Он пытается схватить меня за горло. Его руки длиннее, и ему это удается. Запах перегара окутывает нас, пока он начинает орать.

— Сука! Думаешь, можешь меня оскорблять?! Меня?! Ты шваль! Шлюха! Уродина!

Рельсы начинают слегка вибрировать. Поезд приближается, но этому дураку либо плевать, либо он слишком пьян. Я пытаюсь ударить его обеими руками: мои кулаки превращаются в лапы с когтями. Вибрация земли усиливается. Неужели я умру здесь от рук старого пьяницы, так и не закончив Шедевр? НЕТ, НЕ БЫВАТЬ ЭТОМУ!!!

Я кричу и пытаюсь расцарапать ему лицо.

«ЗАРЕЖЬ ЕГО! ЗАРЕЖЬ! ЗАРЕЖЬ! ЗАРЕЖЬ!»

Я начинаю видеть свет. Поезд приближается к месту нашей схватки. Затем поезд гудит, но не пытается тормозить. Степаныч поднимает голову, и хват его рук на моей шее ослабевает. В этот момент я бью его прямо в шею. Он кашляет, и я начинаю бить его по челюсти снова и снова, пока он не падает набок. Затем я вскакиваю на ноги и прыгаю в сторону, прочь от рельсов, в снег. И вот он. Примерно в двенадцати метрах от того места, где мы боролись. Степаныч пытается встать, отчаянно пытаясь убраться прочь, но падает на рельсы и не может подняться. Земля под ним дрожит все сильнее, и звук гудка и скрежета металла заглушает крик, когда колесная пара разрезает его надвое, а днище поезда разрывает его ноги.

Все кончено. Степаныча — жалкого подобия человека, который вожделел меня и пытался убить — больше не было.

— Поезд убил его.

«НЕТ, МЫ УБИЛИ ЕГО! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! ДУРАК ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ НАВРЕДИТЬ ТЕБЕ, А ТЕПЕРЬ ОН МЕРТВ! Каково это — убить того, кто тебя терзал?»

Я не могла ответить на это, да и не могла понять своих чувств, потому что поезд начал останавливаться, и мое облегчение снова сменилось страхом. В вагонах были люди, будущие свидетели. Машинист в головном вагоне, наверное, видел, как я выгляжу. Итак, я пытаюсь бежать, но потом вспоминаю…

НОЖ!

Я бегу обратно к тому окровавленному месту, нахожу нож, хватаю его из снега и начинаю убегать. Слезы от удушья замерзают на щеках, и часть меня хочет упасть в снег лицом вниз и разрыдаться. Но, продолжая бежать против ветра и слыша, как голоса за спиной отдаляются, я понимаю, что не могу этого сделать. Ведь меня ждет Шедевр.

***

Я быстро добираю