Смерть и Быт

— Насть! Ты там как?

— Лучше всех! А что?

— Тебя тут это… директор просит зайти.

— Самые храбрые — это стукачи, да?

— Да, пошел он в жопу! Не волнуйся, девочка, мы на твоей стороне. Я уже поговорил с директором, правда, разговор был короткий. Но думаю, он прислушается. А если что пойдет не так, мы с тобой!

Но имеет ли это значение? И что вы можете сделать? Это всего лишь слова. Если бы хотели действовать, уже давно бы действовали, как тогда, когда речь шла о вашей зарплате. Так что это снова пустые обещания. Правда в том, что я одна. И меня сейчас уволят из-за какого-то алкаша-дегенерата, который хотел затащить меня в постель, а вместо этого получил по носу моим кулаком.

«МЫ ПОЧТИ СВОБОДНЫ». Резкий шепот проносится в моем сознании, и я прогоняю его прочь.

— Сейчас не время, — шепчу я. — Сосредоточься. Директор не должен этого увидеть. Не должен даже подумать, что со мной что-то не так. Потому что если он поймет, то… тогда меня уволят.

«И что в этом плохого? Работа, которую ты ненавидишь, с людьми, которые никогда не вступятся за тебя, если им будет грозить опасность».

— Потому что мне нужно есть. А если я не буду есть, я умру.

Голос замолкает. Видимо, даже в безумии есть проблески здравого смысла. Я снова умываюсь, убеждаясь, что лицо чистое, а затем поднимаюсь наверх, ступая на старую ржавую лестницу, ведущую в кабинет начальства.

Виктор Васильевич — директор завода — лысый мужчина, одетый в чистую белую рубашку и новые джинсы, импортированные из западных стран. Он никогда не смотрел на меня как голодный пес на кусок мяса, а скорее с любопытством, и неудивительно — женщина на заводе, способная выполнять мужскую работу. Возможно, он даже уважает меня, насколько человек его положения вообще может кого-то уважать.

— Анастасия, добрый день. Присаживайтесь.

— Добрый день, Виктор Васильевич.

Он смотрит на меня своими голубыми глазами. Они кажутся холодными, и, возможно, в нем есть тьма, но не по отношению ко мне. Он мягко качает головой.

— Ну, о чем вы думали? Этот тип — крыса, к тому же он племянник одного из местных чиновников. Это единственная причина, по которой он здесь.

— А я-то думала, что он ваш друг.

Он смеется, но без особого веселья.

— Нет, есть у меня друзья и получше. Вам стоило прийти ко мне и попросить помощи. Я бы поговорил с его дядей, и он бы отстал. Но теперь, когда ситуация вышла наружу, я не могу рисковать, связываясь с законом. У меня и без того дел по горло.

— Я понимаю.

— Не переживайте. Я вас увольнять не собираюсь. Ну, не совсем. Понимаете, у меня есть другие места, где вы могли бы работать. К примеру, в качестве бухгалтера или, может, моим помощником. И прежде, чем вы подумаете что-то такое неприличное, напомню, что у меня есть жена, которую я люблю. Я просто не хочу, чтобы вы остались ни с чем из-за этого говна.

Предложение удивляет меня. Другая работа в такое трудное время, да еще и после скандала? Неужели он что-то во мне видит?

— Будете работать полную смену, по часам, может, и побольше за ту же зарплату, но зато вам не придется чувствовать боль в мышцах или смывать с себя масло.

«Он имеет в виду, то, что Шедеврникогда не будет закончен. Ты утонешь в его бумагах, осуществляя его мечты, забыв о своей собственной. ВОТ ЕГО ПРЕДЛОЖЕНИЕ».

Вероятно, я брошу рисование. И что тогда? Мое время потрачено впустую? Мой талант выброшен? Нет. Этого не будет. Я знаю, зачем я сюда пришла. Я была готова к этому, и я не буду унижаться и принимать объедки с барского стола. Выбор сделан. Я качаю головой.

— Я бы не хотела снова вас подводить.

Он кивает, затем снова смотрит на меня. В его глазах что-то есть. Не желание. Но что-то, что мне не нравится.

— Анастасия, скажите, быть может вам нужна какая-то помощь?

— В каком смысле?

Он пожимает плечами.

— Любая, правда. Вы так много работали и никогда ничего у меня не просили. А большинство просят. И я хочу помочь.

— И это вас раздражает? То, что люди не приходят и не клянчат объедки?

Как ни странно, мужчина напротив не выглядит оскорбленным. Вместо этого он чуть прищуривается.

— Этот кусок дерьма также сказал, что ты дергалась перед тем, как ударить его. Можешь объяснить, что это было?

— Он врет. Преувеличивает. Я ударила его после того, как он много раз меня оскорблял, и он сам все начал!

Он медленно кивает.

— Ладно. Вам я верю больше, чем ему, будьте уверены. Просто вы хороший человек, и я беспокоюсь о вашем благополучии.

Я чувствую некоторое расслабление. Затем мой разум взрывается от только что сказанных мной слов. Не надо было этого говорить. Он мне не враг. Он просто человек, который хочет сделать как лучше для своей семьи.

— Насчет того, что я только что сказала…

Он машет рукой и улыбается.

— Вы расстроены, взволнованы, я понимаю. И если я чему и научился, так это не ссориться и не спорить с женщиной. Вы же никогда не признаете свою неправоту, так какой смысл?

— Никакого.

— Вот именно. Слушайте. Вы увольняетесь по собственному желанию — поэтому найти другую работу будет проще. И если вы передумаете насчет моего предложения, мои двери всегда открыты. И я не уволю вас сразу. Никто меня не заставит. Вы продолжаете ходить, работать, и если вам понадобится дополнительное время, чтобы найти новое место или поговорить с потенциальными работодателями в рабочее время, я, конечно, разрешу.

— Спасибо, Виктор Васильевич.

— Не за что. Жаль, что так вышло. Вы хорошая девушка. Никогда не пили на работе, всегда приходили вовремя, делали ровно то, за что платят, и даже больше. К слову, об этом…

Он залезает в шкаф и кладет на стол конверт.

— Немного рановато, но, может, вам понадобятся новые вещи для собеседования.

Я киваю, забираю то, что мне причитается, и выхожу. Он что-то говорит мне, но я уже не слышу. Вместо этого я слышу смех в своей голове. Я не останавливаюсь на своем рабочем месте. Дядя Леша торжественно кивает, но больше ничего не предлагает.

Идя по рельсам, я размышляю о времени, которое у меня теперь есть. Быть безработной — не то, к чему я стремилась. Но это лучше, чем терпеть постоянные взгляды пьяных свиней или расшибать руки о лица тех, кто меня оскорбляет.

Глава 3: День перерождения

***

Наступает выходной. Я потягиваюсь и закутываюсь в одеяло с головы до ног, со всех сторон, подобно шаурме. Время идет, и у меня в голове возникают странные видения. Сны давно покинули меня, но что-то увидеть все еще возможно. Образов немного, хотя я вижу во сне Шедевр. Он больше не проект, не мечта, а реальность. Вспышки камер бьют в лицо. Люди пытаются спросить, что вдохновило меня, и я думаю, стоит ли упомянуть любовь моей юности, ту, что вдохновляла меня. Если вдохновение — катализатор, значит ли это, что он хотя бы отчасти разделяет заслугу за мою работу? Возможно, нет. Работа была моей все эти годы борьбы, а его никогда не было рядом. Мое сердце знает: он где-то там, в той огромной толпе художников и журналистов, смотрит прямо на меня, но рядом с ним другая женщина, которую он любит так, как никогда не любил меня.

***

Я просыпаюсь с сильной головной болью, гадая, не стоило ли проигнорировать видения и просто попытаться спать. Вчерашний вечер прошел без происшествий. Я добралась домой, уставилась в стену, веки то и дело слипались, и, без единой мысли, я рухнула на кровать провалившись в пустой сон. Головная боль начинает атаковать еще сильнее. К счастью, у меня есть таблетки, которые могут помочь с этой проблемой.

Я вспоминаю о таблетках, купленных вчера, и о том, что мне нужно принять утреннюю дозу. Их назначение — успокаивать мой разум, и все же я сомневаюсь, нужны ли они мне на самом деле. Подняв голову, я вижу холст и думаю, сколько еще времени мне потребуется, чтобы закончить Шедевр. Как я могу сказать «нет» единственной настоящей мечте, которая была у меня большую часть жизни? Кем я буду, если откажусь от нее?

«Никем. Ты будешь никем. Как и все остальные на том предприятии. Ты будешь еще одной жалкой пьянчужкой без собственных мечтаний и амбиций. Разбитым, сломленным человеком, который не живет, а медленно умирает».

Я отгоняю Голос. Я хочу тишины. Все, что он делает — сыплет соль на раны, но в то же время — это движущая сила, толкающая меня к завершению работы. В этот момент я чувствую боль в желудке. А я ничего не купила поесть. Отлично. Одеваюсь и снова выхожу в мир.

***

Мороз стоял такой, что улицы опустели. Идя и пытаясь игнорировать голод, я замечаю первого человека, и на моем лице появляется улыбка. Это дядя Вася. Он стоит у детских качелей, осматривая обшарпанный металл и поврежденное дерево, из которого они сделаны. Мужчина за шестьдесят, он один из немногих приличных людей здесь и единственный, с кем я готова общаться. Завидев меня, он улыбается, и я подхожу к нему, протягивая руку для приветствия.

— Доброе утро, дядя Вася.

— Здравствуй-здравствуй, дорогая, — отвечает он, пожимая мою руку. — Хотя утро уже кончилось, так что скорее добрый вечер. Ты что, проспала весь день?

— Да. Последние несколько дней были довольно… долгими.

— Могу представить.

— А вы чего тут делаете?

— Да вот, качели… Думаю вот подкрасить их.

— Как-то поздновато. Снег уже выпал. Слишком холодно для такой работы.

— Это верно. Я думаю весной. Только надо сначала денег накопить, потом краску купить. Зимой покупать лучше, а то цены поднимутся.

— А у их родителей разве нет денег на это?

Старик снова улыбается.

— Есть. Только, видимо, не на это.

— Не хотите чаю?

— О, это всегда «да».

— Только не у меня, ладно? У меня сейчас такой сральник…

— Понимаю. Вот только и у меня не совсем прибрано…

— О-о-о, ну все тогда. Мы больше не друзья! Сейчас пойду расскажу всем соседям, какой вы неряха!

Старик разражается смехом.

— Ладно, убедила. Пошли.

Вопреки его словам, его однокомнатная квартира довольно опрятная и даже уютная. Старая мебель, тикающие часы — словно реликвии из другой эпохи, когда жизнь не была такой холодной и пустой, как сейчас. Чайник закипает, и пока я разливаю чай, дядя Вася достает сладкие булочки. Я сажусь за стол и начинаю жевать их, чтобы утолить голод, запивая горячим чаем. Но даже в состоянии голода я не могу не чувствовать и не ценить аромат чая.

— Так что там с качелями? — спрашиваю я, освободив рот от еды.

— Хочу их смазать, покрасить свежей краской. Может, песка бы найти, знаешь, чтоб детям было где играть.

— Ага. Я просто не понимаю, почему об их благополучии переживаете вы, а не их родители.

Старик пожимает плечами.

— Может, их счастье для меня важнее чем для их собственных родителей.

— Это вы про людей, которые боятся вас и судачат за спиной?

— Да про них. Думаешь, я дурак, раз занимаюсь всем этим?

— Вы не дурак. Это хорошее дело. Но какой смысл, если вас ненавидят и не ценят?

— Смысл в том, чтобы подарить детям детство, которого они заслуживают, и на своем примере показать им, что доброта влияет на жизнь других. Они увидят, как я улучшаю то, что они любят, и запомнят это. Эта память станет фундаментом того, кем они станут.

— То есть вы берете на себя роль заботливого родителя, но не пожинаете плодов. Они не будут заботиться о вас. И не помогут вам.

— Дело не в благодарности, а в том, чтобы посеять доброту и бескорыстие в умах молодых. Это само по себе полезно. И более того, это успокаивает меня, умиротворяет мой разум и душу.

Я смиренно киваю. Нет смысла углубляться. Дядя Вася никогда не рассказывал о своих ранних годах, до тюрьмы. Хотя «любящие соседи» делали все возможное, чтобы распускать слухи о том, что он убил двух человек — свою жену и ее любовника — топором. Несмотря на содеянное и репутацию, которую ему это принесло, когда я встретила его, я увидела добрую душу, полную сожаления. Сначала мы просто здоровались на улице, а со временем, пока другие боялись и игнорировали его, я стала его другом — кем-то, кому он мог довериться. И он стал тем же для меня.

— Что-то случилось? — подозрительно спрашивает он.

— В смысле?

— Ты какая-то мрачная.

— А я разве всегда веселая?

— Я имею в виду, что ты мрачнее обычного. Тебя кто-то обидел?

Какой смысл скрывать то, что и так не секрет?

— Мой начальник — козел. Не директор, а мастер.

Старик жует булку, запивая чаем, обдумывая, что сказать дальше.

— Он… обидел тебя?

Я понимаю, что он имеет в виду, и на мгновение мне хочется сказать «да», но почти сразу же я отгоняю эту мысль. Как я вообще могу думать о том, чтобы солгать этому человеку? Он мой друг, и он не заслуживает, чтобы его использовали и обманывали. Мне ясно, что эмоции затуманивают мой рассудок, что злость рвется наружу, готовая ударить по любому, кто рядом.

— Нет, не в этомсмысле. Он просто… Короче, он начал меня оскорблять, и я ударила его в нос. Кажется, даже сломала. А потом, как настоящий храбрец, он пошел к директору и нажаловался. А так как он родственник какого-то там большого человека, мне придется искать новую работу.

Дядя Вася какое-то время обдумывает сказанное, уставившись в стол. Потом отхлебывает теплого крепкого чая, ставит кружку и снова смотрит на меня.

— Вот паскуда. Цепляется к девчонке, а потом жалуется, как последняя сука. Такие долго не задерживаются, знаешь ли.

— Дайте угадаю. Вы скажете, что его накажет Бог?

— Я бы не посмел говорить от имени Господа. Нет. Я говорю о том, что такие люди, как он, обычно влипают в проблемы, и однажды у них не хватает сил или способности защитить себя от последствий.

Я не уверена, что это правда, но решаю не спорить с человеком, который ищет спасения и покоя в руках Божьих.

— Может быть. Я просто не часто это вижу.

— Ну, поверь. Рано или поздно такие, как он, находят неприятности, от которых уже не могут оправиться. Кстати, что тебе директор сказал? Он тебя сразу уволил? Или пытался защитить?

— Он не мог меня защитить. Но дал мне время найти новую работу.

— А ты нашла?

— Меня уволили только вчера. Времени особо не было, знаете ли.

— Понятно. Сочувствую. Так что дальше?

— Не знаю, дядь Вась. Если честно, я очень, очень устала. И не просто от работы, а от жизни вообще.

Он нахмурился.

— Даже думать об этом перестань. Единственная приличная девушка в округе, и ты такие вещи говоришь. И из-за чего? Из-за каких-то дураков с завода?

— Не только из-за них…

— Да ну и черт с ними! Ты хочешь сказать, что у такой девушки, как ты, нет причин жить? Я ведь не призываю тебя терпеть или искать кого-то. Но всегда есть причина жить. Уж я-то знаю.

Я смотрю на него, пока он говорит, и думаю о том, как бы я хотела, чтобы мы были ровесниками. Он умный, умелый, уважительный и чуткий. Меня не волнует, что он убил свою жену, потому что она была распутной, дядя Вася — хороший человек, просто с искалеченной душой и разбитой судьбой.

— Я думаю закончить картину.

— Ту самую? Как ее там… Напомни. Ах да, Шедевр…

Дядя Вася — единственный, кто знает о Шедевре. Более того, он видел наброски и даже спрашивает о нем достаточно часто, чтобы проявить интерес, но не быть назойливым.

— Шедевр. Да.

— Ну так вперед! Или эти уроды-соседи мешают тебе?

— Днем они потише. Так что нет.

Старик отламывает кусок булки, макает его в чай, быстро вытаскивает, отправляет в рот и продолжает.

— Слушай, если что, ты знай: мой дом — твой дом, поняла? Если тебе нужно спокойно поработать над картиной, у меня тут есть место.

— Нет, дядя Вася, спасибо, конечно, но я не хочу быть обузой.

— Ты для меня не обуза. Ты единственный друг, который у меня есть.

***

Я захожу в квартиру и слышу, как пьяная свинья-соседка просыпается и принимается кричать на своих близких. Говорить с ней бесполезно. Я пробовала однажды. Она невменяема. Интересно, что наши жизни похожи: мы живем в одном доме, мы не богаты, но она ленива, и единственное, что она любит делать — это пить водку и бить своих детей. Может, мне стоило бы отомстить, натравив на нее соответствующие службы. Но что это даст? Разве детям было бы лучше в детдоме? Нет. Да и сами дети — два брата — уже испорчены. Они убили ежа ради забавы, избили бездомную собаку и задирали других детей, пока те не объединились и не избили их так, что братья больше к ним не лезли. Эти люди злы. Неисправимы. Они — маленькое пятно грязи в бассейне разумной жизни. Но для меня они больше: вечный отвлекающий фактор, препятствие, которое нужно преодолеть. Но они не единственная моя проблема.

Последние десять лет я отчаянно пыталась научиться рисовать. Но я не хочу рисовать просто для удовольствия. Деньги — тоже не главный мотиватор. Я хочу изменить восприятие масс. Показать им, что искусство может быть чем-то большим. Ведь искусство — любое искусство — должно иметь смысл. Современное искусство становится декадентским, несмотря на то, что находится на пике. Великие фильмы, музыка, картины и тексты создаются для всеобщего обозрения, но поток качества иссякает, в то время как количество продолжает расти. Миру потребуется лучшее искусство в будущем — новые творцы, которые будут вдохновлять и развлекать. И единственная проблема моей амбиции — перфекционизм.

Я погружаюсь в воспоминания о прошлом. Оно такое яркое, такое светлое. Я помню много деталей того дня и отправную точку всего этого…

***

Я была в детском спортивном лагере. Был солнечный день. Небо было голубым, а облаков было мало. Меня окружали тонкие, но высокие деревья. Птицы щебетали, добавляя атмосфере блаженства. Я шла по бетонным плитам мимо скамеек к мальчику, который мне нравился. В юности любовь приходила гораздо легче. Особенно когда молодой человек был высоким, с черными волосами и глазами такого цвета, который казался одновременно карим и зеленым. Он сидел на скамейке, скрестив ноги в позе лотоса, в одной руке ручка, в другой блокнот. Глаза его были закрыты, а голова поднята по направлению к яркому солнцу. Не желая мешать, я остановилась, и стояла в полной тишине мгновение, ожидая, когда он откроет глаза. Ветер качал ветки и листья на них, успокаивая своим шелестом. К счастью, ждать пришлось недолго. Он открыл глаза, что-то записал в свой маленький блокнот, затем посмотрел на меня и улыбнулся.

— Доброе утро, Настюша. Я слышал, кто-то идет, но ты подождала. Спасибо.

— Саша! И тебе доброе утро. Можно присесть?

— Конечно, конечно! Я почти закончил.

— Закончил что именно?

— Стихотворение.

— А я думала, что же ты тут делаешь. И о чем же это стихотворение?

Он мягко улыбнулся.

— О любви. О чем же еще?

— Ого… Можно почитать?

Юноша тревожно прижал блокнот к себе, пряча от меня рифмы и записи.

— Оно… Оно еще не готово. Я хочу, чтобы оно было идеальным. Цепляющим.

— Ты, похоже, серьезно к этому относишься.

— Конечно. Я хочу быть поэтом.

— Правда? Звучит немного… амбициозно.

Он хитро улыбнулся.

— Ты хочешь сказать — невозможно?

— Трудно.

— А что в этой жизни легко? Кроме того, какой смысл жить, даже не пытаясь делать то, что хочешь? Наверняка есть что-то, чего хочешь ты.

— Я всегда хотела рисовать, но, кажется, никто в меня не верит. Родители отправили меня сюда, потому что хотели, чтобы я стала спортсменкой. Но это не мое желание.

— Ну, может, они видят в тебе способности. Хотя, если рисование — это то, чего ты хочешь на самом деле, то какая разница, что думают или чего хотят от тебя другие? Разве рисование незаконно? Если хочешь рисовать — надо рисовать. У нас есть этот прекрасный дар жизни, и мы должны дорожить им, создавая что-то красивое и доброе. Рисование точно подходит под эту категорию, разве нет? А что, если твои картины привлекут внимание многих людей в мире? Вот ты подумай.

***

И я думала. Много ночей я лежала без сна, осмысливая слова Саши. Он уехал домой, и я больше никогда его не видела, но его слова застряли во мне, укрепив мою потребность достичь своих желаний, а не работать, чтобы угождать родителям, которые плевали на мои желания и мечты. Голова раскалывается от боли. Весь этот стресс кажется бесконечным, и я думаю, когда в последний раз я чувствовала что-то хорошее в своей жизни. Что-то кроме тоски, несчастья и безумия…

Сегодня… мой день рождения. И я даже не вспомнила об этом. Это знак того, что я проваливаюсь в пропасть безумия? Может, стоит отметить? Немного выпить, успокоить нервы, откупорить хорошую бутылку красного вина… Ах, черт, таблетки! Как я могла забыть? Голос появляется, визжа в глубине моего сознания.

«Они тебе не нужны. Они не избавят тебя от стресса. Так зачем их принимать?»

— Чтобы держать в узде ТЕБЯ.

«Отказываясь от меня, ты отказываешься от Шедевра. И кем ты будешь без него? Ты готова к последствиям? Старая Ворона была бы рада, если бы ты так поступила. Думаешь, она еще жива?»

Ирина Александровна — или «Старая Ворона» — была учительницей рисования в моей школе, которая ставила мне тройки за мои рисунки, потому что я ей не нравилась, умудряясь одновременно с этим убедить моих родителей, что у меня нет таланта. И это несмотря на то, что мои работы были намного лучше работ тех «одаренных» детишек, которых она предпочитала, которые на самом деле были просто подхалимами, лизавшими ей задницу при каждом удобном случае. Но даже видя мой потенциал, она так и не удосужилась меня ничему научить будто вся ее работа сводилась к тому, чтобы выслушивать лицемерные похвалы от других учеников. А мои родители, которым я отчаянно пыталась все объяснить, плевать хотели, что она намеренно меня топила. Они тоже не верили в мои способности.

Что бы эта женщина сказала мне сейчас? Возможно, она не смогла бы говорить. Может, ее кровь могла бы стать моей новой краской. Но не алой, как мне бы хотелось. Старая кровь — липкая, темная. Не годится для моего великого творения. Но лишить ее жизни прямо перед картиной… это было бы воистину чудесно. Вот только это мечты. А мне нужно, чтобы это стало реальностью. Не убийство, конечно. По крайней мере, я не уверена, что хочу этого. Я просто хочу, чтобы она жалела и злилась, как я сейчас. Я просто не хочу, чтобы прошлое меня сковывало.

«Может, тебе стоит взять кисть и освободиться от всех этих цепей?»

Воодушевленная самыми темными мыслями, я встаю с табуретки и иду в свою комнату, чтобы увидеть Шедевр. Он там, стоит в центре комнаты, на белых простынях на полу, что покрыты каплями засохшей краски. Я подхожу к нему. Ночью мое вдохновение всегда было на подъеме. Я знала, что пытаться лечь спать было бы глупостью. Итак, я встаю и иду обратно в комнату, чищу кисти, хватаю кружку с водой для красок. Оглядывая холст, покрытый красными и черными цветами, я вижу место, с которого могу продолжить работу. Я вижу Шедеврперед своими глазами. Я вижу, что это такое, что он должен означать и олицетворять. Я вижу цвета, агрессивные, но тем не менее захватывающие. Я работаю, не думая о грядущем дне. Сегодня мой день рождения, и я отпраздную его, воплотив свою мечту в реальность!

Глава 4: Освобождение

***

Прежде чем начать работать во мраке ночи, я решаю создать для себя атмосферу. Шедеврстал делом моей жизни. Работа над ним кажется священной. Я достаю из маленького ящика несколько свечей и расставляю их по комнате — на полу, на подоконнике и несколько штук возле холста. Краски не такие сухие, как я опасалась, и с первым взмахом кисти процесс начинается. Время идет, я вожу рукой, пытаясь ощутить вдохновение, и вдруг оно приходит, вливаясь в мой разум, смывая неподвижность и сомнения. Я смешиваю оттенки красного, меняю тона, создавая контраст, казалось бы, одного и того же цвета. Холст должен выглядеть так, будто он живой. Когда приходит время для более темных цветов, руки начинают неметь, а глаза устают.

Я иду на кухню, чтобы попить воды и промыть кисти перед нанесением нового цвета. Я не зажигаю свет, делая все в холодной темноте. Краски, уходящие в раковину с водой, кажутся черными — при дневном свете они были бы красными, но ночью все едино. На это интересно смотреть, есть в этом что-то потустороннее…

Пока конфорка разогревает чайник и все вокруг струей огня, я пытаюсь бороться со сном и думать о Шедевре. Темп, в котором я работаю, кажется довольно быстрым для идеальной работы, однако я не могу игнорировать необъяснимую силу ночи, что питает мою художественную натуру.