Эскиз на Садовом. Наследники Арбата. Книга третья

Тот же день, 9:30

Елена Павловна месила тесто для пирожков, когда в кухню вошли двое. Дмитрия она знала давно — этот обаятельный нахал появлялся в особняке чаще, чем некоторые члены семьи, и всегда умудрялся стащить с плиты что-нибудь горячее. А вот девушку, что стояла за его спиной, она видела впервые. Хотя что-то в её лице показалось смутно знакомым.

— Елена Павловна, — Дмитрий галантно поклонился, — позвольте представить: Марьяна, художник-реставратор. Мара, это Елена Павловна — сердце, душа и желудок этого дома.

— Ох, Дмитрий, вечно ты с комплиментами, — она вытерла руки о фартук. — А по делу?

— По делу, — он сразу стал серьёзным. — Мы хотели бы поговорить о том, что случилось на объекте Куракиных в девяносто восьмом. О реставраторе по фамилии Ларин.

Елена Павловна замерла. Её рука, тянувшаяся к скалке, остановилась на полпути.

— Андрей Ларин, — произнесла она тихо. — Хороший был человек. Очень хороший.

— Вы знали его? — Марьяна шагнула вперёд. Голос её дрогнул, но она справилась.

— Знала. Он часто заходил сюда — Виктор Андреевич приглашал его на ужины. Они подолгу разговаривали в библиотеке. О фресках, о реставрации, о старых мастерах. — Она внимательно посмотрела на Марьяну. — Подождите. Вы — его дочь?

— Да. Марьяна Ларина.

— Я так и подумала. Глаза — отцовские.

Елена Павловна опустилась на табурет.

— Я помню тот день, — сказала она. — Шестое ноября. Виктор Андреевич вернулся с объекта сам не свой. Белый как полотно. Сказал: «Ларин погиб». И закрылся в кабинете. Три дня не выходил. Даже кофе не пил — а он без кофе не мог.

— Он знал, что случилось? — спросил Дмитрий. — Что на самом деле?

— Думаю, догадывался. Но доказательств не было. Леса действительно рухнули — это был факт. А вот почему они рухнули... — Она покачала головой. — Андрей был осторожным человеком. Он никогда бы не полез на неисправные леса. Он говорил мне за неделю до смерти: «Что-то на этом объекте нечисто. Кому-то не нравится, что я интересуюсь старыми подвалами».

Марьяна подалась вперёд.

— Он говорил о восточном флигеле? О старой кладке?

— Да. Он нашёл там что-то. Какой-то проём. Хотел показать Виктору Андреевичу, но не успел.

Дмитрий переглянулся с Марьяной.

— Елена Павловна, — медленно спросил он, — вы помните, кто тогда был начальником участка на Куракиных?

— Помню, — она поджала губы. — Фамилия — Звягинцев. Олег Звягинцев. Он уволился через неделю после гибели Андрея. Говорили — по собственному желанию. Но я думаю, что его попросили.

— Кто?

— Этого я не знаю. Но Виктор Андреевич после его увольнения долго ругался с кем-то по телефону. Я слышала обрывки: «Ты покрываешь преступника», «Я этого так не оставлю», «Если ты думаешь, что я забуду...» А потом трубку бросил и сказал: «Вот и всё. Нет больше друга».

— Друг? — переспросила Марьяна. — С кем он говорил?

— Не знаю. Но через месяц после этого Вадим Громов предал его и увёл контракт. Я всегда думала, что эти два события связаны.

В кухне повисла тишина. Дмитрий пытался сопоставить факты. Звягинцев. Громов. Ларин. Все они пересеклись в одной точке — восточный флигель особняка Куракиных. И всем, кто знал о находке, грозила опасность.

— Где сейчас этот Звягинцев? — спросил он.

— Не знаю. Говорили, что он уехал из Москвы. Но я слышала, что его видели в Подмосковье пару лет назад. Кажется, он работает сторожем на каком-то складе.

— Вы не помните, где именно?

— Нет. Но могу спросить у знакомых. У меня ещё остались связи среди старых кадров.

Марьяна взяла её за руку.

— Спасибо, Елена Павловна. Вы даже не представляете, как это важно для меня.

— Представляю, девочка, — она погладила её по руке. — Я мать. Я знаю, что значит потерять близкого. И я знаю, что значит ждать правды. — Она посмотрела на Дмитрия. — Ты уж помоги ей. Она хорошая.

— Я помогу, — сказал он. — Обещаю.

— Ну, раз обещаешь — тогда держи. — Она достала из ящика стола старую записную книжку. — Здесь телефоны. Кое-кто из тех, кто работал на Куракиных, ещё жив. Может, кто-то что-то вспомнит.

Марьяна взяла книжку. Пальцы у неё дрожали.

— Я верну её.

— Не надо. Она мне больше не нужна. Я своё отслужила. А вам пригодится.

Кофейня на Чистых прудах

Час спустя

Они сидели за угловым столиком — Марьяна пила чай с мятой, Дмитрий — свой неизменный капучино. За окнами шёл снег, и город казался притихшим, укутанным в белое.

— Звягинцев, — сказала Марьяна, перелистывая записную книжку. — Здесь есть его адрес. Вернее, старый адрес — Мытищи, улица Трудовая. Это было записано в девяносто девятом.

— С тех пор он мог переехать.

— Мог. Но мы можем проверить.

— Мы? — он поднял бровь. — Вы хотите поехать в Мытищи?

— Я хочу найти человека, который, возможно, видел, как погиб мой отец. Да, я хочу поехать в Мытищи.

— Тогда я с вами.

— Не нужно.

— Нужно, — он наклонился вперёд. — Послушайте, Марьяна. Я понимаю, что вы привыкли справляться одна. Что вы никому не доверяете. Что весь ваш опыт говорит: люди предают. Но я — не «люди». Я — Дмитрий Князев. И я обещал Елене Павловне помочь вам. Я не нарушаю обещаний.

— Почему вам так важно помочь мне?

Он помолчал. Ответ вертелся на языке — несколько вариантов, от лёгкой шутки до серьёзного признания. Но он выбрал правду — потому что с ней, кажется, иначе было нельзя.

— Потому что вы мне нравитесь, — сказал он. — Я уже говорил. И я не шутил.

— Вы меня не знаете.

— Знаю. Я прочитал дневник вашего отца. Я видел, как вы смотрите на фрески. Как вы говорите с Еленой Павловной. Как вы держите чашку — осторожно, будто боитесь разбить. Я знаю, что вы носите отцовскую фотографию в кармане — я заметил край снимка, когда вы доставали платок. Я знаю, что вы не спите по ночам — у вас тени под глазами. Я знаю достаточно, чтобы понимать: вы — необычный человек. И я хочу быть рядом. Даже если вы этого не хотите.

Она молчала. Смотрела на него — долго, внимательно, как на фреску, которую нужно изучить, прежде чем приступить к реставрации.

— Вы странный, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Вы врёте людям о своей профессии, чтобы подобраться поближе.

— Это было один раз.

— Вы работаете на семью, которая, возможно, причастна к смерти моего отца.

— Возможно. Но я хочу узнать правду. И если окажется, что кто-то из «Наследия» виноват — я помогу вам добиться справедливости.

— Даже если это будет стоить вам работы?

— Даже если это будет стоить мне всего.

Она отпила чай. Поставила чашку. И сказала:

— Хорошо. Поехали в Мытищи.

— Когда?

— Завтра. Утром. Я заеду за вами.

— Заедете за мной? — он усмехнулся. — Вы даже не знаете, где я живу.

— Узнаю. Вы же за мной следили — теперь моя очередь.

Он рассмеялся — открыто, искренне.

— Вы невыносимы, Марьяна Ларина.

— Знаю. Но вы всё равно хотите мне помочь.

— Да. Хочу.

Она чуть улыбнулась — уголками глаз, как тогда, в усадьбе. И Дмитрий понял, что готов ехать с ней куда угодно. В Мытищи. На край света. В прошлое, которое, возможно, окажется страшнее любого будущего.

Подмосковье, Мытищи, улица Трудовая

Следующее утро

Улица Трудовая оказалась длинной и унылой — ряд панельных пятиэтажек, перемежающихся частными домами, которым было лет по пятьдесят. Снег здесь не убирали, и машина Дмитрия с трудом пробиралась по заснеженной колее.

— Это здесь, — сказала Марьяна, сверяясь с адресом. — Дом четырнадцать.

Дом четырнадцать был частным — старый, деревянный, с покосившимся крыльцом и заколоченным окном. Калитка висела на одной петле. Но тропинка от калитки к дому была расчищена, и из трубы шёл дым.

— Здесь кто-то живёт, — констатировал Дмитрий.

— Идём.

Они постучали. Дверь открылась не сразу — сначала за ней послышались шаркающие шаги, потом долгий кашель, потом скрип замка. На пороге стоял старик — сгорбленный, седой, в застиранной клетчатой рубашке и старых трениках. Но глаза у него были живые — цепкие, настороженные.

— Чего надо? — голос был хриплым, прокуренным.

— Олег Звягинцев? — спросил Дмитрий.

— Допустим. А вы кто?

— Меня зовут Дмитрий Князев. А это — Марьяна Ларина. Мы хотим поговорить о том, что случилось на объекте Куракиных в девяносто восьмом. О гибели Андрея Ларина.

Лицо старика дрогнуло. Он отступил на шаг.

— Я ничего не знаю.

— Вы были начальником участка, — мягко сказала Марьяна. — Вы видели, как рухнули леса. Вы подписывали рапорт.

— Я ничего не знаю, — повторил он, но на этот раз голос дрогнул.

— Пожалуйста, — Марьяна шагнула вперёд. — Андрей Ларин был моим отцом. Я ищу правду. Двадцать лет. Пожалуйста.

Старик смотрел на неё. Потом на Дмитрия. Потом тяжело вздохнул и отступил вглубь дома.

— Заходите. Только ноги вытрите.

Внутри было темно и тесно. Пахло табаком, старой мебелью и одиночеством. Звягинцев сел в продавленное кресло и дрожащей рукой закурил. Марьяна и Дмитрий остались стоять — стульев в доме не нашлось.

— Я знал, что когда-нибудь кто-то придёт, — сказал он, глядя в стену. — Двадцать лет ждал. Думал — пронесёт. Не пронесло.

— Что случилось в тот день? — спросила Марьяна.

— Леса рухнули. Это правда. — Он затянулся. — Но не сами.

— А как?

— Их подпилили. Я видел — когда разбирали завалы. На опорах были следы пилы. Не старые — свежие. Кто-то подпилил опоры так, чтобы они рухнули при определённой нагрузке.

— Почему вы не сказали об этом?

— Потому что испугался! — он почти крикнул. — Ко мне пришли. Двое. На следующий день после похорон. Сказали: «Если откроешь рот — твоя семья пострадает». У меня жена, дочь... Я не мог рисковать.

— Кто это был? — спросил Дмитрий. — Вы знаете?

— Одного знаю. Он был из службы безопасности «Наследия». Фамилия — Завьялов.

Дмитрий замер. Завьялов. Тот самый Завьялов, который потом перешёл к Громовым, убил Сергея Воронцова и сел в тюрьму. Тот самый, который был правой рукой Вадима Громова.

— Завьялов работал на «Наследие»? — уточнил он.

— Да. До девяносто восьмого. Потом ушёл к Громову. Но в тот момент он ещё был у Воронцова.

— Кто его нанял? Кто приказал подпилить леса?

— Этого я не знаю. Но Завьялов выполнял приказы. Сам он никогда не принимал решений.

— Кто мог ему приказать? — Марьяна подалась вперёд. — Пожалуйста, вспомните. Любое имя. Любая зацепка.

Звягинцев затушил сигарету и долго молчал.

— Был один человек, — сказал он наконец. — Тогдашний партнёр Виктора Андреевича. Они вместе начинали. Но ходили слухи, что он хочет забрать проект себе. Что ему не нравится, как Воронцов ведёт дела. Что он ищет способ надавить.

— Вадим Громов, — прошептал Дмитрий.

— Да. Громов. Он приезжал на объект за несколько дней до гибели Ларина. Я видел его. Он разговаривал с Завьяловым. О чём — не знаю. Но после этого разговора Завьялов ходил довольный.

— Вы думаете, это Громов приказал?

— Я ничего не думаю. Я просто рассказываю, что видел.

Марьяна отвернулась к окну. Её плечи дрожали.

— Мой отец погиб из-за чужой войны, — сказала она глухо. — Из-за того, что кто-то хотел надавить на Воронцова.

— Похоже на то, — сказал Звягинцев. — Простите меня. Я должен был сказать тогда. Но я струсил.

Марьяна повернулась к нему.

— Вы можете дать показания? Сейчас. Официально. Завьялов в тюрьме. Но если вы подтвердите, что он подпилил леса, — ему добавят срок. И мы узнаем, кто приказал.

Звягинцев колебался.

— Я старый человек, — сказал он. — Мне семьдесят два. У меня больное сердце. Я не хочу умирать в тюрьме.

— За дачу ложных показаний тогда — вас не посадят. Прошло двадцать лет. Срок давности вышел.

— А за соучастие?

— Вы не соучаствовали. Вы боялись. Это разные вещи.

Старик долго смотрел на неё. Потом тяжело вздохнул.

— Хорошо. Я дам показания. Ради вашего отца. Он был хорошим человеком. Я должен был защитить его тогда. Не смог. Может, теперь смогу.

Марьяна закрыла глаза. По щекам её текли слёзы — она даже не пыталась их вытирать.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо.

Машина, трасса Мытищи — Москва

Вечер

Они ехали обратно в Москву. За окнами темнело, снег усилился. Дмитрий вёл машину молча, давая Марьяне время прийти в себя.

— Завьялов, — сказала она наконец. — Тот самый, что убил Сергея Воронцова.

— Да. Он работал на Громова. Но до этого — на Воронцова. Похоже, он был инструментом. Кто платил — тому и служил.

— Значит, мой отец погиб из-за того, что Громов хотел надавить на Воронцова.

— Похоже на то. Ларин нашёл что-то важное. Громов испугался, что правда выйдет наружу. И приказал убрать свидетеля.

— А Воронцов? Виктор Андреевич? Он знал?

— Думаю, догадывался. Но доказательств не было. А когда они появились — было уже поздно. Громов предал его и увёл проект.

Марьяна смотрела на огни встречных машин.

— Я двадцать лет ненавидела «Наследие», — сказала она. — Думала, что это они убили отца. А оказалось — Громов. Тот, кого здесь считают врагом. Но Вера и Матвей... они же теперь вместе. Они простили друг друга.

— Да. Это было непросто. Но они справились.

— А я? Смогу ли я простить?

— Не знаю. Но вы можете хотя бы попытаться. Ради себя. Ради памяти отца.

Она повернулась к нему.

— Спасибо вам.

— За что?

— За то, что поехали со мной. За то, что нашли Звягинцева. За то, что верите мне.

— Я же говорил: вы мне нравитесь.

— Это ничего не меняет. Но всё равно — спасибо.

Он улыбнулся краешком губ.

— Не за что. Я просто делаю свою работу.

— Это не работа.

— А что?

— Не знаю. — Она чуть улыбнулась в ответ. — Но точно не работа.

Машина катила по вечерней Москве, за окнами мелькали огни. И два человека, которые ещё вчера были чужими, а сегодня стали союзниками, ехали в одном направлении — не только по трассе, но и по жизни.

Глава 4. Архив

Особняк Воронцовых, цокольный этаж

Следующее утро, 8:00

Дмитрий спустился в архив на рассвете. После вчерашней поездки в Мытищи он почти не спал — показания Звягинцева перевернули всё, что он знал о деле Ларина. Завьялов, подпиленные опоры, возможный заказ Громова... Это была уже не теория. Это были факты. Но для того чтобы предъявить их — фактов было мало. Нужны были документы.

Архив встретил его привычным запахом старой бумаги и пыли. Зелёная лампа над столом горела — кто-то из семьи снова забыл её выключить. Дмитрий включил верхний свет и подошёл к стеллажам.

Он знал этот архив как свои пять пальцев. Годы работы с Глебом научили его ориентироваться в лабиринте папок, ящиков и коробок. Проекты, сметы, личные дела, переписка — всё было разложено по годам и объектам. Но сегодня ему нужен был особый раздел — тот, что касался службы безопасности.

Папка с пометкой «СБ. Личные дела. 1996–1999» нашлась в дальнем углу, за коробками с бухгалтерией. Дмитрий вытащил её и начал перебирать.

Горелов. Левченко. Завьялов.

Вот оно. Личное дело Виктора Сергеевича Завьялова.

Он открыл папку. Анкета — стандартная, заполненная от руки. Фотография: молодой мужчина с тяжёлым взглядом, короткая стрижка. Принят на работу в «Наследие» в марте 1996 года. Должность: «специалист по безопасности». Уволен в ноябре 1998-го.

Ноябрь 1998-го. Через несколько дней после гибели Ларина.

Дмитрий пролистал дальше. В папке были рапорты о дежурствах, графики обходов, отчёты. Ничего особенного — рутинная бумажная работа. Но в самом конце, подколотый скрепкой, лежал листок, написанный от руки. Почерк — не Завьялова. Мелкий, убористый, женский.

«Прошу обратить внимание: сотрудник Завьялов был замечен в контактах с представителями конкурирующей организации. 3 ноября 1998 г. он встречался с неизвестным на территории объекта "Куракинские". О чём они говорили — не знаю. Но Завьялов после этого был крайне взволнован. Сообщаю на всякий случай».

Подписи не было. Только дата: 4 ноября 1998 года.

За два дня до гибели Ларина. И за день до того, как Ларин собирался идти к Воронцову.

Дмитрий перечитал записку. Кто её написал? Кто-то из сотрудников, кто видел Завьялова с «неизвестным» на территории объекта. Возможно, тот самый неизвестный и был Громовым. Или его посредником.

Он достал телефон и сфотографировал документы. Потом набрал номер.

— Марьяна? Это Дмитрий. Я в архиве. Кажется, я нашёл кое-что важное.

— Я сейчас приеду.

Час спустя

Марьяна появилась в архиве запыхавшаяся — видимо, бежала от метро. На ней был старый пуховик и вязаная шапка, сбившаяся набок. Дмитрий отметил, что даже в таком виде — без косметики, с замёрзшими щеками и растрёпанными волосами — она была красивой. Той особенной, неброской красотой, которая проявляется не сразу, а постепенно, как фреска из-под слоя штукатурки.

— Что вы нашли? — спросила она, даже не поздоровавшись. В её глазах горел тот самый огонь, который Дмитрий уже научился узнавать — охотничий азарт, смешанный с тревогой.

— Вот. — Он протянул ей папку. — Личное дело Завьялова. И записка от неизвестного сотрудника.

Марьяна прочитала. Потом перечитала. Опустилась на стул.

— Третье ноября, — сказала она. — Мой отец сделал последнюю запись в дневнике пятого ноября. Он писал: «Мне угрожали». А через день — погиб.

— Завьялов встречался с кем-то на объекте третьего. Возможно, это был Громов.

— Или кто-то, кто передал приказ от Громова.

— Да. И Завьялов выполнил приказ.

Марьяна провела пальцем по строчкам записки.

— Кто написал это? — спросила она. — Вы знаете почерк?

— Нет. Но я знаю, кто может знать. — Дмитрий взял телефон и сфотографировал записку крупным планом. — Елена Павловна работала здесь с девяносто пятого. Она помнит всех. Если этот сотрудник работал в «Наследии» — она узнает почерк.

— Тогда идёмте.

— Подождите. — Он задержал её за руку. — Вы завтракали?

— Что?

— Завтрак. Еда. Утро. Вы, кажется, забыли о существовании этого понятия.

— Я не голодна.

— А я голоден. И я не могу расследовать дела на пустой желудок. Это профессиональное.

Она хотела возразить, но вдруг поняла, что он улыбается — той самой обезоруживающей улыбкой, от которой у неё внутри что-то странно теплело. И вместо возражения сказала:

— Ладно. Десять минут. И только кофе.

— И круассан.

— И круассан, — сдалась она.

Кухня особняка

Елена Павловна, как всегда, была на своём посту. Увидев Дмитрия с Марьяной, она понимающе кивнула и без лишних слов поставила на стол тарелки с горячими сырниками и сметаной. Дмитрий мысленно поблагодарил всех богов — домашних, архитектурных и кулинарных.

— Вы что-то нашли? — спросила домоправительница, заметив папку в руках Дмитрия.

— Нашли. — Он показал ей записку. — Елена Павловна, вы не знаете, кто мог это написать?

Она надела очки и долго всматривалась в строчки.

— Почерк знакомый, — сказала она наконец. — Очень знакомый. Но не могу вспомнить... — Она задумалась. — Подождите. Секретарша. У Виктора Андреевича была секретарша. Нина Павловна. Мы с ней тёзки, только по отчеству разные. Она работала здесь с девяносто пятого по двухтысячный.

— Вы можете с ней связаться?

— Могу попробовать. Она на пенсии, живёт где-то в Подольске. Мы перезваниваемся иногда — по праздникам.

— Позвоните ей, — попросила Марьяна. — Пожалуйста.

— Прямо сейчас?

— Если можно.

Елена Павловна кивнула и достала из ящика с телефонными книгами старый, потрёпанный ежедневник. Набрала номер. Долго слушала гудки.

— Алло? Нина? Это Лена. Да, Лена с Пречистенки. Слушай, у меня к тебе странный вопрос. Ты помнишь Завьялова? Из службы безопасности?

Пауза. Слышно было, как на том конце провода что-то говорят.

— А записку ты про него писала? Начальству? — Елена Павловна кивнула, слушая. — Так. Понятно. Спасибо, Нина. Я тебе перезвоню.

Она положила трубку.

— Это она. Нина Павловна написала ту записку. Она видела, как Завьялов встречался с каким-то мужчиной на объекте Куракиных третьего ноября. Мужчина был ей незнаком — высокий, в дорогом пальто, с тростью. Она запомнила трость — с серебряным набалдашником в виде льва.

— Громов, — сказал Дмитрий. — У Вадима Громова была такая трость. Я видел её на старой фотографии — Матвей показывал, когда мы разбирали архивы.

— Значит, Громов лично встречался с Завьяловым за три дня до гибели моего отца, — медленно произнесла Марьяна. — И отдал приказ.

— Скорее всего.

— У нас есть доказательства?

— У нас есть показания Звягинцева. Записка Нины Павловны. Дневник вашего отца. Это косвенные улики, но в совокупности они складываются в картину.

— Что мы можем сделать?

Дмитрий задумался.

— Завьялов в тюрьме. Мы можем передать эти материалы его следователю. Если Завьялов признается в соучастии в убийстве Ларина — ему добавят срок. Но он может и не признаться.

— А если не признается?

— Тогда будем искать другие доказательства. Я попрошу Резника — это наш следователь, он вёл дело Сергея Воронцова — поднять архивы за девяносто восьмой год. Может быть, там есть что-то, что мы пропустили.