СМЕРШ – 1944. Книга шестая

– Он слушал ваш разговор с товарищем капитаном. Не как непонятный набор слов, а вполне осмысленно. Значит, понимает. – Я присел перед пленным на корточки, – Кто? Полицай? Или из какой-нибудь добровольческой дивизии? Спаситель России-матушки. Давай только ты не будешь мне сейчас заливать, что тебя принудили. Начнешь врать, сломаю еще один палец. Как зовут, для начала?

Пленный заскулил, прижимая кисть к груди. Мишка был прав – трусливая мразь. Под моим пристальным взглядом гнида съежился, стараясь слиться с неровной стеной катакомб.

– Николай… Николай Охридько… – выдавил «фриц», размазывая по роже здоровой рукой грязные слезы. – В порту я работал. При румынах… на четвертом причале учетчиком стоял. Накладные проверял.

Карасев презрительно сплюнул под ноги.

– Тьфу ты! Еще и гражданский! – Обернулся к Светлову, – Что мы, интересно, у него узнаем? Как он бумажки проверял? Сука, да что ж за напасть, а? – Затем снова склонился к пленному, – Учетчик, значит. Оккупантам прислуживал. А как наши в город вошли, в нору забился?

– Боялся! – затараторил Охридько, срываясь на визг. – Соседи бы сдали! Меня бы сразу к стенке… Спрятался тут. Думал, отсижусь, пока неразбериха. А три дня назад эти двое заявились. В темноте чуть не прирезали. Я немецкий в школе учил. На отлично его знаю. Успел выкрикнуть пару фраз.

В общем-то, мое предположение было верным. Группа диверсантов, отправленная в Одессу, нарвалась на наших. Двое каким-то чудом выжили и ускользнули. Пришли сюда в катакомбы, чтобы спрятаться и обустроить лежку. Наткнулись на перепуганного парня. Убить случайного свидетеля – дело одной секунды. Но старший группы почему-то оставил его в живых. Еще и взял в соратники.

– Почему не пустили в расход? – спросил Карасев, нависая над пленным. – За красивые глаза?

– Я им нужен! – поспешно ответил бывший учетчик, словно этот факт мог служить оправданием. – Старший ихний, как узнал про порт, сразу передумал убивать. Им нужна была подробная схема.

– Зачем? Что пообещали? Денег? – давил Мишка. – И не трынди мне про пытки. Не поверю!

– Не знаю, зачем! Документы обещали! – выкрикнул Охридько. – Сказали, у них человек в комендатуре есть. Сделают новые бумаги!

Мишка схватил предателя за грудки, рывком вздернул на ноги, затем толкнул к Светлову.

– Вяжи эту гниду, лейтенант, – велел он Дмитрию. – Отвезем в Управление, там допросим.

Светлов неловко перехватил горе-диверсанта, стянул его руки ремнем. При этом продолжал коситься в мою сторону с таким видом, будто стоит отвернуться, я подскочу и что-нибудь сломаю самому лейтенанту.

Подъем на поверхность дался тяжело. Мало того, снова пришлось пробираться через узкие туннели, так еще приходилось тащить пленного, который все время цеплялся одеждой за ракушечник, норовил упасть и без перерыва выл. Протяжно, на одной ноте. Заткнулся только когда Карасев пообещал ему вырвать язык. Все равно ни черта не знает. А если что и готов рассказать, так это можно на бумаге написать. Палец-то я ему сломал на левой руке.

Наконец, впереди забрезжил дневной свет.

У выхода, замаскированного в густых зарослях кустарника, метался старшина Сидорчук. Чуть поодаль тихо урчала мотором побитая осколками, заляпанная грязью «полуторка».

– Живые! – просиял Ильич и бросился нам навстречу. Окинул взглядом связанного учетчика. – Ого, «языка» взяли. А шуму-то было под землей… Я уж думал, вы там гранатами отбиваетесь. Чуть с ума не сошел. Чую, подмога вам нужна, а приказ нарушить не могу. Вы же мне потом шею намылите.

– В кузов его кидай, – мрачно велел Карасев, подталкивая пленного к машине. – Поехали, старшина. В Управление гони.

Тряская дорога до города прошла в глухом молчании. Светлов демонстративно отвернулся, глядя на мелькающие развалины пригородов. Лейтенант переваривал случившееся, пытаясь совместить суровую реальность с вызубренными параграфами. Что-то у него явно не складывалось. Мишка смолил одну папиросу за другой и зло щурясь на ветер. Он, как и я, понимал, что двое убитых диверсантов, настоящих, а не новоиспеченных, были бы гораздо полезнее.

Грузовик миновал разрушенные окраины, прогромыхал по искореженным улицам освобожденной Одессы и плавно затормозил у знакомого особняка.

Управление контрразведки 3-го Украинского фронта обосновалось на улице Маразлиевской, в доме № 22. Здание выглядел внушительно. Три этажа, полуподвал, строгая эклектика. Бомбежки пощадили его, но война все равно наложила свой суровый отпечаток. Окна нижних этажей плотно заложили мешками с песком, парадный вход укрепили, а у дверей круглосуточно дежурил вооруженный караул комендатуры.

Мы прямым ходом отправились в одну из допросных, расположенных на цокольном этаже. Карасев решил, прежде, чем отдадим Охридько следакам, нужно расспросить его по-нашему, по оперативному. Он, конечно, выглядит абсолютно бесполезным, но бывало всякое. Знавали мы таких «учетчиков», которые плакали и божились, что ничего не знают. А потом вдруг оказывалось – под маской идиота скрывается опытный диверсант.

Первые полчаса допрос шел по стандартному сценарию. Мишка давил на пленного, тот выл, рыдал и клялся всеми родственниками, что готов искупить вину, но сказать ему нечего. Карася начал накрывать приступ бешенства. Он нервно мерил шагами тесное пространство комнаты, то и дело останавливался, разворачивался в сторону Светлова, замершего возле двери, и прожигал его гневным взглядом.

Благодаря лейтенанту нам достался очень разговорчивый, но абсолютно бесполезный гражданин. Вся мало-мальски ценная информация хранилась в башке убитого автоматчика и его товарища.

Светлов в свою очередь упорно сохранял на физиономии выражение искренней веры в свою правоту. Каждый раз, когда взгляд Карася останавливался на нем, он распрямлял плечи, выравнивал спину и пялился командиру в глаза. Рисковый парень. Ну или все же идиот, в чем я ни капли не сомневаюсь.

Мишка сделал очередной «круг почета» по допросной, вытащил папиросы, закурил. Снова подошел к пленному, который сидел на стуле.

– Значит, говоришь, ничего не знаешь? Ни в чем не виноват? – процедил капитан, выпустив струю дыма прямо в разбитое лицо Охридько. – Но ты же с ними три дня провел. Они тебя как своего приняли. Стал членом их группы. А значит, тоже диверсант.

– Никак нет, господин…то есть…Никак нет, товарищ командир, – прорыдал пленный, слизывая кровь с рассеченной губы.

– Что ты мне тут заливаешь?! – Карасев резко наклонился, схватил его за грудки.

Тот сразу задергался, пытаясь отодвинуться подальше от бешеного контрразведчика. Мишкино терпение было на пределе, гражданин Охридько весьма небезосновательно опасался, что на одной разбитой физиономии дело не закончится.

– Клянусь! – испуганно забубнил бывший учетчик, – Старший только говорил, что у нас важная операция намечается. И… упоминал какого-то Яшу. Но не мне. Со вторым разговаривал.

Пока Карасев пытался добиться от пленного хоть какой-то адекватной информации, я сосредоточился на документах. Разложил перед собой изъятые у мертвых фрицев трофеи.

Враг подготовился основательно. В наличии у группы имелся комплект безупречно исполненных советских документов: командировочные предписания, справки, а главное – пропуска в закрытую портовую зону со свежими печатями комендатуры. С такими бумагами можно спокойно разгуливать по Одессе прямо под носом у патрулей.

Придвинул ближе тусклую настольную лампу, начал перебирать предписания. Обычные липовые бланки, отпечатанные в берлинских или бухарестских типографиях. Но качество подделки отличное.

А вот пропуска в портовую зону вызывали интерес. Поднес картонный прямоугольник к свету, рассматривая фиолетовый оттиск. Край у пятиконечной звезды смазан. Чернила впитались неравномерно, оставив микроскопические брызги. На внутреннем ободке – крохотная зазубрина. Спецы Абвера режут клише безупречно, добиваясь идеальной геометрии. Здесь же оттиск поставил обычный человек с помощью казенной печати.

Вывод напрашивался сам собой и выглядел он отвратительно. Бланки могли принести из-за линии фронта, но штампы на них шлепнули прямо в Одессе. В настоящей комендатуре. Старший группы не соврал, кто-то из штабных обеспечил их безопасными документами.

Отложил пропуска в сторону, взял следующую бумажку. Развернул, задумчиво уставился на выведенные химическим карандашом палочки и квадратики. Покрутил так, сяк. Похоже на схему портовых сооружений. Кружками обведены третий и четвертый причалы, пунктиром проложен маршрут от пакгаузов к железнодорожной ветке. Ну это, так понимаю, рисовал наш горе-диверсант.

– Брешешь, что не знаешь! – рявкнул Карасев, снова хватая пленного за воротник разорванной рубахи. – Отвечай, что за Яша?

Парень затряс головой, вжимаясь в спинку стула. Зрачки расширились, дыхание стало поверхностным. Животный страх заблокировал его сознание намертво. Бывший учетчик вошел в состояние ступора, когда мозг отказывается обрабатывать информацию. Теперь его хоть бей, хоть убивай, он ничего рассказать не сможет. Не потому что не хочет – реально не знает. А те мелочи, которые могли быть нам полезными, просто заперты в его башке из-за блока.

Мишка замахнулся для очередного удара.

– Погодите, товарищ капитан, – негромко произнес я, поднимаясь из-за стола.

Карасев замер, недовольно зыркнул через плечо, но руку опустил. Отошел в сторону, уступая мне место. Он уже не раз сталкивался с моими методами допроса, поэтому знает, в любом случае что-нибудь из врага да вытащу.

Я прихватил с собой табурет, приблизился к диверсанту. Уселся напротив. Расстояние между нами было микроскопическое. Моя коленка практически касалась его ноги. Для дальнейшей беседы нужно нарушить зону личного комфорта.

– Выдохни, – произнес спокойным, безэмоциональным голосом. – Значит, тебя зовут Николай. Верно? Хорошее имя.

Сейчас нужно говорить на одной ноте, в одном ритме, не проявляя ни гнева, ни радости.

Вся эта история про плохого и хорошего полицейского работает, когда человек сознательно утаивает информацию. И в таком случае я бы принялся изображать из себя доброго парня, который готов протянуть руку помощи.

Но случай Охридько в корне иной. Его действительно держали в неведении. Этот парень – пушечное мясо. Расходный материал. Фрицы оставили учетчика в живых ради плана порта и для массовки. Им требовались лишние руки, способные держать «Люгер».

Однако даже в статусе слепого исполнителя бывший учетчик все равно слышал обрывки фраз, видел какие-то детали. Просто не обращал внимания, не запоминал, потому как не считал их важными. А вот его подсознание фиксировало все. Теперь надо вытащить это наружу.

Прямой допрос здесь бесполезен. Мозг, парализованный животным страхом и ожиданием побоев, выстраивает глухую защиту. Но есть кое-какие методы, способные снять блок. Вернее метод.

Стоит направить внимание пленника на рутину – спросить, во сколько встали, что ели, какая стояла погода, – как критическое мышление отступит. Охридько переключится на эпизодическую память, заново проживет день и совершенно неосознанно вытащит на поверхность нужные слова или звуки на фоне.

– Тебя никто не бьет, – продолжал я, – Слушай мой голос. Расслабься. Ты уже ничего не можешь изменить. Просто давай побеседуем.

Начал подстраиваться под его рваное дыхание, постепенно понижая тембр голоса. Чисто Эриксоновский гипноз в полевых условиях. Монотонность вводит психику в легкий транс, усыпляя сопротивление. Предатель ждет боли, а получает убаюкивающую безопасность. Этот контраст работает безотказно.

Пленник дернул кадыком. Попытался отвести затравленный взгляд, но против желания снова уставился мне в глаза. Его напряженные плечи медленно опустились. Сработал рефлекс подчинения.

– Никакого Яши ты не знаешь, верю.

Охридько кивнул несколько раз, цепляясь за мои слова, как за спасательный круг.

– И задачу группы не знаешь. Так?

Он снова затряс башкой.

– Давай вспомним, что было в последние три дня. Просто события. Не надо никаких секретных сведений. У тебя их нет. Поговорим о том, что вы делали. Прятались в катакомбах? Во сколько вставали, куда шли, что ели?

– Рано вставали… Старший приносил еду, мне не разрешал выходить. Мы ждали…

Охридько сам не заметил, как переключился на мой ритм. Начал отвечать так же медленно, слегка заторможено.

Я мысленно усмехнулся. Вспомнил кадр из старого мультфильма. Вернее, для меня он старый, а тут, в 1944 его пока еще не существует.

«Подойдите ближе, бандерлоги…»

Удав был тем еще умником.

Не меняя интонации, продолжил тянуть нить воспоминаний бывшего учетчика.

– Вы ждали. В тесноте. Плохо, тяжело дышать. Катакомбы. Что делал старший?

– Он курил свой табак и ругался, – пленный пялился мне в глаза, совсем не замечая, как погружается в воспоминания, – Ему не нравился Яша.

Так. Снова Яша. Значит, тип этот и правда важный.

– Что именно бесило командира в Яше? Обувь? Привычки?

Пленный медленно моргнул. Взгляд окончательно расфокусировался. Защитные барьеры психики рухнули, пропуская наружу то, что казалось незначительным бытовым фоном. Для меня же это был речной песок, из которого можно высеять золото.

– Шаги… – выдохнул диверсант. – Старший злился, что Яша шаркает. Хромает на правую ногу и стучит палкой по камням. Говорил, этот стук привлечет патрули.

Я сделал мысленную пометку. Яша хромает и ходит с тростью. Он передвигается открыто, значит местный. Старшего группы не беспокоил сам факт, что этот чертов Яша шляется по улице, только шарканье и палка.

Слегка сместился, закрывая от пленного Мишкину фигуру. В поле зрения должно быть только мое лицо.

– Что еще злило твоего командира?

– Командир нервничал из-за Яши, но больше всего его злили документы. Он долго ждал пропусков. Сказал уже почти неделя. Ругал жадного русского.

– Как он его называл? Что говорил о нем?

Диверсант еле заметно дернулся. Мозг на секунду снова попытался включить блокировку, но поток воспоминаний уже пошел. Его теперь трудно остановить.

– Деньги… Русский требовал слишком много. Командир ударил кулаком по стене. Сказал: «Аптекарь опять тянет время. Жадная свинья. Ему ничего не стоит шлепнуть эти чертовы печати».

Аптекарь… Либо носит очки, либо до войны работал с лекарствами. Может иметь профильное образование. Сейчас сидит в штабе. Поставить нужный штамп для него не проблема, он имеет доступ к документации. Отлично.

Оставался последний, самый важный кусок головоломки. На хрена диверсантам нужна схема порта?

– Что старший говорил про порт? Он ему нравился? красивый? Удобный? Большой? Маленький?

– Опять ругался, – Охридько слегка нахмурился, – Далеко от того места, где состоится встреча…

Я моментально сделал стойку. Встреча? Это уже интересно.

– Командир группы всегда был недовольный. Все ему не так. И Яша не нравится, И Аптекарь. Встреча тоже не в том месте.

– Нет, – бывший учетчик качнул головой, – Просто далеко. Сначала надо встретить человека, быстро проводить его к Яше. А потом – в порт. Суета. А еще он сегодня утром брился. Тщательно скоблил щеки опасной бритвой. Сказал, всегда делает это за день до важной встречи. Иначе все пройдет паршиво.

– Ты молодец, Николай.

Я резко встал, отодвинул табурет с противным громким скрежетом. Неприятный звук и разорванный контакт сработали как выключатель. Диверсант вздрогнул, заморгал.

Я обернулся к Карасеву.

– Товарищ капитан, надо поговорить. Попросите увести пленного.

Глава 3

Конвойные увели скулящего Охридько. В допросной повисла тишина, которую нарушало только сопение Светлова. Лейтенант пялился исключительно в мою сторону. Причем пялился со смесью ужаса и брезгливости. Уж не знаю, что его настолько впечатлило. Я вроде бы вел себя вполне прилично. Ну да черт с ним. Сейчас точно не до моральных терзаний комсомольца.

Встал с табурета, прошелся по комнате. Соображал, собирал в кучу обрывочную информацию, полученную из мутных рассказов бывшего учетчика. Мишка ждал, пока созрею, не торопил.

– В общем, товарищ капитан. – Я остановился, обернулся к Карасеву. – Расклад вырисовывается предельно четкий.

Он кивнул, подошел к столу, уселся на край. Вытащил из кармана папиросы со спичками, прикурил.

– Давай, выкладывай, Соколов. По роже вижу, что-то уже надумал.

– Начнем с главного. Встреча назначена на завтра. Гость прибудет морем.

Светлов, которого никто не спрашивал, несколько раз моргнул, как бестолковый филин, затем настороженно спросил:

– Но как вы это поняли, товарищ старший лейтенант? Пленный же не назвал точной даты. И про море ни слова…

– Голову включи, Дима, – ответил я, даже не глянув в его сторону. – Командир диверсантов тщательно брился. У него привычка делать это перед особо важной встречей. Ровно за день. Пресловутая немецкая педантичность. Значит, гостя ждут именно завтра. Теперь про порт. Встреча произойдет не там. На причалах сейчас не протолкнуться от наших войск, патрулей и комендатуры. Схема порта была им нужна для других целей. Каких? Тут пока затрудняюсь ответить. Старший злился, что сначала нужно встретить человека, быстро отвести его к Яше, и только потом начнется суета с портом. Чувствуешь расклад? Гость прибывает не в саму гавань. Его высадят где-нибудь в стороне, подальше от лишних глаз. Диверсанты должны принять человека, скрытно провести его безопасным маршрутом, передать с рук на руки Яше. А вот уже Яша устроит прибывшему товарищу лежку. Но тут у меня кое-что не бьется…

Я снова принялся расхаживать по допросной, от одной стены к другой и обратно. Так легче думать.

– Давай уже, не томи, – поторопил меня Карась.

– Смотри… Армия вермахта драпает на всех парах. Резиденты, шпионы, вся подобная братия рвется из Одессы, а не в нее. Диверсионные группы в основном были подготовлены заранее. Остались в городе, залегли на дно. И тут вдруг один непонятный гражданин морем струячит в Одессу. Зачем? Что в нем важного? Что в Одессе важного? Целую группу отправили на встречу. Когда от группы осталось два человека, они все равно продолжили выполнять задание.

Мишка нахмурился, выпустил сизую струю дыма.

– Странно, согласен. Но сейчас гадать можно сколько угодно. Правду узнаем, только когда возьмем гада. Что по Яше и Аптекарю думаешь?

– Тут все гораздо проще. Аптекарь работает в комендатуре. Доступ к бланкам и казенным печатям у него свободный. Жадный, трусливый, тянет время, боится рисковать. Кличка говорящая. Либо до войны реально числился фармацевтом, либо внешность соответствующая. Может, очки с толстыми линзами. Может, сутулый. А Яша – местный. Хромает на правую ногу, опирается на трость. Передвигается по городу в открытую, значит, легализован и подозрений у патрулей не вызывает. Знает ходы и выходы.

Карасев подумал пару секунд, затем повернулся к Светлову.

– Слушай приказ, лейтенант. Дуешь прямиком в комендатуру. Будешь там тереться до конца дня.

– Что значит «тереться», товарищ капитан? – переспросил наш идеалист.

– Это значит: глаза разуй и смотри! – рявкнул Мишка. – Ищи человека, подходящего под описание Соколова. Аптекаря этого. Присматривайся к штабным писарям. Расспрашивай аккуратно, кто у них самый дотошный, кто за печати отвечает, кто в последние дни вел себя странно. Аккуратно, Светлов! А не как обычно. Удостоверение всем подряд в лицо не тычь. Понял? Вообще не свети, что из контрразведки. Если вычислишь гада, пока не трогай. Спугнешь – лично голову откручу. – Карасев осекся, внимательно посмотрел на лейтенанта. – А что с рожей у нас? Откуда это недовольство? Приказы командира опять собрался оспаривать?

Физиономия Светлова и правда выглядела слегка напряженной, будто он хлебнул горького лекарства, а теперь не знает, как его выплюнуть. Он громко сглотнул, расправил плечи.

– Товарищ капитан, никак нет! По вашему приказу все понятно. Но… Разрешите обратиться!

Мишка тяжело вздохнул.

– Ну, обращайся. А то тебя сейчас на части разорвет.

– Считаю необходимым заявить! Использовать в оперативной работе подобные методы недопустимо! – голос молодого лейтенанта звенел от возмущения. Он перевел свой комсомольский, пылающий гневом взгляд на меня: – То, как товарищ старший лейтенант допрашивал пленного… Подстройка под дыхание, монотонный голос… Вы простите, но он использовал… – Светлов оглянулся на закрытую дверь допросной, а потом громким шепотом закончил свою мысль: – Он использовал психологию! Нам рассказывали в школе, что это такое.

Дмитрий замолчал. Он смотрел на Карася так, будто сообщил ему нечто вопиюще отвратительное, и тот теперь должен выхватить табельный ТТ, а затем пустить мне пулю в лоб. Карась тоже смотрел на лейтенанта. Тяжело так смотрел, мрачно. По-моему, капитан мысленно препарировал комсомольца на составные части. Или прикидывал, как бы его прибить тихонечко, а потом так же тихонечко прикопать. Чтобы не трепал нервы.

– Вы что, не понимаете? – возмутился Светлов, не дождавшись никакой реакции. – Это же буржуазная лженаука! Психология – метод капиталистического Запада! Советский контрразведчик должен опираться на классовое чутье, факты и пролетарскую бдительность!

Вот тут Карасева проняло. Он от изумления чуть папиросу изо рта не выронил. Завис, переваривая услышанное.

– Ты совсем больной, Светлов? – тихо поинтересовался капитан через минуту ласковым голосом. – Какая лженаука? Какой, на хрен, Запад?! Классовое чутье и пролетарская бдительность фрицев не остановят. Пока ты параграфы из методички в башке перебирал да правила вспоминал, Соколов из этого куска дерьма всю подноготную вытащил. Без единого удара. Враг уставы не читает, он нам глотки режет. Убери свою бдительность подальше и шагом марш в комендатуру. Чтоб без результата не возвращался.

Лейтенант шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы, выражая крайнюю степень несогласия, затем круто развернулся через левое плечо и покинул допросную, старательно чеканя шаг.

Как только Светлов вышел за дверь, Мишка снова тяжело вздохнул, посмотрел на меня с искренним страданием на лице.

– Угробит он нас своей правильностью. Идиот какой-то, а не опер. Понять не могу, почему его именно к нам приписали? – Капитан удрученно покачал головой. – Ладно, с комендатурой понятно. Очень надеюсь, у Светлова хватит ума хотя бы в таком простом задании не обосраться. Что с Яшей будем делать?

– Искать его официально – глупо, – ответил я, разминая затекшую шею. – Пока ориентировки разошлем, пойдет слушок по Одессе. Сам знаешь, в этом городе все друг другу братья, сватья или друзья детства. В итоге получим дырку от бублика, а не заморского гостя. Яша – тертый калач. Обычная шпана на такие дела не подпишется. Раз немцы доверяют ему встречать важную птицу, у него крепкие связи с криминалом.

– Значит, искать надо неофициально, – осклабился Мишка. – Молдаванка, Привоз, Пересыпь. Там все авторитетные люди крутятся. В форме нам туда соваться нельзя. Разбегутся по щелям.

– Переодеваемся, – согласился я, направляясь к двери. – Нужна местная одежка. Похуже и погрязнее.

Процесс маскировки много времени не занял. В каптерке Управления всегда хранился запас конфискованных гражданских вещей – изъятые у мародеров и спекулянтов шмотки отлично подходили для оперативной работы.

Натянул помятые вельветовые брюки и выцветшую косоворотку, накинул сверху потертый пиджак. Офицерские сапоги сменил на стоптанные штиблеты. Табельный ТТ убрал за пояс.

Карась тоже преобразился кардинально. Облачился в матросскую тельняшку и куртку из грубой кожи. Нахлобучил набекрень засаленную кепку-восьмиклинку, сунул руки в карманы мешковатых штанов. Ссутулился, скривил губы.

Я в который раз поразился тем метаморфозам, которые происходят с Мишкой, стоит ему снять военную форму. Передо мной стоял классический урка. Ни дать ни взять – завсегдатай одесских шалманов. Исчезла строгая офицерская выправка, появилась хищная грация вора.

– Ну как? – подмигнул Карасев. – Похож на честного бродягу?

– Аж страшно, – усмехнулся я, поправляя воротник.

Чтобы не светиться лишний раз перед начальством, мы покинули Управление через запасной выход и двинулись в сторону Молдаванки.

Пока шли, я задумался о том вопросе, что волнует Мишку. Он никак не может понять, зачем нам подсунули Светлова. А по мне – все предельно ясно. Новое начальство наслышано о продуктивной работе группы капитана Карасева. Но еще оно наслышано о нестандартных методах, которые эта группа использует.

После ухода Котова в нашей тройке вообще не менялся состав. Группу дополнил лейтенант Александр Липочкин. Хороший парень. Такой же безбашенный, как и мы. Сашка оказался мировым парнем, влился моментально.

Надо признать, мы оставили жирный след в сводках и отчетах. Но лишь потому, что работали исключительно на грани фола. Слали инструкции куда подальше, действовали по своему усмотрению, исходя из обстоятельств. Мишка – потому что сам по себе рисковый, но фарт ему, несомненно, прет. Я – потому что упорно все это время рыл носом землю, чтобы найти следы Борисова и «Колокола».