Там, где музыка становится светом

Ксюша покачала головой.

— Иногда ты говоришь так, что я не знаю, верить или смеяться.

— Лучше верь.

— А если смешно?

— Тогда смейся. Мне нравится.

Она засмеялась.

И Дмитрий вдруг понял: вот она, настоящая музыка. Не только в колонках. Не только в риффах. Не только в частотах, которые можно измерить. Музыка — это ещё и момент, когда человек смеётся в полутёмной комнате, а ты понимаешь, что ради этого смеха можно переписать весь припев.

Позже эта черновая мелодия не обязательно станет готовой песней.

У Дмитрия было много фрагментов, которые жили отдельно. Не всё должно было превращаться в релиз. Некоторые куски музыки были как личные фотографии: не для публики, не для сцены, не для обложки. Просто доказательство того, что в определённый день, в определённой комнате, между двумя людьми что-то было настоящим.

Но именно в тот вечер он впервые ясно понял:

Ксюша не просто вдохновляет его.

Она соавтор его внутреннего света.

Не потому что сидит рядом и говорит, какую ноту поставить.

А потому что меняет саму необходимость этой ноты.

До неё он часто писал, чтобы выдержать боль.

С ней начал писать, чтобы сохранить тепло.

Это были разные причины.

И разные песни.

Через несколько дней Дмитрий проснулся ещё до рассвета.

На этот раз без тревоги.

Обычно ночные мелодии приходили к нему резко, почти требовательно. Будили, тянули за плечо, заставляли вставать. Но эта пришла иначе. Она была уже рядом, когда он открыл глаза, будто сидела на краю кровати и ждала, пока он проснётся.

За окном было темно-синее утро. Не ночь, но ещё не день. Мир в такие минуты кажется незаконченным: дома молчат, дороги пустые, небо медленно вспоминает свет.

Ксюша спала рядом.

Её волосы рассыпались по подушке тёмной медью. Лицо было спокойным. Во сне она казалась моложе и беззащитнее, но Дмитрий знал, сколько в ней силы. Просто сила Ксюши не всегда была похожа на броню. Иногда она была похожа на способность снова улыбаться после боли.

Он лежал и слушал тишину.

И вдруг внутри прозвучало:

Ксюша, ты — моя звезда…

Фраза была простой.

Слишком простой, если смотреть холодным умом. Почти как детское признание. Но Дмитрий не оттолкнул её. Он давно знал: самые честные вещи часто приходят без сложной формы. Сложность появляется потом, когда человек начинает защищаться от собственной искренности.

Он осторожно поднялся, чтобы не разбудить её.

Накинул футболку, вышел на кухню, включил слабый свет.

Записал первую строку.

Потом вторую.

В этом мире без следа…

Он остановился.

Мир без следа.

Да. Именно так.

Мир, в котором люди проходят друг мимо друга, оставляя после себя шум, но не смысл. Мир, где слишком много серых дней, безликих лиц, пустых разговоров, чужих ожиданий. И в этом мире Ксюша была не просто женщиной, которую он любит.

Она была отметиной вечности.

Он написал ещё:

Ты — как вечность в тишине,

Мой единственный огонь во тьме.

Слова легли сразу.

Не идеально, не окончательно, но живо.

Он видел эту песню не тёмной, хотя в ней должна была быть тяжесть. В её основе были бетонные джунгли, серые дни, толпа, индустриальный звук, 808-бас, синтезаторы. Но поверх всего — она.

Не как украшение.

Как центр света.

Дмитрий закрыл глаза.

Музыка раскрылась перед ним объёмом.

Сначала — серый город. Высокие стены. Бетон. Холодный воздух. Низкий бас где-то под землёй. Люди без лиц движутся мимо, как тени. Время тает, будто роса на стекле, но никто не замечает.

Потом — её взгляд.

Не резкий свет прожектора. Не вспышка.

Молния.

Она пронзает тьму, но не уничтожает её. Просто показывает, что тьма не абсолютна.

В припеве цвет менялся.

Серый становился глубоким синим. Потом в нём появлялось золото. Потом медь. Потом огонь — не пожар, а ровное пламя, которое можно держать в ладонях, если очень бережно.

Дмитрий начал набирать структуру.

Intro — тяжёлый 808, индустриальный синтезатор.

Verse — бетон, толпа, судьба, взгляд.

Pre-chorus — маяк, облака, время.

Chorus — Ксюша как звезда.

Bridge — гитары, синтезаторный разлом.

Outro — шёпот, где её имя растворяется в музыке.

Он писал быстро.

Иногда останавливался, чтобы не потерять дыхание песни. Не каждое слово было окончательным, но направление было точным.

Это была не просто песня о любви.

Это была карта.

Карта мира до неё и после неё.

До — серость.

После — огонь.

Он так увлёкся, что не услышал, как Ксюша вошла на кухню.

— Ты опять не спишь?

Дмитрий поднял глаза.

Она стояла в дверях сонная, в домашней одежде, с растрёпанными рыжими волосами. Щурилась от света. На лице было то выражение, которое он обожал: смесь недовольства, нежности и привычного понимания, что спорить с его ночной музыкой бесполезно.

— Уже утро, — сказал он.

— Это ты себе так оправдания придумываешь?

Он посмотрел в окно.

— Почти.

Ксюша подошла ближе, заглянула в экран.

— Что пишешь?

Дмитрий вдруг почувствовал смущение.

Странно. Он мог говорить о сложных вещах, о боли, о текстах, о страхах. Но показать песню, где её имя стояло в центре, оказалось почему-то страшнее.

Потому что это было слишком открыто.

— Песню, — сказал он.

— Я вижу, что не список покупок.

Он усмехнулся.

— Про тебя.

Ксюша замолчала.

Сон с её лица ушёл.

— Про меня?

— Да.

Она посмотрела на экран.

Прочитала первые строки.

Дмитрий наблюдал за ней так внимательно, будто от её реакции зависела не песня, а его право чувствовать.

Ксюша медленно села рядом.

Прочитала ещё.

Потом тихо сказала:

— “Ты — мой единственный огонь во тьме…”

Он кивнул.

— Слишком просто?

Она посмотрела на него.

— Нет.

— Точно?

— Дима.

— Что?

— Не прячься за сложность.

Он улыбнулся, но в груди что-то сжалось.

Она снова читала.

На этот раз Дмитрий смотрел на её руки. На пальцы, лежащие рядом с клавиатурой. На маленькие движения, когда она прокручивала текст. Ему вдруг стало понятно: песня уже не принадлежит только ему. Как только она прочитала своё имя внутри этих строк, музыка стала их общей.

Ксюша дочитала до припева и долго молчала.

— Ты правда так меня чувствуешь? — спросила она.

Дмитрий ответил не сразу.

Потому что можно было сказать “да”.

Можно было обнять.

Можно было пошутить.

Но ему хотелось быть точным.

— Иногда я чувствую тебя даже сильнее, чем могу объяснить, — сказал он. — Ты для меня не просто человек рядом. Ты как… ориентир. Маяк. Только это слово уже избитое. Но по смыслу так. Когда внутри темно, я всё равно знаю, где свет.

Ксюша опустила глаза.

На её лице появилось выражение, которое Дмитрий видел нечасто: не радость, не смущение, не грусть. Что-то глубже. Как будто слова коснулись места, которое она сама берегла.

— Я не всегда светлая, — сказала она.

— Знаю.

— Я могу злиться.

— Знаю.

— Могу быть сложной.

— Знаю.

— Могу ошибаться.

— Я тоже.

Она посмотрела на него.

— Тогда почему звезда?

Дмитрий чуть наклонился к ней.

— Потому что звезда не обязана быть удобной. Она просто есть. И по ней можно найти путь.

Ксюша молчала.

Потом очень тихо сказала:

— Напиши.

— Что?

— Песню. До конца.

Он смотрел на неё.

— Тебе нравится?

Она улыбнулась.

— Мне страшно.

— Почему?

— Потому что красиво, когда тебя так видят. И страшно, если вдруг не соответствуешь.

Дмитрий взял её руку.

— Не надо соответствовать песне.

— А чему?

— Себе. Песня уже сама подстроится.

Ксюша рассмеялась тихо.

— Ты опять говоришь странно.

— Но понятно?

— Мне — да.

И этого было достаточно.

В тот день Дмитрий почти не отходил от музыки.

Он работал кусками. То писал слова, то подбирал рифф, то искал синтезаторный слой, то убирал всё лишнее. Ксюша то уходила заниматься своими делами, то возвращалась, слушала, задавала вопросы, иногда просто сидела рядом.

Песня росла.

Во вступлении тяжёлый бас должен был появляться сразу, будто из-под земли поднимается давление серого мира. Индустриальные синтезаторы — как бетон, металл, электричество, город без лица.

Куплет — ниже, почти сдержанно. Мужчина среди толпы. Серые дни. Безликие тени. И вдруг взгляд, который прорезает судьбу.

Pre-chorus — воздух перед раскрытием. Время тает, мир без конца, но где-то появляется маяк.

Припев — не слишком быстрый. Не попсово-светлый. Он должен быть сильным, широким, почти гимновым, но с тяжёлым основанием. Потому что Ксюша была для него светом не в лёгком мире, а в тёмном.

Это важно.

Свет в светлой комнате почти незаметен.

Настоящий свет виден во тьме.

К вечеру первый вариант был готов.

Не финальный. Черновой. С неровностями, с местами, которые ещё нужно будет переписать, усилить, очистить. Но песня уже имела тело.

Дмитрий включил её с начала.

Они сидели рядом.

Ксюша слушала молча.

Когда пошёл припев, она не улыбнулась. Наоборот — стала очень серьёзной. Дмитрий сначала испугался, что что-то не так. Но потом увидел: она просто принимает.

Иногда человеку нужно время, чтобы принять любовь, сказанную слишком прямо.

В финале, где шёпот должен был растворяться в синтезаторах, Дмитрий ещё не записал голос. Там пока была тишина и черновой пад.

Но он уже слышал:

Ксюша… ты — тишина в грозе,

Свет, что живёт в моей мечте…

Он не произнёс вслух.

Пока не мог.

Ксюша повернулась к нему после окончания.

— Это не просто про меня, — сказала она.

— А про что?

— Про то, какой ты рядом со мной.

Дмитрий задумался.

Она снова попала точнее, чем он сам.

Песня называлась её именем, но внутри была не только она. Там был и он — человек, который нашёл свет и теперь пытается не потерять его. Человек, для которого любовь стала не украшением жизни, а способом выжить без ожесточения.

— Возможно, — сказал он.

— Не возможно. Точно.

Он улыбнулся.

— Хорошо.

— И ещё.

— Что?

— Не делай её слишком мрачной.

Дмитрий усмехнулся.

— Это ты сейчас сказала человеку, который пишет тяжёлую музыку?

— Я сказала человеку, который иногда забывает оставить свет.

Он посмотрел на экран.

— Я оставлю.

— Обещаешь?

— Да.

Она кивнула.

— Тогда хорошо.

Позже, когда Ксюша уснула, Дмитрий снова сел за проект.

Он слушал припев на малой громкости.

“Ксюша, ты — моя звезда…”

Фраза повторялась, но не надоедала. В ней было что-то почти молитвенное, хотя он не хотел делать песню религиозной. Просто имя любимого человека иногда становится личной молитвой, даже если ты не произносишь его перед алтарём.

Он вспомнил Индию.

Вспомнил древние тексты, где имена не были случайными. Имя могло быть ключом, формулой, обращением, способом приблизиться к силе. В другой культуре, в другом контексте, в другом мире он много лет работал со словами, которые люди произносили не просто для смысла, а для действия.

Теперь он понял, что любовь тоже создаёт такие слова.

Ксюша.

Для чужих — обычное имя.

Для него — звук, который открывает внутреннюю дверь.

Он повторил его мысленно.

Музыка ответила золотым светом.

Дмитрий записал ещё одну заметку:

“Не перегружать. Свет должен дышать. Она — не эффект, она — центр.”

Потом добавил:

“Никакой чужой красоты. Только её образ. Рыжий огонь. Веснушки. Живость. Тепло. Не идеальная картинка — настоящая.”

Он ещё не думал тогда об обложках, о визуальном стиле, о том, что со временем у проекта появится свой канон. Но уже чувствовал: если когда-нибудь песня станет картинкой, на ней не может быть случайной женщины.

Потому что случайная женщина разрушит правду.

Ксюша — это Ксюша.

Нельзя заменить человека образом, даже красивым.

Нельзя заменить живое лицо идеальной маской.

Нельзя заменить ту, которую видел до встречи, той, которую нарисовала чужая фантазия.

Дмитрий закрыл ноутбук только под утро.

Перед сном подошёл к Ксюше.

Она спала, поджав руку под щёку. Волосы закрывали часть лица. Он осторожно поправил прядь, стараясь не разбудить.

— Моя звезда, — прошептал он почти неслышно.

Ксюша не проснулась.

Но чуть улыбнулась во сне.

Может быть, случайно.

А может быть, почувствовала.

Дмитрий лёг рядом.

В комнате было тихо. За окном начинался новый день. Где-то далеко город снова готовился шуметь, требовать, спорить, греметь дорогами и голосами. Мир не стал мягче от того, что в нём появилась песня.

Но внутри Дмитрия стало иначе.

Он понял: пока есть эта женщина, пока её имя светится в его музыке, пока её рука может найти его руку в темноте, он не окончательно принадлежит тьме.

Он принадлежит пути.

И этот путь теперь звучал её именем.

Глава 7. Димка

Ксюша называла его по-разному.

Иногда — Дмитрий.

Так получалось, когда разговор становился серьёзным, когда между ними вставала тема, требующая ровного голоса и точных слов. “Дмитрий” звучало взросло, почти строго, будто она обращалась не только к нему, но и ко всему его прошлому: к Индии, к рукописям, к болезням, к силе, к ошибкам, к той тяжести, которую он носил в себе так давно, что иногда путал её с частью тела.

Иногда — Дима.

Это было проще, теплее, домашнее. Так она звала его утром, когда он долго не вставал. Так произносила его имя на кухне, когда ставила кружку рядом с его рукой. Так писала в сообщениях, когда хотела сказать что-то нежное, но не слишком открытое.

А иногда — Димка.

И вот это имя было другим.

В нём не было официальности. Не было возраста. Не было тяжёлого прошлого. Не было всех тех слоёв, через которые Дмитрий сам привык смотреть на себя.

“Димка” — это был он для неё.

Не мужчина, который старше на пятнадцать лет.

Не исследователь древних текстов.

Не человек, прошедший через боль.

Не Nexxe, внутри которого музыка строила свои тёмные города.

Просто её Димка.

Тот, у кого рядом с ней иногда становился мягче взгляд.

Тот, кто мог быть сильным и всё равно нуждаться в тепле.

Тот, кто слишком много думал, но умел молчать так, что молчание становилось не пустотой, а присутствием.

Тот, чьи руки она узнавали бы даже в темноте.

Ксюша любила это имя.

В нём было что-то почти детское, но не слабое. Скорее родное. Как будто она находила в нём не только взрослого мужчину, но и того мальчика, который когда-то мечтал, болел, упрямился, не сдавался, интересовался лекарствами, хотел понять, как устроено тело, как устроен звук, как устроен мир, и почему человек иногда живёт через боль, но всё равно продолжает искать свет.

Она думала об этом не сразу.

Сначала любовь была ближе к телу.

К его плечу рядом.

К его взгляду.

К тому, как он поправлял ворот рубашки.

К голосу, когда он говорил ночью тише обычного.

К тому, как он держал её за руку — не сжимая, не показывая власть, а будто спрашивая разрешения остаться.

Потом любовь стала глубже.

Она начала замечать в нём вещи, которые не видны при первой встрече.

Например, как Дмитрий уставал.

Не просто физически. С физической усталостью он умел справляться. Тело было для него не врагом, но территорией постоянных переговоров. Он знал, когда нужно выдержать, когда заставить себя, когда промолчать, когда просто подняться и сделать, потому что иначе нельзя.

Но душевная усталость приходила иначе.

Она не всегда делала его слабее. Иногда наоборот — он становился ещё собраннее. Слишком спокойным. Слишком точным. Слишком внутренне далёким.

Ксюша научилась видеть это.

Если Дмитрий начинал говорить короче, если дольше обычного смотрел в одну точку, если не сразу отвечал на простые вопросы — значит, внутри снова работали его невидимые механизмы. Музыка, память, боль, ответственность, незавершённые мысли, старые страхи — всё это могло одновременно двигаться в нём, как шестерни большого часовго механизма.

Раньше она могла обидеться.

Ей казалось: он отдаляется.

Потом поняла: он не отдаляется от неё.

Он иногда отдаляется от самого себя, чтобы не рассыпаться.

И тогда она училась не требовать немедленного ответа.

Просто подходила ближе.

Садилась рядом.

Касалась его плеча.

Иногда говорила:

— Димка.

Он поднимал глаза.

И в этом одном слове было больше, чем в длинном разговоре.

“Я здесь.”

“Я вижу.”

“Ты не обязан сейчас всё объяснять.”

“Но не уходи далеко.”

“Возвращайся.”

Однажды вечером он снова засиделся за музыкой.

За окном был поздний тёплый сумрак. Не летний ещё, но уже не зимний. Город постепенно терял резкость. В окнах загорались огни. Где-то во дворе смеялись дети, потом хлопнула дверь подъезда, потом проехала машина, оставив после себя тихий шорох шин.

Ксюша сидела на диване с пледом на коленях и смотрела на Дмитрия.

Он был за столом. Перед ним ноутбук, гитара, блокнот, несколько листов с оборванными строками. Свет настольной лампы ложился на его лицо сбоку, делая черты глубже. Он что-то слушал в наушниках, потом снимал один наушник, записывал пару слов, снова возвращался к звуку.

Ксюша любила наблюдать за ним в такие моменты.

В нём появлялась особая сосредоточенность — почти храмовая. Будто музыка для него была не развлечением и не работой, а местом, куда нельзя входить грязными руками. Он мог быть резким к результату, недовольным, требовательным, мог часами искать оттенок звука, который другой человек даже не заметил бы.

Но она замечала другое.

Когда Дмитрий писал о боли, лицо у него становилось закрытым.

Когда писал о ней — мягким.

Даже если музыка была тяжёлой.

Она не знала, понимал ли он это сам.

Скорее всего, нет. Дмитрий многое в себе осознавал, но не всё. Иногда он слишком пристально смотрел в глубину и из-за этого не видел простого света на поверхности.

Ксюша тихо встала, подошла к окну.

Стекло отражало комнату: его фигуру за столом, её силуэт, мягкий свет лампы, тёмное окно, в котором город казался далёким и почти нереальным.

Она смотрела на отражение Дмитрия и думала, что любит его не так, как раньше представляла любовь.

В юности любовь кажется чем-то ярким и понятным. Человек приходит — и всё становится красиво. Сердце бьётся, мир поёт, слова сами находятся. Хочется, чтобы было легко, чтобы без сложностей, без прошлого, без чужих ран, без необходимости объяснять, терпеть, учиться.

Но настоящая любовь оказалась другой.

Глубже.

В ней было счастье, да. Много счастья. Такое тихое, что его иногда можно было не заметить, если ждать только громких праздников.

Счастье — слышать, как он ходит по комнате.

Счастье — знать, что он вернётся.

Счастье — видеть его кружку рядом со своей.

Счастье — касаться его руки под столом.

Счастье — когда он говорит её имя не вслух даже, а будто внутри.

Но рядом со счастьем была ответственность.

Не тяжёлая, не насильственная. А такая, которую человек принимает сам, потому что любит.

Ксюша понимала: любить Дмитрия — значит любить не только его силу.

Это слишком легко.

Любить его силу могли многие. Серьёзный мужчина, глубокий взгляд, крепкое тело, ум, опыт, необычная жизнь, музыка, в которой было что-то сильное и тёмное.

Но любить по-настоящему — значит видеть, где эта сила треснула.

И не давить туда.

Она повернулась от окна.

— Димка, — сказала она.

Он снял наушник.

— Да?

— Ты давно ел?

Он посмотрел на стол, будто еда могла быть там среди проводов и листов.

— Не помню.

— Значит, давно.

— Я почти закончил.

Ксюша улыбнулась.

— Ты эту фразу говорил два часа назад.

Дмитрий посмотрел на часы и удивился так искренне, что она рассмеялась.

— Правда?

— Нет, я придумала, чтобы тебя накормить.

— Хитро.

— Я учусь у тебя сложным системам.

Он улыбнулся.

Эта улыбка была маленькой, усталой, но настоящей.

Ксюша подошла ближе и провела рукой по его плечу.

— Пойдём.

— Сейчас.

— Нет. Сейчас — это сейчас.

Он хотел возразить, но посмотрел на неё и передумал.

— Командуешь?

— Забочусь.

— Звучит одинаково.

— Привыкай.

Он встал.

На кухне она разогрела ужин, поставила перед ним тарелку, села напротив. Дмитрий ел молча, но по лицу было видно, что только теперь тело вспомнило о себе.

Ксюша наблюдала.

— Ты когда в музыку уходишь, как будто забываешь, что ты живой.

Он поднял глаза.

— Бывает.

— А мне нужен живой.

Он замер на секунду.

Потом кивнул.

— Я помню.

— Не всегда.

— Поэтому ты напоминаешь.

Она оперлась подбородком на ладонь.

— Я не хочу быть твоим будильником.

— А кем хочешь?

Ксюша задумалась.

Вопрос прозвучал легко, почти шутливо, но ответ внутри был серьёзным.

— Домом, наверное, — сказала она.

Дмитрий перестал есть.

— Домом?

— Да. Не стенами. Не бытом. А местом, куда ты возвращаешься не потому, что обязан, а потому что там тебе можно быть собой.

Он долго смотрел на неё.

Ксюше стало немного неловко от собственной откровенности.

— Слишком пафосно?

— Нет, — сказал он. — Слишком точно.

Она улыбнулась.

— Видишь, я тоже умею точно.

— Умеешь.

— Просто не выпендриваюсь этим постоянно.

Дмитрий рассмеялся.

И Ксюша почувствовала, как внутри становится теплее. Она любила, когда он смеялся. Не усмехался, не улыбался уголком губ, а именно смеялся. Тогда в нём исчезала часть тяжести, и она видела не только мужчину с прошлым, но и живого человека, которому ещё можно дарить радость.

После ужина они остались на кухне.

Чай остыл, но никто не торопился. Дмитрий держал кружку обеими руками. Ксюша смотрела на его пальцы. Сильные, но аккуратные. Руки человека, который мог держать гитару, железо, старую рукопись, её ладонь — и каждый раз делал это по-разному.

— О чём ты сегодня писал? — спросила она.

— Пока не знаю.

— Как это?

— Иногда я понимаю позже.

— Но настроение какое?

Он задумался.

— Тёплое. Странно тёплое. Как будто тяжёлая песня, но не про боль.

— А про что?

Дмитрий посмотрел на неё внимательно.

— Возможно, про то, что меня кто-то держит на земле.

Ксюша опустила глаза.

— Я?

— Ты.

Она молчала.

Ей хотелось сказать что-то в ответ, но слова почему-то не подходили. Любовь иногда становится такой плотной, что любые фразы кажутся тонкими и бумажными.

Она встала, подошла к нему и обняла за плечи.

Дмитрий положил руки ей на талию.

Так они простояли несколько минут.

Без музыки.

Без разговоров.

Без объяснений.

Просто кухня, вечер, остывший чай, свет над столом и два человека, которые продолжают учиться быть друг для друга не только страстью, но и покоем.

Позже, когда Дмитрий вернулся к ноутбуку, Ксюша не пошла сразу спать.

Она села рядом и открыла блокнот.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Пишу.

— Что?

— Не знаю пока.

Он посмотрел на неё с интересом.

— Вот как оно у тебя начинается?

— А у тебя как будто по-другому.

— У меня сложнее.

— Конечно.

Она взяла ручку и несколько секунд просто смотрела на пустую страницу.

Ей было непривычно.

Дмитрий писал постоянно — стихи, заметки, структуры, музыкальные образы, странные фразы, которые потом становились песнями. Для него бумага была рабочим пространством. Для Ксюши — скорее местом, где нужно быть честной, а честность иногда страшнее сцены.

Она написала первое слово:

“Димка”.

Посмотрела.

Слово оказалось очень живым.

Не “Дмитрий”.

Не “Nexxe”.

Не “мой мужчина”.

Не “любимый” даже.

Димка.

И сразу вокруг него возникло всё.

Его глаза.

Его голос утром.

Его усталые плечи.

Его привычка слишком долго искать правильные слова.

Его руки, которые становились удивительно нежными, когда касались её лица.

Его серьёзность, которую хотелось иногда растормошить.

Его боль, которую он не всегда признавал.

Его свет, который он почему-то видел в ней, не замечая, что сам тоже светит.

Ксюша начала писать.

Сначала медленно.

“В моей душе ты, Димочка, как песня…”