Там, где музыка становится светом

Будто ждёт, что счастье может внезапно оказаться ловушкой.

Она не всегда понимала, как с этим быть.

Ей хотелось простого.

Не примитивного — нет. Простого в самом чистом смысле.

Чтобы он верил, когда она говорит: “я рядом”.

Чтобы не искал в её молчании угрозу.

Чтобы не сравнивал настоящее с тем, что когда-то причинило ему боль.

Чтобы иногда просто радовался ей без внутренней готовности защищаться.

Но любовь не приходит в пустые дома.

Каждый приносит в неё свои вещи.

Дмитрий принёс опыт.

Ксюша — огонь.

Он — осторожность.

Она — живое желание быть любимой без оглядки.

Он — умение терпеть.

Она — потребность чувствовать ответ сразу, всем сердцем.

Он — глубину.

Она — свет.

И всё это должно было научиться жить в одном пространстве.

Однажды они пошли в магазин за чем-то совершенно обычным. Хлеб, чай, может быть, фрукты — Дмитрий потом даже не вспомнил. День был серым, но не тяжёлым. Из тех дней, когда город кажется немного уставшим, но не злым. Ксюша шла рядом, что-то рассказывала, смеялась, потом внезапно замолчала у витрины с детскими вещами.

Дмитрий заметил не сразу.

Он сделал ещё пару шагов, потом обернулся.

Ксюша стояла у стекла и смотрела внутрь.

На маленькие куртки. Мягкие шапки. Крошечные ботинки, которые казались почти игрушечными.

В её лице не было грусти. Скорее что-то задумчивое, тихое, очень женское — такое, перед чем Дмитрий всегда чувствовал себя немного неуклюжим. Не потому что не понимал. А потому что понимал слишком многое и не знал, как правильно касаться таких тем.

Он подошёл.

— Что? — спросил он мягко.

Ксюша не сразу ответила.

— Ничего. Просто красиво.

Он посмотрел на витрину.

— Да.

Она усмехнулась.

— Ты сказал “да” таким голосом, будто это отчёт по работе.

Дмитрий улыбнулся краем губ.

— Я стараюсь.

— Отчётно?

— Аккуратно.

Ксюша повернулась к нему.

— Вот в этом ты весь.

— В чём?

— Аккуратно.

Он молчал.

Она снова посмотрела на витрину.

— Иногда мне хочется, чтобы ты был не аккуратным, Дим.

Слова были сказаны тихо. Без упрёка. Но в них что-то дрогнуло.

Дмитрий почувствовал это сразу.

— А каким?

Ксюша пожала плечами.

— Не знаю. Не правильным. Не собранным. Не таким, будто всё нужно выдержать.

Он хотел ответить быстро, но остановился.

Раньше он бы, возможно, объяснил. Сказал бы, что собранность — это не холодность, а способ не разрушиться. Что аккуратность — форма заботы. Что он не хочет давить. Что у него есть причины.

Но теперь он уже знал: не каждый вопрос требует защиты.

Иногда человек говорит не против тебя.

Он говорит к тебе.

— Я не всегда умею иначе, — сказал он.

Ксюша кивнула.

— Знаю.

Они вышли из магазина позже, с пакетом, в котором действительно был хлеб, чай и какие-то мелочи, купленные почти механически. Дождь начался внезапно — мелкий, частый, будто небо решило не лить воду, а просеивать её через город.

Дмитрий раскрыл зонт.

Ксюша шагнула ближе.

Под одним зонтом они всегда оказывались почти вплотную. Её плечо касалось его руки. Рыжие волосы выбивались из-под капюшона. На ресницах собирались маленькие капли.

— Ты замёрзла? — спросил он.

— Нет.

— Точно?

— Дим.

— Что?

— Просто иди рядом.

Он замолчал.

И пошёл рядом.

Иногда любовь учится именно так: не через большие обещания, а через маленькое послушание сердцу другого. Не проверить, не уточнить, не решить, не защитить, а просто идти рядом.

Они дошли до дома почти молча.

Ксюша сняла мокрую куртку, повесила её не с первого раза, потому что рукав зацепился за крючок. Дмитрий хотел помочь, но она справилась сама. Потом прошла на кухню, включила свет, достала кружки.

Он смотрел на неё и вдруг почувствовал, как внутри поднимается странная, тяжёлая нежность.

Не восторг.

Не страсть.

Не тревога.

Именно нежность — густая, почти болезненная.

Ему захотелось подойти, обнять её сзади, уткнуться лицом в её волосы и сказать что-то простое. Что-то совсем не философское. Не глубокое. Не выстраданное.

Например: “ты моя”.

Но он не сказал.

Слишком долго внутри него жила осторожность к словам, которые могут быть неправильно поняты. “Моя” — для одних нежность, для других клетка. Дмитрий боялся любой клетки. Боялся стать для неё тем, от чего когда-то сам хотел бы убежать.

Ксюша поставила чайник и вдруг обернулась.

— Ты опять думаешь слишком громко.

Он удивлённо поднял глаза.

— Слышно?

— Очень.

— И о чём?

— О том, как правильно меня любить.

Дмитрий застыл.

Она сказала это без улыбки.

И попала так точно, что ему стало нечем прикрыться.

— Возможно, — ответил он.

Ксюша подошла ближе. Медленно, не торопясь. Остановилась перед ним.

— А может, не надо правильно?

Он смотрел на неё.

— А как надо?

Она подняла руку и коснулась его груди кончиками пальцев.

— Честно.

Это слово осталось между ними.

Не громкое.

Не украшенное.

Очень простое.

Честно.

Дмитрий накрыл её ладонь своей.

— Честно я иногда боюсь.

Ксюша не отвела взгляда.

— Чего?

Он вдохнул.

Вот оно. То место, где можно было отшутиться. Перевести разговор. Сказать “ничего”. Обнять, поцеловать, уйти в бытовое. Сделать вид, что внутри нет тёмной комнаты, которую он сам редко открывает.

Но она просила честно.

А он хотел учиться.

— Боюсь, что мой опыт будет между нами. Что я буду видеть не тебя, а то, что уже случалось. Что ты однажды устанешь от моей сложности. Что я не успею дать тебе всего, чего ты заслуживаешь. Что разница между нами однажды станет не цифрой, а стеной.

Ксюша слушала спокойно.

Только пальцы на его груди чуть дрогнули.

— А ещё? — спросила она.

Он почти улыбнулся.

— Этого мало?

— Ты не всё сказал.

Он опустил взгляд.

Она знала.

Каким-то образом всегда знала, когда он оставляет главное в тени.

— Боюсь потерять тебя, — сказал он тише.

Ксюша молчала.

— Не потому что ты уйдёшь завтра, — продолжил Дмитрий. — А потому что я слишком хорошо знаю: люди могут быть рядом и всё равно теряться. В молчании. В обиде. В усталости. В недосказанности. Я боюсь однажды не услышать тебя там, где должен был услышать.

Ксюша смотрела на него долго.

Потом вдруг обняла.

Не осторожно. Не символически. А всем телом, крепко, будто хотела не просто прижаться, а удержать его здесь, в этой кухне, в этом свете, в этом настоящем, где он наконец сказал правду.

Дмитрий замер на секунду, потом обнял её в ответ.

И вся его аккуратность на мгновение исчезла.

Он прижал её к себе так, как давно хотел. Без расчёта силы. Без внутреннего наблюдателя. Без страха показаться слишком нуждающимся.

Ксюша закрыла глаза.

— Вот так, — прошептала она.

— Что?

— Вот так и люби.

Он не ответил.

Потому что ответом стали его руки.

В тот вечер чайник вскипел и долго щёлкал на кухне, забытый ими обоими. За окном дождь шёл всё плотнее. Свет отражался в стекле, делая комнату похожей на маленький остров посреди мокрого города.

Они сидели на полу у дивана. Ксюша завернулась в плед, Дмитрий сидел рядом, прислонившись спиной к стене. Между ними стояли кружки с чаем, к которым никто почти не притрагивался.

Разговор стал тише.

После признаний люди часто говорят мягче, потому что уже нельзя притворяться полностью защищёнными.

— Ты знаешь, — сказала Ксюша, глядя на свои пальцы, — я иногда тоже боюсь возраста.

Дмитрий повернул голову.

— Твоего или моего?

— Нашего.

Он усмехнулся едва заметно.

— У нас один на двоих?

— Не шути.

— Прости.

Она подтянула плед выше.

— Просто иногда я думаю… ты уже столько всего прожил. Индия, тексты, семья, болезни, музыка, спорт, какие-то вещи, о которых ты даже не рассказываешь. А я рядом с этим иногда чувствую себя…

Она замолчала.

— Как? — спросил он.

— Маленькой, наверное.

Слово вышло тихим, почти стыдным.

Дмитрий сразу повернулся к ней всем телом.

— Ксюша.

— Что?

— Ты не маленькая.

— Для тебя?

— Для меня ты огромная.

Она посмотрела на него недоверчиво.

— В каком смысле?

Он задумался.

В его внутреннем мире это было очевидно. Но как сказать нормально? Как объяснить, что человек может быть невысоким, хрупким на вид, рыжим, с веснушками, сидеть в пледе на полу, и при этом занимать в тебе место больше, чем города, храмы, рукописи, годы и все прошлые жизни?

— Ты просто не понимаешь, сколько места во мне занимаешь, — сказал он наконец.

Ксюша опустила глаза.

— Красиво сказал.

— Я не красиво. Я точно.

Она усмехнулась.

— У тебя всё через точность.

— Не всё.

— А что не через точность?

Он посмотрел на неё.

— Ты.

Ксюша замолчала.

И в этом молчании уже не было тревоги.

Дмитрий продолжил:

— Да, я старше. Да, у меня больше прошлого. Не лучше, не ценнее — просто больше. Но это не делает тебя меньше. Иногда наоборот. Рядом с тобой многое из моего прошлого становится не таким тяжёлым.

— Почему?

— Потому что у него появляется продолжение.

Ксюша долго смотрела на него.

Эта фраза легла в неё глубоко.

Продолжение.

Не отмена. Не стирание. Не “забудь всё, что было”. А именно продолжение. В этом было что-то взрослое и честное. Прошлое нельзя вырезать из человека, как испорченную страницу. Но можно написать дальше так, чтобы предыдущие главы перестали быть приговором.

Она подвинулась ближе и положила голову ему на плечо.

— Я не хочу быть твоим спасением, — сказала она.

Дмитрий коснулся губами её волос.

— И не надо.

— А кем?

— Собой.

— Просто?

— Это самое сложное.

Ксюша тихо засмеялась.

— Опять ты.

— Что?

— Даже простое сделал сложным.

— Я стараюсь.

— Вижу.

Они замолчали.

Дождь за окном стал мягче. Где-то в трубах шумела вода. В комнате пахло чаем, мокрой одеждой и чем-то домашним, что невозможно назвать одним словом.

Дмитрий вдруг вспомнил Индию.

Не яркую туристическую, не открытки с храмами и закатами, а другую: узкие помещения, пыль, тёмные углы, старые рукописи, над которыми они сидели часами; буквы, выцветшие от времени; жаркий воздух; ощущение, что касаешься не бумаги, а чьего-то дыхания, дошедшего через века.

Он вспомнил, как однажды один старый человек сказал ему: “Не все тексты нужно понимать. Некоторые нужно хранить, пока они сами не откроются”.

Тогда Дмитрий подумал, что речь о рукописях.

Теперь он понимал: это можно сказать и о любви.

Ксюшу не нужно было покорять пониманием.

Не нужно было расшифровывать до конца.

Не нужно было делать удобной.

Её нужно было хранить.

Не как вещь.

Как огонь.

Как доверие.

Как живое присутствие в своей жизни.

И тогда она открывалась сама.

На следующий день Дмитрий пошёл на тренировку.

Тело отзывалось тяжело. Были дни, когда спорт давался легко, почти радостно. А были такие, когда каждое движение напоминало: сила — это не постоянное состояние, а договор с болью, который приходится продлевать снова и снова.

Он занимался молча.

Железо холодило ладони. Воздух пах резиной, металлом и усталостью. В зале кто-то громко разговаривал, кто-то смеялся, кто-то снимал себя на телефон. Дмитрий почти ничего этого не замечал.

Он думал о вчерашнем разговоре.

О Ксюше в пледе.

О её слове “маленькой”.

О своём страхе потерять.

О том, что любовь требует не только силы, но и гибкости.

Сила без нежности становится давлением.

Эта мысль пришла к нему между подходами.

Он сел на скамью, опустил голову, чувствуя, как сердце бьётся тяжело и ровно.

Сила без нежности становится давлением.

Он повторил фразу про себя.

В ней была песня.

Пока не мелодия. Пока только строка. Но строка уже имела вес. Тёмно-красный, плотный, с металлическим привкусом и тонкой золотой линией внутри. Дмитрий почти видел, как она ложится на рифф, медленный, тяжёлый, но не злой.

Потом он подумал о Ксюше.

И внутри этой тяжести появился свет.

Так происходило всё чаще: любая его тьма, если в неё входила Ксюша, переставала быть окончательной.

Не исчезала.

Не становилась сахарной.

Просто в ней появлялся выход.

После тренировки он написал ей:

“Я понял одну вещь.”

Ответ пришёл почти сразу:

“Какую?”

Он набрал:

“Я иногда путаю силу с умением всё выдержать. А рядом с тобой нужно не только выдерживать. Нужно быть живым.”

Ксюша долго не отвечала.

Потом прислала:

“Вот это я люблю.”

Он улыбнулся.

“Что именно?”

“Когда ты живой.”

Дмитрий смотрел на экран и чувствовал, как в груди становится теплее.

Не от фразы даже. От того, что она видела в нём не только сильного мужчину, не только старшего, не только сложного человека с прошлым. Она хотела его живого.

Уставшего.

Растерянного.

Нежного.

Иногда неправильного.

Не всегда знающего ответ.

Для него это было новым видом принятия.

Вечером он вернулся домой с цветами.

Не роскошными. Не вычурными. Просто букет, который увидел и почему-то сразу понял: ей подойдёт. Тёплые оттенки, немного дикости, ничего слишком прилизанного.

Ксюша открыла дверь и сначала посмотрела на цветы, потом на него.

— Это мне?

— Нет, соседу.

Она прищурилась.

— Очень смешно.

— Я старался быть живым.

Она рассмеялась.

И этот смех снова сделал комнату светлее.

Дмитрий протянул букет.

Ксюша взяла его осторожно, поднесла к лицу, вдохнула запах.

— Красивые.

— Похожи на тебя.

— Я похожа на букет?

— На огонь, который почему-то вырос из земли.

Она посмотрела на него с улыбкой.

— Вот сейчас красиво.

— А я говорил точно.

— Иногда точность у тебя красивая.

Он шагнул ближе.

— Иногда?

— Не наглей.

Он наклонился и поцеловал её в лоб.

Ксюша закрыла глаза на секунду.

Этот жест был для неё особенным. В нём не было страсти, не было требования, не было спешки. Только забота. Тёплая, тихая, почти домашняя.

Она подумала, что, возможно, именно так выглядит счастье — не как постоянный праздник, а как человек у двери с цветами после тяжёлого разговора. Как смех после страха. Как возможность говорить о сложном и не разрушаться.

Они поставили цветы в вазу.

Дмитрий долго поправлял стебли, будто собирал композицию. Ксюша наблюдала.

— Ты даже цветы ставишь как рукопись восстанавливаешь.

— У каждого свой талант.

— Ты невозможный.

— Но твой?

Ксюша посмотрела на него.

— Мой.

Слово было коротким.

Но Дмитрий почувствовал его всем телом.

Не как собственность.

Не как привязь.

Не как клетку.

Как дом.

Той ночью он долго не мог уснуть.

Ксюша спала рядом, отвернувшись, но её рука лежала близко к его руке. Дмитрий смотрел в темноту и слушал, как она дышит.

Пятнадцать лет.

Он снова подумал об этой разнице.

Раньше она казалась ему чем-то, что нужно учитывать, преодолевать, объяснять, обходить осторожно.

Теперь он увидел иначе.

Пятнадцать лет — это не только пропасть.

Это ещё и мост, если двое строят его с двух сторон.

Его прошлое могло стать для неё тяжестью.

А могло стать опорой.

Её молодость могла стать для него страхом.

А могла стать светом, который возвращает живость.

Их различия могли ломать.

А могли учить.

Всё зависело не от цифры.

А от того, будут ли они продолжать идти друг к другу.

Дмитрий повернул голову и посмотрел на Ксюшу. В темноте её рыжие волосы казались тёмными, но он знал, какой огонь спрятан в них при свете.

Он осторожно коснулся её пальцев.

Ксюша не проснулась, но во сне чуть подвинула руку ближе.

И этого маленького движения хватило, чтобы ночь стала мягче.

Дмитрий закрыл глаза.

Где-то внутри начала звучать новая мелодия.

Медленная. Тёплая. С низким пульсом баса, похожим на сердце. С акустической гитарой, которая перебирала не струны, а воспоминания. С женским голосом вдали — не словами, а светом.

Он увидел эту музыку в пространстве.

Две линии.

Одна — тёмно-синяя, глубокая, тяжёлая, с серебряными трещинами.

Другая — медно-золотая, живая, тёплая, иногда вспыхивающая алым.

Сначала они шли отдельно.

Потом пересеклись.

Не слились полностью. Нет. Каждая сохранила свой цвет. Но в месте пересечения возник новый оттенок — такой, какого не было ни у него, ни у неё по отдельности.

Дмитрий понял: это они.

Не одинаковые.

Не удобные.

Не простые.

Но вместе.

И, может быть, именно поэтому настоящие.

Глава 6. Музыка, в которой она жила

Дмитрий не сразу понял, что Ксюша изменила не только его жизнь.

Она изменила его музыку.

До неё песни приходили к нему по-разному.

Иногда — тяжело, как болезнь.

Иногда — резко, как удар.

Иногда — ночью, когда тело уже требовало сна, а сознание вдруг открывало внутри себя дверь, за которой стоял звук.

Бывало, он просыпался в три или четыре утра с ощущением, что где-то рядом только что прозвучала мелодия. Не в комнате, не из телефона, не из окна — внутри. И если не успеть записать, она уйдёт. Не исчезнет совсем, а спрячется так глубоко, что потом останется только мучительное чувство потери: словно кто-то сказал тебе важную фразу на неизвестном языке, а ты не успел запомнить ни одного слова.

Он вставал.

Иногда почти вслепую.

Иногда с больной головой.

Иногда с тяжёлым телом, которое сопротивлялось каждому движению.

Находил телефон, лист бумаги, ноутбук — что угодно. Записывал строчку, ритм, цвет, образ. Не всегда ноты. Ноты были только частью. Иногда важнее было поймать форму.

“Низкий чёрный круг под голосом.”

“Синий свет сверху, как после грозы.”

“Гитара — ржавое железо, но внутри тёплая линия.”

“Женский голос далеко, как пламя за стеклом.”

“Бас должен не звучать, а давить на грудь.”

Если кто-то другой увидел бы такие записи, решил бы, наверное, что это не музыка, а бред уставшего человека.

Но для Дмитрия это был рабочий язык.

Он не просто слышал.

Он видел.

Иногда песня раскрывалась перед ним как помещение.

Куплет мог быть узким коридором с влажными стенами.

Припев — высоким залом, где звук поднимался вверх, как дым.

Бридж — мостом через тёмную воду.

Аутро — дверью, которая медленно закрывается, оставляя за собой только низкий гул.

Бывали песни, которые имели вкус.

Горечь недосказанности.

Металл злости.

Сладковатое тепло воспоминания.

Сухую пыль старой обиды.

Холод дождя на языке.

Он давно перестал удивляться.

Синестезия была не талантом и не украшением. Скорее способом существовать. Иногда — даром. Иногда — наказанием. Потому что мир редко спрашивал, хочет ли он видеть больше, чем остальные.

Он видел.

И не всегда это было красиво.

Некоторые звуки имели форму боли.

Некоторые голоса оставляли после себя грязный след.

Некоторые мелодии казались фальшивыми не потому, что в них были неправильные ноты, а потому что цвет не совпадал с намерением.

Дмитрий чувствовал ложь в музыке почти физически.

Именно поэтому он не мог писать наполовину.

Если песня рождалась из боли, боль должна была быть настоящей.

Если из любви — любовь не должна была притворяться лёгкой.

Если из злости — злость должна была иметь причину, а не быть позой.

Он не умел делать просто “трек”.

Он делал пространство, в которое сам входил.

А потом появилась Ксюша.

И пространство изменилось.

Сначала незаметно.

Он писал что-то тёмное — привычное, глубокое, с тяжёлым низом, с давлением, с тем самым внутренним мраком, в котором ему было знакомо ходить. Гитара ложилась плотно. Бас уходил вниз. Электронный шум собирался по краям, как городская ночь за окнами.

И вдруг где-то внутри этого мрака появлялся тёплый отблеск.

Непрошеный.

Он убирал его — звук становился мёртвым.

Возвращал — песня начинала дышать.

Дмитрий сидел перед экраном, хмурился, слушал по кругу один и тот же фрагмент и понимал: это она.

Не в смысле “песня про неё”.

Не обязательно.

Она стала частотой, которая проникала даже туда, где он не планировал света.

До Ксюши его музыка часто была похожа на человека, стоящего в тёмной комнате и говорящего с пустотой. После неё в этой комнате появилось окно.

Не всегда открытое.

Не всегда большое.

Иногда просто узкая светлая полоска под занавеской.

Но окно было.

Однажды вечером он работал над черновиком, который начинался с тяжёлого риффа. Медленного, плотного, почти злого. В нём было что-то от долгой дороги по мокрому городу, когда фонари отражаются в асфальте, а внутри нет ни сил, ни желания объяснять миру, почему ты ещё идёшь.

Ксюша сидела неподалёку, завернувшись в плед, и листала что-то в телефоне. На самом деле она давно уже не читала. Просто делала вид, что занята, чтобы не мешать ему.

Дмитрий это видел.

Он вообще многое в ней видел, даже когда смотрел в экран.

— Слушаешь? — спросил он.

Ксюша подняла глаза.

— Конечно.

— И молчишь?

— Ты же работаешь.

— Мне важно.

Она отложила телефон.

— Тогда включи сначала.

Он включил.

Комната наполнилась низким гитарным звуком. Не громко — он давно научился слушать черновики на умеренной громкости, чтобы не обманывать себя давлением. Но даже тихо рифф имел вес. За ним шёл 808-бас, глубокий и медленный, как пульс огромного зверя. Поверх — едва заметный синтезатор, холодный, почти прозрачный.

Ксюша слушала серьёзно.

Дмитрий смотрел не на экран, а на её лицо.

Она умела слушать не технически. Не как музыкант, который сразу ищет ошибки, частоты, структуру. Она слушала состоянием. И иногда замечала то, что сам Дмитрий пропускал, потому что был слишком близко к материалу.

Фрагмент закончился.

— Ну? — спросил он.

Ксюша помолчала.

— Тяжёлый.

— Это плохо?

— Нет. Просто он как будто идёт один.

Дмитрий нахмурился.

— Кто?

— Человек в песне.

Он откинулся на спинку стула.

— Один?

— Да. Будто он идёт по городу, и ему никто не отвечает.

Дмитрий медленно повернулся к экрану.

Она попала.

Именно это он чувствовал, но не формулировал. Рифф был сильный, звук плотный, атмосфера правильная, но внутри действительно была пустота одиночного движения.

— А чего не хватает? — спросил он.

Ксюша задумалась.

— Не знаю. Не радости. Не надо радости. Но будто где-то должен быть свет. Не чтобы всё стало хорошо, а чтобы он знал, куда идти.

Дмитрий молчал.

Ксюша чуть смутилась.

— Я, может, глупость говорю.

— Нет, — сказал он тихо. — Не глупость.

Он взял гитару.

Не электрическую — акустическую. Она стояла рядом, как всегда, потому что Дмитрий не любил далеко убирать инструменты. Музыка иногда приходила внезапно, а пока идёшь за гитарой в другую комнату, можно потерять самое важное.

Он попробовал несколько нот.

Мягко.

Осторожно.

Слишком красиво — убрал.

Потом ещё.

Одна нота легла поверх тяжёлого риффа странно, почти неправильно. Но не разрушила его. Наоборот — открыла в нём глубину.

Дмитрий повторил.

Ксюша подняла глаза.

— Вот.

Он замер.

— Это?

— Да.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Потому что теперь он не совсем один.

Дмитрий смотрел на струны.

Иногда её простые слова делали с музыкой то, что не делали часы технической работы.

Теперь он не совсем один.

Он записал акустическую линию. Потом добавил тонкий синтезаторный слой, почти незаметный, но тёплый. Внутри тяжёлой песни появилась медно-золотая нить. Не главная, не навязчивая, но без неё всё снова становилось пустым.

Ксюша сидела тихо.

Дмитрий включил фрагмент заново.

Теперь музыка шла иначе.

Тот же рифф.

Тот же бас.

Та же ночь.

Но где-то далеко, за мокрым стеклом, горел свет.

— Это ты, — сказал Дмитрий.

Ксюша посмотрела на него.

— Что я?

— Вот эта линия.

Она улыбнулась чуть растерянно.

— Я так странно звучала?

— Ты не звучала. Ты светилась.