СОРОК ДНЕЙ АЛЬПИЙСКОЙ ВЕСНЫ

Я наклонился к ней и поцеловал в уголок губ. Она не рассердилась, она повернула голову и ответила мне сладкими живыми губками и язычком. Мы застыли в бесстыдном поцелуе в переполненном зале, я даже зажал рукой её грудь, обтянутую кофточкой, а на экране разворачивалась будоражащая воображение драма порочной привязанности взрослого мужчины к девочке-подростку.

Затарившись в магазине всем необходимым, не забыв прихватить пару баночек красной икры и четыре бутылки брюта — её диетический рацион на пару дней, мы в лирическом настроении вернулись домой. Она быстро накрыла ужин, и мы расположились в креслах у журнального столика. В маленьком стеклянном подсвечнике горела свеча, опять поднимались пузырьки в бокалах, искрясь в мягком свете торшера, опять она сидела на кресле как кошечка, уютно подобрав под себя ноги в обтягивающих лосинах и тонких белых носочках. Я не уставал любоваться ею. Мне было хорошо и по-домашнему тепло. Я чувствовал себя на своём, на правильном месте.

Я посмотрел сквозь бокал на огонёк свечи и спросил: «Как тебе фильм? Ты читала книгу? Тебе нравится Набоков?» Она поднесла свой бокал к губам и неопределённо пожала плечами. На какой из этих вопросов я получил такой ответ, не знаю. Думаю, скорее всего, на последние два. «Принято считать, что главный герой, Гумберт, просто извращенец, своего рода педофил», — я тоже немного отпил из бокала. «А что, по-твоему, это нормально, когда взрослый мужик домогается девочки-школьницы, — отреагировала она. — Даже женится на её матери, чтобы только быть поближе к девочке, иметь возможность следить и подглядывать за ней? Конечно, извращенец. Больной какой-то!»

«Послушай, это очень поверхностный, хотя и распространённый взгляд, — я был доволен, что она попалась на мою наживку. — Набоков хотел показать, что в каждом взрослом мужчине в глубинах подсознания живёт подросток, который не реализовал свои детские фантазии, связанные со своей первой ранней, школьной любовью. И иногда этот подросток даёт о себе знать, заставляя мужчину бессознательно испытывать то нереализованное влечение к молоденьким девочкам, ещё не до конца оформившимся как физически, так и ментально. Это происходит под влиянием скрытых в бессознательном образов привлекавших его тогда сверстниц. Наивных, глупеньких и романтичных, начитавшихся записей из альбомов своих подружек, типа: «Умри, но не отдавай поцелуя без любви».

Она засмеялась: «Ну, её-то, Лолиту, никак не назовёшь романтичной и наивной!» «Да, конечно, но дело не в ней, я говорю об образе, который носит в себе мужчина, — продолжал я. — Этот образ, как и любой идеализированный образ, очень далёк от реального персонажа, вызвавшего безответную подростковую любовь». Я посмотрел на её задумчиво склонённую головку, на отблески огонька свечи в глазах, и в этом неверном, приглушённом свете, размывшем и сгладившем чуть покачивающимися тенями все черты её лица, она казалась мне сейчас очень молодой, совсем юной, почти такой, какой была в те наши беспечные школьные годы, пронизанные бьющим через край ощущением всеобъемлющей любви и безбрежных сияющих надежд на бесконечную счастливую жизнь впереди.

«А ведь знаешь, — снова заговорил я, — я влюбился в тебя ещё тогда, в девятом классе, когда ты была, может быть, чуть старше этой Лолиты. И тот далёкий образ также дорог мне, как и ты сегодняшняя, реальная, сидящая вот тут, рядом, только руку протяни — и можно коснуться тебя, моей мечты. Но разве мечты можно коснуться?» Горячая волна удивительной ностальгической нежности вдруг охватила меня, на секунду мне вновь показалось, что мы вернулись на двадцать пять лет назад, я поставил бокал на столик, сполз из кресла на пол и спрятал лицо в её тёплых коленях, скрывая выкатившиеся из глаз слёзы.

Она сначала замерла от неожиданности, а потом со свойственной женщинам тонкой проницательностью во всём, что касается настроений и эмоций, тоже отставила свой бокал и, положив руки мне на голову, стала ласково поглаживать мой затылок, запуская пальцы в волосы, не то стараясь успокоить, не то просто из желания приголубить. Мне казалось, я могу бесконечно так стоять на коленях перед ней, моей любимой маленькой девочкой, уткнувшись в её бедро, погрузившись в её тепло, её запах, и ничего больше, и ничего лучше мне не надо. И, возможно, уже и не будет.

Когда я вышел из ванны, она лежала в постели, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на меня широко открытыми глазами так, что меня обдало жаром и горло сжал спазм, от которого я не смог бы выговорить ни слова. Но я и не собирался ничего говорить. Я молча скользнул к ней под одеяло, провел ладонью по её гладкой шёлковой щеке и, прижавшись к её упругой груди, нежно охватил своими губами её губы. И растворился в нежности и заполнившем всё внутри горячем желании. Она почувствовала моё настроение и приникла ко мне всем своим тёплым нагим телом в ответной трепетной нежности. Мне казалось, что я чувствую лёгкую дрожь, пробегающую по её спине и бёдрам, и гулкие удары сердца. Или это было моё сердце?

Я ласкал её нежную грудь, потом спускал руку ниже, поглаживал её бок, бедро, круглую попку, потом снова неторопливо и прочувствованно поднимался тем же путём вверх к груди, зажимал и теребил затвердевший сосок, не отрываясь от её раскрытых подвижных влажных губ и сладкого языка. Всё происходило неторопливо, плавно и сдержанно, несмотря на сжигавший нас огонь, разливавшийся в груди, в животе и ниже. Мы поджаривались в этом огне, мы изнемогали от желания, но не торопились, наслаждаясь ласками и тесным соединением наших тел. Казалось, каждая клеточка, каждый сантиметр кожи участвуют в этом чувственном наслаждении близостью, этом плотном соприкосновении.

Я пропустил руку между её горячих бёдер и почувствовал, что она просто исходит соком, она давно готова, она ждет, но она меня не торопит, получая, как и я, удовольствие от предвкушения сладостного момента встречи самых чувствительных мест. И я медленно развел в стороны её бёдра, приподнялся и, оказавшись между ними, медленно вдвинул внутрь её горячих, ждущих глубин свой крепкий «исследовательский зонд». Она застонала, выгнула спину и закрыла глаза. Я тоже застонал от наслаждения и начал движение – неторопливо, но уверенно и размеренно, на всю длину того, чем скромно одарила меня природа. Она стала подавать мне навстречу низ живота, но я не торопился. Я плавился в этом тягучем, как горячий мёд, наслаждении, стараясь прочувствовать всем своим телом все эти яркие, острые ощущения.

Я старался растянуть это слияние, это глубинное и полное познание, чтобы выпить тебя, моя любовь, моя мечта, по капельке, всю, до самого донышка, капельку за капелькой, смакуя каждую капельку, каждую секундочку, каждое твоё, даже самое мимолётное движение, каждый вздох, каждый стон. Утонуть в тебе, раствориться в твоём тепле, в твоём любимом, родном аромате. Не знаю, сколько это длилось, может, полчаса, может, час, может, вечность, но мне и вечности было бы мало. Время остановилось и замкнуло свой прозрачный недвижимый свод над нами.

Она не выдержала первой и, крепко обхватив мою спину, задрала свои ноги как могла выше. Пришлось ей помочь и подхватить, как обычно, под коленки. Я почувствовал, как её ноготки вонзаются мне в спину, и через секунду ночную тишину дома сотряс её крик. Этот крик подхлестнул мою долго сдерживаемую страсть, и я тут же пришел к финишу и тоже весьма громко. Я отпустил её колени и опустился на её горячую грудь. Я не мог оторваться от неё, мне хотелось совсем, совершенно, абсолютно слиться с нею, проникнуть под кожу, растворить в ней всё, что у меня ещё не растворилось, стать с ней буквально одним целым. Но, увы, наша кожа, так славно устроенная для ощущений, для удовольствия от мельчайших прикосновений, одновременно служит и барьером, границей, за которую выйти нам не дано.