СОРОК ДНЕЙ АЛЬПИЙСКОЙ ВЕСНЫ

Помимо всего, мне хотелось во всей полноте и яркости запомнить свои ощущения в эти дни, проведённые с нею, ибо разлука была неизбежна, часы были заведены и шли, неотвратимо приближая момент прощания. Это мы оба отчётливо понимали. Впрочем, насколько это волновало её, я не знаю. Мы никогда не говорили об этом, как и о будущем вообще. Думаю, мы оба понимали, что у нас нет общего будущего.

Однажды, уже позже, я всё-таки заикнулся о том, что было бы хорошо, если бы она осталась здесь, в Москве. Я, конечно, заранее знал, каков будет ответ, но я не мог, не имел права хотя бы не попробовать. Я потом никогда бы не простил себе этого. Да, результат был предсказуем. Но этот день от сегодняшнего отделял ещё целый огромный океан волшебных переживаний и радостного взаимного познавания.

Вплывшая в комнату из-за тёмных холодных окон ночь принесла нам тепло взаимной нежности и тесное слияние в полудремотных объятьях двух тел, расслабленных после всех дневных трудов и сладких чувственных ласк.

День пятый (14 апреля, вторник)

С утра мы занялись разборкой привезённого картона, разрезанием коробок, превращением их в большие листы и доработкой плана предстоящих работ. И по развёрнутому ею плану получалось, что нам предстоит разобрать и упаковать в картон всю корпусную мебель, стоявшую в комнате, всю мягкую мебель, музыкальный центр, телевизор, осветительные приборы, прихожую, кое-что из кухонного оборудования, а также подготовить к перевозке холодильник и стиральную машину. Но их позже, разумеется. В самом конце. Мягко говоря, всё, всю обстановку. Но прежде всего – итальянскую коллекцию, установленную в комнате. И последним, что предстояло разобрать, был, конечно, диван, на котором мы спали и проводили свои лучшие часы.

Начали мы с того, что расчистили и освободили место в комнате для складирования упакованных деталей шкафов, буфета-серванта, комодов и прочего. Когда необходимые подготовительные работы были завершены, мы приступили к разборке самого громоздкого элемента мебели – трехстворчатого гардероба.

К счастью, она предусмотрительно запаслась довольно мощным полупрофессиональным инструментом – электрической аккумуляторной отверткой фирмы «Бош». К счастью для меня, потому что, оперируй я обычной отверткой, мои руки были бы вывернуты напрочь уже после первого часа выкручивания бесконечного количества шурупов-саморезов, скреплявших этого гиганта – крепкого и поистине надежного шедевра итальянского «мебельстроя». Настолько крепкого и надежного, что, думаю, в нём можно было бы пересидеть землетрясение и полное разрушение панельного дома и остаться целым и невредимым, если, конечно, закрыть поплотнее дверцы изнутри. Там, внутри, был даже свет. Прямо как в бункере-бомбоубежище.

Именно наличие света и заставило меня призадуматься, прежде чем взять в руки шуруповёрт. «Послушай, — сказал я ей, оглядывая шкаф со всех сторон, — тут ведь есть свет внутри, значит, должно быть подключение к сети. И значит, надо разбираться, как его отключить и где проходит проводка к потолку шкафа». Она на секунду задумалась, потом полезла куда-то вниз за шкаф и, судя по тому, что подсветка погасла, выдернула вилку провода, соединявшего шкаф с розеткой. «Замечательно, — порадовался я, — но есть еще и проводка внутри гардероба к крыше с лампочками. И когда будем снимать крышу…». Она снова задумалась и умчалась в кухню.

Через пару минут вернулась, сияя и неся в руках какие-то бумажки, которые она протянула мне. На титульном листе первой же брошюры на трёх языках: итальянском, немецком и английском было что-то написано. Итальянский у меня в зачаточном состоянии, противный немецкий вообще — ноль, а вот по-английски, слава богу, читать умеем. И я прочитал: «Manual… Инструкция по сборке элементов мебельного гарнитура “Primavera Alpina”». Отлично! Надо же, сохранила инструкцию. Да-а, хозяюшка. Порядок и аккуратность.

Я развернул инструкцию, где были подробные картинки и минимум текста, нашёл страничку с гардеробом и обнаружил там нужную мне схему прокладки электрических проводов и места их соединения. Прекрасно! Теперь можно приступать к разборке. «А ты знаешь, — спросил я хозяйку, с усилием отодвигая махину шкафа от стены, — что “Primavera Alpina” по-итальянски значит «Альпийская Весна»? Так что нам предстоит окунуться в невероятные тайны итальянской, а точнее, альпийской Весны и познать её скрытые от глаз секреты. Внутреннего устройства. А что, весной в Альпах, когда зелёные луга покрываются яркими цветами, на них, надо полагать, выбегают порезвиться разные нимфы и фавны? Тебе доводилось там видеть их игры? А? Нимфа ты наша альпийская!» Она лукаво заулыбалась и взялась за угол шкафа, чтобы помочь мне.

Надо отдать ей должное, она принимала самое живое участие в разборке этого монстра, проявляя чудеса силы и выносливости, которые трудно было ожидать от такого нежного хрупкого создания, сотворённого природой, на мой взгляд, специально для неги и поцелуев. Без её помощи я бы не справился, особенно когда встала задача снять крышу шкафа, массивную и тяжелую, как крышка средневекового каменного саркофага, причем снять её надо было так, чтобы не развалились в разные стороны боковины шкафа, выворачивая штифты и крепёж, и, главное, чтобы эта плита не придавила меня, грохнувшись на мою бедовую головушку, и не разнесла всё вокруг в своём неудержимом падении.

Моя милая помощница вовремя подставляла своё хрупкое плечо, придерживала то, что надо, и тогда, когда это было надо. Она пыхтела и потела наравне со мной, время от времени отрываясь от работы, чтобы сделать пару глотков шампанского или выкурить тонкую ментоловую сигарету. Освежаться напитком, к счастью для меня, некурящего, ей требовалось чаще, чем затягиваться никотиновым дымом. Потом она возвращалась ко мне и к работе, и я сам начинал хмелеть от этой смеси запахов сигарет, шампанского, её разгоряченного тела и остатков парфюма.

Её близость, прикосновения, все эти запахи пробуждали во мне удивительное сочетание настроений: тёплой нежности, нарастающей электризации в предвкушении обладания её дорогим вспотевшим телом и необоримого желания тут же её схватить и завалить на диван. Просто голова шла кругом. Но нет, она мягко, но решительно пресекала мои попытки бросить работу и предаться любви — всё же прежде всего у неё было дело, а «баловство» потом. Всему своё время — по намеченному плану и по составленному ею графику.

Относилась ли она в те моменты к моим поползновениям поддаться искушению действительно как к баловству? Вполне возможно. Расписание важнее. Важнее спонтанных действий и спонтанных чувств. У меня были большие сомнения: способна ли она вообще на спонтанность и на глубокие чувства. Мы до сих пор ни слова не произнесли о любви, это было не нужно, с моей стороны это было очевидно и само собой разумеющимся, а с её...

Вечером она затеяла большую стирку и велела мне снять с себя всё — она заодно постирает и всё моё. Это было разумно и своевременно, я уже пять дней не был дома и не менял одежду. Впрочем, здесь, у неё, я большую часть времени проводил вовсе без одежды, и, скажем, джинсы могли ещё и подождать, но вот бельишко, пожалуй, пора было освежить. Та пара, что я предусмотрительно взял с собой из дома на смену, уже была использована. Она всё собрала, и джинсы тоже, и засунула в стиральную машину с вертикальной загрузкой, которой очень гордилась. Не понимаю, как можно гордиться стиральной машиной, но… Да, женщины, кто вас поймёт? Она вообще любила, чтобы стиральная машинка работала почаще. Поэтому её отключать и готовить к отправке планировалось тоже в последний день.

Итак, дневной план работы был выполнен, мы отдыхали, и во всём доме работала только стиральная машина. Она трудилась, старалась, гудела, крутила там что-то в своей утробе и тряслась время от времени то быстрее, то медленнее. Машина была большая, а ванная комната маленькая, поэтому места для неё там не нашлось, и машинка стояла снаружи в коридоре у самого входа в ванную. Из-за такой установки машины и пришлось отказаться от двери в ванную, заменив её на плотную занавесь из широких разноцветных пластиковых полос. Машина просто не дала бы двери открыться.

В какой-то момент моя милая подошла к машине, откинула крышку прямо во время её работы и доложила туда что-то, что забыла положить сразу. «Это одно из преимуществ этой машины», — с довольным видом гордо заявила она мне, захлопнув крышку своей замечательной трясущейся техники. Она стояла там в одном белье, в этом искреннем сиянии, в этой смешной гордости, похлопывая ладошкой свою замечательную машинку, такая умилительно забавная, что я не выдержал, подошел к ней, обнял, прижал к себе и поймал губами её улыбку.

Она неожиданно охотно стала отвечать на поцелуй, часто задышала и прижалась ко мне. Я тут же почувствовал, как от её живой реакции желание жаркой волной разливается в моём теле, и мой поцелуй из мимолетной ласки превратился в горячую прелюдию. Так как на мне уже ничего не было, всё крутилось в машине, то мне оставалось только стащить с неё голубые трусики и лифчик.

Прелюдия была недолгой и пылкой, и уже через пару минут я взял её подмышки и, приподняв, усадил прямо на гудящую стиральную машину, которая так удачно подошла для нашей затеи: мне не потребовалось ни сгибать колени, ни привставать на цыпочки, всё находилось именно на той высоте, что надо. А если ещё учесть, что машина под её попой время от времени начинала трястись и вибрировать, добавляя дополнительные восхитительные ощущения нам обоим, то станет понятно, что как нам ни хотелось затянуть этот сладчайший процесс, но новизна и острота ощущений довольно быстро вытрясли из нас желанный результат.

Позже, лёжа рядом с ней под одеялом, чувствуя тепло и нежность её кожи, я в очередной раз задумался, как всё-таки замечательно, но незамысловато устроена эта механика получения высшего наслаждения. Простое соприкосновение рецепторов эпителия и движение их друг относительно друга, поднимая степень их раздражения до предела, повышает общее нервное возбуждение и доводит его до высшей точки и дальше, за неё — до катарсиса, взрыва, высвобождения, выплеска чувственной энергии в высшем наслаждении и удовлетворении. А потом рецепторы тупеют и отдыхают.

Но разве этим простым, незамысловатым процессом, этой медовой приманкой природы исчерпывается то мощное чувство, которое бросает нас в объятия друг к другу, рождает ощущение единения, глубокой привязанности, приводящей порой к самопожертвованию, то есть отказа от самого дорогого, что есть у живого существа, – от самой жизни, ради любви и любимого человека? Да, поначалу нас привлекает внешность нашего потенциального партнера. Тонкое, бессознательное восприятие гармонии и того, что мы, мужчины, называем женской красотой – эти восхитительные линии, изгибы, бугорки и впадинки. Эти глаза, черты лица, его выражение, наконец.

Но ведь неспроста так удивительно приспособлены тела мужчин и женщин друг к другу и так потрясающе устроены для того, чтобы получать различные виды удовольствий друг от друга, да и от этого мира вообще. Но не может же быть эта взаимная тяга мужчин и женщин обусловлена только идеально продуманным устройством их тел, только простыми законами природы, озабоченной продолжением рода человеческого на Земле. Неужели влечение к предмету любви, неодолимое желание познать его, оказывается простой физиологией, простой биохимической реакцией нашего тела, элементарным выбросом в кровь соответствующих гормонов, которые рождают неконтролируемое желание и позыв плоти? Ха, и моя не остывающая на протяжении двадцати пяти лет тяга к этому лежащему рядом чуду — тоже всего лишь выброс гормонов?

Гормоны толкают нас, и мы без оглядки отдаемся вихрю страсти, открываемся для новых знакомств, выходим на поиски любви, новых партнеров, новых впечатлений? Биохимия заставляет нас создавать иллюзию уникальности и неповторимости встреченной нами новой возлюбленной и нырять с головой в эту иллюзию? Кружиться в безумном вихре желаний, тонуть в море сладких фантазий, томных мечтаний? Заставляет забыть обо всём в стремлении к этому новому непознанному очаровательному телу, которое неодолимо влечёт и манит, зовёт прикоснуться к нему, потрогать, прижать к себе? И снова и снова терять голову от божественной красоты этих линий, изгибов и безупречных пропорций?

Тело, тело… Но неужели дело только в нём? Да, безусловно, прежде всего нас привлекает тело, внешность! А что с внутренним миром? Что с эмоциональной сферой? С той самой глубокой привязанностью? С проникновением и приятием личности партнера во всей его вселенской сложности? Как и когда это происходит, если происходит, и почему некоторые сохраняют живую увлеченность партнером и глубокую нежную привязанность к нему на протяжении всей жизни, а другие уже через полгода утрачивают всякий интерес к этой ещё недавно казавшейся «уникальной и неповторимой, единственной на всю оставшуюся жизнь», без которой эту жизнь ещё несколько месяцев назад и представить было невозможно? Казалось, вот отними её у меня, и я просто лягу и умру от горя, отчаяния, обездоленности и бессмысленности дальнейшего существования! Отчего это? Где искать правильное понимание? В области совпадения систем ценностей, взглядов, отношения к жизни? В совпадении тонких гармонических вибраций? В том, что называется умным термином «психологическая конгруэнтность»?

Ну вот взять меня с ней, хотя бы. Ведь очевидно, что мы очень разные, что у нас не совпадают ни системы ценностей, ни взгляды, ни отношение к жизни. А ведь, по ощущению, дороже неё у меня теперь ничего нет. Так в чём же дело? В чём магия? Где коренится эта связь, эта мощная привязанность? Неужели только в сфере секса? Конечно нет, это я точно чувствую. Иначе бы моя школьная влюблённость, та моя волшебная подростковая тяга к ней, мой юношеский гештальт был бы уже завершён после первой же ночи. Ну, максимум, двух. Что в ней есть такого, что делает её для меня бесценной, незаменимой, единственно желанной? Что отличает её от всех остальных? Соответствие неосознаваемому идеалу, пришедшему из глубокого детства? Из прошлой жизни? Что это? Рок, судьба, фатум, карма?

За окном над чёрным лесом за МКАДом, как большой белый фонарь, висела луна. Луна, Лилит, хранительница женской энергии, женской магии, женских тайн. Её мягкий молочный свет падал на пол спальни, на белёсый картон коробок, на постель и на щёку моей бесконечно желанной. Она уже спала, уютно посапывая. Я приподнялся и осторожно, чтобы не потревожить, поцеловал шёлковый завиток на её виске: «Спи, родная, спи, моя милая, спи, моя любимая, спи, моя неразгаданная тайна жизни…»

День шестой (15 апреля, среда)

В то утро я уехал от неё пораньше – днём мне предстояла встреча с клиентом, которая занимала полтора часа чистого рабочего времени, а потом надо было ещё попасть в институт. Да и к себе домой надо было заскочить. Переодеться и вообще… Когда я вернулся обратно к ней, было уже довольно поздно. Поэтому мы постарались завершить то, что не успели доделать вчера. А вернее, просто бросили, потому что надоело и моральные силы закончились.

Впрочем, оставалось сделать не так уж и много – размонтировать пару стенок гардероба и упаковать их в картон. И, конечно, написать на упаковке – что здесь находится. В этом она была весьма скрупулёзна – учёт и контроль! Затем она вносила соответствующую запись в специальный блокнот, где велась опись и нумерация коробок с собранными деталями мебели и крепежом.

Мы расправились с этой работой довольно быстро: она придерживала стенки, пока я раскручивал саморезы и мебельные болты, потом мы вместе на «раз-два-три» выдергивали стенку со штифтами из пазов в днище и аккуратно переносили эту тяжелую, как чугун, плиту на заранее разложенный лист картона. С усилием и хрустом оборачивали драгоценную полированную панель жёстким толстым картоном, бережно закрывая со всех сторон, но оставляя по краям запас внутреннего пространства, чтобы предохранить от повреждения острые грани и углы.

А потом готовый, тяжелый, двухметровый сверток я начинал осторожно приподнимать, поворачивать и ставить вертикально, пока она ползала вокруг на четвереньках в легкой белой футболке и своих непременных, обтягивавших её круглую попку и аппетитные бёдра лосинах (в тот день они были бордового цвета) и трещала скотчем, чтобы зафиксировать толстую картонную обёртку и превратить её в надежную, плотную плоскую коробку. Закончив, она поднималась на ноги, откидывала сгибом кисти упавшую на лицо прядь своих светлых, ровно подстриженных волос и смотрела удовлетворённо и довольно на конечный результат нашего совместного труда, на это незамысловатое, но ровное и изящное произведение упаковочного искусства. А я с обожанием любовался ею.

Она поворачивала голову и с тем же довольным видом смотрела на меня своими тёмными блестящими глазами и тянула свои пухлые губки для благодарного поцелуя. Меня снова обдавало смесью её несравненных запахов, а изнутри поднималась горячая волна нежности, желания и тихого счастья. Затем мы брали упакованную деталь и аккуратно укладывали у стены на стопку деталей, упакованных раньше. Она вооружалась толстым чёрным фломастером и крупно писала на картоне, что здесь упаковано. Потом надписывала на упаковке её номер и заносила этот номер и краткие данные по содержанию этой коробки в свой блокнот в зелёном коленкоровом переплёте.

Когда все стенки гардероба по одной таким образом были убраны в картон, надписаны её крепкой уверенной ручкой и сложены в стопку, она повалилась в кресло и закурила сигаретку, чтобы передохнуть. Мы с тоской посмотрели на оставшееся на полу титаническое днище шкафа и решили, что, пожалуй, пора поужинать, а снимать эту мощную плиту с толстых коротких ножек, ворочать её и упаковывать мы будем уже завтра. Надо поберечь силы – они нам сегодня ещё могут понадобиться. И мы с пониманием переглянулись.

Вообще, это было удивительно, как мы научились понимать друг друга с полуслова, а часто и вовсе без слов, с полувзгляда. То ли мы так совпадали в наших желаниях и намерениях, то ли между нами протянулась тонкая нить телепатии. Но как это возможно? Мы не провели вместе и недели! Ну, не считая предыдущего общения в школе и редких эпизодов потом, но совершенно иного качества. По идее, так могут быть связаны пониманием две души, давно и полностью открытые друг для друга, полностью доверяющие друг другу и, возможно, уже даже слитые друг с другом в единое целое. Хорошо, пусть только своими частями, пусть только прозрачными, мерцающими, как тончайшие мыльные пузыри, пульсирующими и переливающимися краями, но сцепленные в неразрывное целое. А мы? Разве мы могли быть неразрывным целым?

Чтобы сэкономить время для скорейшего перехода к ужину, мы решили отправиться в душ вместе. Правда, с точки зрения экономии времени это решение оказалось принципиально неверным. В душе мы довольно быстро вообще потеряли ощущение времени, которое было оттеснено на второй план более яркими и сильными ощущениями. Начать с того, что мы принялись друг друга намыливать. Уделяя особое внимание предметам общего пользования. К чему это привело, можно представить себе довольно ясно.

Я быстро и тщательно намылил её всю душистым гелем, и её кожа стала скользкой, блестящей и маслянистой, как у русалки, а потом принялся поливать её душем, и маслянистая плёнка стала вспениваться и сползать белыми пузырями, высвобождая притаившиеся на боках милые тёмные родинки, обтекая грудь и овальные коричневые соски, которые я, не в состоянии совладать с собой, тут же начал целовать, прикусывать и теребить языком. А потом, естественно, стал опускаться ниже – к мягкому животу, засунул язык в пупок и скользнул ещё ниже к шёлковой поросли на заветном бугорке.

Тут она, ожидаемо, прихватила мою голову и попыталась пресечь мои поползновения. Но я решил проявить настойчивость и таки просунул язык между валиков, на которые раздваивался её бугорок. Она сильнее сжала мою голову: «Не надо, прошу тебя. Не порти всё…» Я посмотрел наверх на её склоненное надо мной мокрое лицо. По её плечам и животу бежали струйки воды из душа. Я стал собирать их с её живота в рот и выпускать тонкой острой струей, целясь между валиками прямо в розовую раковину. Она засмеялась: «Щекотно!», потом затихла, закрыла глаза, и её ноздри стали ритмично раздуваться – нравится! Я продолжал набирать воду в рот и выстреливать тонкой струйкой на лепестки её приоткрывшегося нежного розового цветка.

Слышу — она стала дышать быстрее, а потом вздрагивать и постанывать, не открывая глаз и не выпуская мою голову из своих ладоней, поглаживая её пальцами, которые запустила в мокрые волосы. Я встал с колен. Она открыла глаза, улыбнулась, выдавила из флакона немного геля себе в руку и стала растирать его по моим плечам, груди, бокам и животу своей скользкой нежной ладошкой. Особенно нежной ладошка стала, когда она добралась до моего радостно и бодро ждущего своего часа хозяйства. Решив, что намыливать довольно, она направила на мою голову, плечи и грудь струи душа, а потом стала поливать живот и то, что было ниже, время от времени переводя струи и себе на грудь.

Вдруг она повернулась, закрепила душ в держателе и, быстро опустившись на колени, наделась своим горячим ротиком на то, что давно застыло в приветственной стойке. Я чувствовал, как она работает, трепещет и крутит своим языком. Больше я терпеть не мог. Я поднял её за подмышки на ноги, обнял, благодарно и возбуждённо нашёл её губы, а мой мокрый, изрядно раззадоренный агрессор заскользил между её бёдер. Она прижалась ко мне, обхватив за шею. Потом подняла одну ногу и поставила её на бортик ванны, и я, принимая приглашение, попытался подобраться к её зовущей норке, но получалось не очень успешно.

Тогда я подхватил её ногу под колено и, задрав его повыше, прижал к своему плечу. Она крепче обхватила меня, чтобы удержаться на одной ноге. Эта позиция оказалась более удобной для соединения, но всё равно получалось неглубоко и как-то неудобно, нескладно и неустойчиво. В какой-то момент, увлечённые активным процессом, мы потеряли контроль баланса, и наша зыбкая трехногая конструкция покачнулась.

Моя чудная «аистиха» от неожиданности айкнула, ухватилась за занавеску ванны и сорвала её с нескольких крючков.

Тогда я отпустил её колено, решительно развернул спиной к себе, наклонил вперёд и, изнемогая от желания, толчком проник в её влажные горячие глубины на всю длину до упора. Это уже другое дело — это уже гораздо лучше! Она охнула и громко застонала. По её шее и плечам барабанили тугие струи душа, от которых на мой живот летели брызги, собиравшиеся в струйки и стекавшие вниз между её булочек, щекоча всё, что встречалось там на их пути. Мы были оба так перевозбуждены, что быстро и одновременно пришли к финишу. Она, как обычно, заявив об этом громко, прозвучав необычайно красиво и объемно, благодаря особенностям ванной акустики, я поскромнее и потише.

Когда мы вытирали друг друга полотенцами, я заметил, что она чем-то озабочена. Я спросил: «Что случилось? Надеюсь, это не из-за оторванной занавески?» Оказалось, она была озабочена тем, что этот день мог быть для неё небезопасным. Как бы чего не вышло! Выйдя из ванны, она достала свой календарик и, сверившись с ним, покачала головой – день был на грани, вероятность была невелика, но существовала. Ладно, бог не выдаст, свинья не съест!

«А знаешь, — сказал я ей тихо, — в сущности, я был бы рад, если бы ты родила мне сыночка». Она посмотрела на меня серьезно и как-то рассеянно-грустно и снова молча покачала головой. Мы накинули халаты, и я блаженно и расслабленно завалился в кресло у стола, с наслаждением наблюдая, как моя сладкая девочка в белом халатике проворно накрывала уже готовый ужин. Помогать себе в этом она не разрешала: «Не мешай, сиди и жди!». Это была исключительно её прерогатива. Хозяйка и женщина до мозга костей!

Покончив с ужином, мы убрали со стола (тут моя помощь принималась), загрузили тарелки и приборы в посудомоечную машину, заварили чай, и она, по обыкновению, устроилась в кресле с бокалом пускавшего пузырики шампанского, уютно свернувшись клубочком, как кошечка, поджав под себя ножки. При этом её круглые гладкие коленки соблазнительно высунулись из разреза халата, и на них играли и поблескивали тёплые оранжевые отсветы торшера. Я покосился на них, ощутил лёгкое волнение и попросил её поднять одно колено и отставить его как можно дальше. Она засмеялась, лукаво сверкая на меня своими чудными глазками, но мою просьбу выполнила – медленно подняла и отвела в сторону колено, открыв мне на обозрение в глубинах подхалатья тёмную тень со сверкнувшей посередине неё розовой щёлкой, и, выждав пару секунд, вернула колено в исходное положение, положив его на другое, которое оставалось на сиденье кресла.