При чем тут хвост? Ты просто страшный

Я поставила сумку на стол.

— Если мы сейчас начнём войну за список литературы, диплом не получит никто. Потому что мы умрём раньше.

На секунду стало тихо.

Потом заведующий кивнул.

— Марина Сергеевна права. Начинаем.

Вот так и прошла первая половина дня.

Студенты заходили группами. Один защищал работу так уверенно, будто действительно её писал. Другая дрожала над презентацией, и мне пришлось мягко остановить Королёва, когда он решил добить её вопросом про методологию. Третий сообщил, что данные получились неоднозначными, что в переводе с академического означало: ничего не получилось, но я красиво оформил график.

Комиссия слушала, задавала вопросы, спорила, уходила на короткие совещания и возвращалась с лицами людей, которые давно забыли, что такое нормальный обед. Я тоже держалась. Почти без нервного подёргивания глаза. И только один раз, когда студент произнёс фразу биологически обусловленные социальные модели, я почему-то вспомнила: «Земля — биологически совместимая среда».

Ручка в моей руке хрустнула.

— Марина Сергеевна? — осторожно спросила Беляева.

Я посмотрела на сломанную ручку. Потом на комиссию.

— Пластик устал.

Королёв мрачно кивнул.

— Понимаю.

К обеду я окончательно убедила себя, что ночной визит был сном. Потому что реальность не оставляла места для инопланетян.

В реальности надо было подписывать ведомости, согласовывать оценки, слушать защиты, отвечать деканату, утешать студентов и не забыть, что в три часа у нас заседание по апелляциям.

— Я считаю, что заслуживаю выше, — сказал студент с лицом человека, который точно выучил эту фразу перед зеркалом.

— Почему? — спросила я.

Он задумался.

Слишком надолго.

— Потому что я старался.

Профессор Беляева медленно сняла очки.

Я под столом наступила ей на ногу.

Не сильно.

Профилактически.

— Старание, — сказала я студенту, — ценно. Но оценивалась работа.

— Но я правда старался.

— Я вам верю. Поэтому у вас не двойка.

Беляева кашлянула, пряча улыбку.

К вечеру я была уже не человеком, а преподавательским остатком. У меня болела спина, голова гудела, в сумке лежали ведомости, которые нельзя было потерять под страхом академического проклятия, а телефон показывал семь пропущенных сообщений от коллег.

Последнее было от Лены:

Ты сегодня странная. Всё нормально?

Я посмотрела на экран.

Хотела написать:

Мне приснилось, что хвостатый инопланетянин предложил мне улететь в космос решать демографический кризис его галактики.

Написала:

Сессия.

Ответ пришёл почти сразу:

Понимаю.

Самое прекрасное в университетской среде — слово сессия объясняет всё. Бледность, раздражительность, галлюцинации, желание лечь на пол в деканате и больше не вставать.

Дом встретил меня тишиной.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто стояла в прихожей, не включая свет. Квартира казалась особенно маленькой после огромных коридоров университета, заседаний, голосов, вопросов и бесконечного шороха бумаг.

Я сняла туфли, пальто. Сумка тяжело упала на пол, и я решила, что она взрослая, сама разберётся со своей жизнью. На кухне я включила чайник и достала кружку. Есть не хотелось. Хотелось принять душ, лечь в кровать и не участвовать ни в одной цивилизации — ни земной, ни тем более межгалактической.

Чайник загудел. И вот тут память, эта предательская архивная система, выдала: Днём. Через дверь.

Я медленно повернула голову в сторону прихожей.

— Нет, — сказала я пустой квартире. — Даже не пытайся.

Тишина. Я подошла к двери и посмотрела в глазок. Лестничная площадка была пуста. Я отступила от двери и облегчённо выдохнула.

— Сон.

Слово прозвучало почти убедительно. Я вернулась на кухню, налила чай, достала печенье и раскрыла папку с ведомостями. Нужно было перепроверить подписи, пока я окончательно не превратилась в мебель.

Через пять минут я поняла, что не читаю фамилии, а прислушиваюсь к подъезду. Через пятнадцать — что раздражаюсь. Потому что, если уж быть совсем честной, даже галлюцинация могла бы прийти вовремя.

Я замерла с печеньем в руке.

— Так. Стоп. Я сейчас обиделась на сон?

И в этот момент в дверь постучали. Кружка в моей руке опасно дрогнула.

Джарим тор Брез

К полудню я был готов. Во всяком случае, я очень хотел в это верить. Насколько вообще может быть готов аситин к встрече с землянкой, которая накануне сочла тебя ночной галлюцинацией, пригрозила неизвестным бытовым оружием и всё-таки не выгнала сразу?

Если рассматривать ситуацию с холодной военной логикой, последнее можно было считать успехом. Небольшим. Сомнительным. Но успехом.

Я ещё раз посмотрел на своё отражение в тёмной панели разведывательного шаттла. Земная куртка сидела на мне так, будто местные портные создавали одежду исключительно для существ без плеч. Хвост был спрятан под маскировочным полем. Лицо выглядело слишком серьёзным. Впрочем, другого лица у меня всё равно не было.

— Внешний вид соответствует местным нормам, — сообщил бортовой интеллект.

Я медленно прищурился.

— Лжёшь.

— Вероятность положительного восприятия земными женщинами составляет сорок три процента.

— То есть больше половины сочтут меня подозрительным.

— Верно.

Я тяжело выдохнул и посмотрел на маленький пакет на панели. Шоколад. Сначала я взял пакет. Потом положил обратно. Потом снова взял. Если землянка спросит, зачем я принёс ей сладкое, я отвечу: «нейтральный жест». Если она спросит, почему нейтральный жест выглядит как попытка подкупа, я умру на месте.

Возможно, это будет проще.

Тем не менее в двенадцать сорок семь по местному времени я стоял перед её дверью. Как обещал.

Я поднял руку и постучал. Один раз. Подождал. Постучал снова. Тишина. Я прислушался. За дверью не было ни шагов, ни дыхания, ни сердцебиения. Только слабое гудение земных приборов, остаточный запах воды, бумаги, ткани и самой женщины.

Квартира была пуста. Я всё равно постучал ещё раз. Глупо. Я уже знал ответ. Её не было дома.

Несколько секунд я стоял перед закрытой дверью и пытался осознать совершенно неожиданную мысль: у земных женщин есть работа.

Они не сидят дома. Не ждут самца. Не строят свой день вокруг его появления. Странная концепция. Для аситина — даже немного пугающая.

Я смотрел на обычную земную дверь с глазком, замком и слабым запахом металла, и впервые за всё время понял, что не знаю о ней почти ничего.

Где она сейчас? Когда вернётся? Увидит ли меня сегодня вообще? Вопросы были простые. Бытовые. Никакого отношения к войне, Совету, Земле и закрытой операции. И почему-то от них стало неприятно. Будто я снова оказался в положении того, кто пришёл слишком поздно. Как тогда. С Сией. Сигнал связи ударил в ухо резко и не вовремя.

— Тор Брез.

Я поморщился и активировал канал.

— Принимаю.

— Срочное возвращение на шаттл. Флагман обнаружил неучтённый корабль в секторе наблюдения Земли. Всё лишнее мгновенно исчезло. Осталась работа. Я ещё раз посмотрел на закрытую дверь.

— Я вернусь, — сказал тихо.

Сам не понял, кому именно.Ей. Двери. Или той части себя, которая всё ещё надеялась, что сегодня мне дадут второй шанс.

Потом активировал переход. Неучтённый корабль скрывался возле старого земного спутника связи, прячась в его излучении, как хищник в высокой траве. Маскировка была хорошей. Слишком хорошей для случайного нарушителя.

Я стоял у панели управления и смотрел на схему. Малый борт. Три тепловые сигнатуры. Старый аситинский контур маскировки. Такие давно сняли с военного учёта, но частные родовые группы иногда всё ещё держали их на складах.

Подтверждение с флагмана пришло через несколько минут.

— Борт зарегистрирован на младшую ветвь броста Аргет. Разрешения на участие в земной операции не выдавалось.

Аргет. Старый род. Хорошая кровь. Потери по женской линии. Несколько проваленных брачных программ. Самцы, уходящие в дальний флот без надежды на собственный дом, чтобы не дробить ресурсы броста.

— Цель? — спросил я.

— Вероятно, сбор данных. Возможна попытка самостоятельного контакта с местными.

Я медленно сжал край панели.

— Разрешение на перехват?

— Действовать скрытно. Задержать. При угрозе похищения местных — любые меры.

— Великодушно, — усмехнулся я.

Земля медленно плыла под нами. Города, дороги, огни, самолёты, шумные сигналы, миллионы людей, которые даже не подозревали, что где-то над их головами уже начинается первая внутренняя драка за право решать их судьбу.

Я открыл узкий канал.

— Борт Аргет. Вы нарушили закрытый периметр операции. Отключите двигатели и приготовьтесь к досмотру.

Ответ пришёл не сразу. На экране появилось лицо молодого аситина. Упрямое. Злое. Слишком горячее для такой миссии и слишком взрослое, чтобы оправдываться неведением.

— Тор Брез, — процедил он. — Флот прячет шанс от тех, кому он принадлежит.

— Земля вам не принадлежит. — хвост ударил по полу шаттла прежде, чем я успел его остановить. — Отключай двигатели.

— Или что?

Глава 4. Щенячий приём запрещён протоколом

Через секунду его корабль сорвался с места. Один корабль пришлось принудительно посадить. Второй потерял ход. Третий успел уйти ниже, к поверхности. Я догнал его уже на земле, в тёмном влажном лесном массиве, где нельзя было использовать громкое оружие, нельзя было оставить следы и нельзя было позволить ему добраться до ближайшего поселения.

Дальше всё стало проще. Кулаки. Зубы. Клинок. Очень злой аситин. Очень злой я. Он дрался как аситин, которому с детства вбивали в кости: если за спиной род — не отступай.

Через несколько минут радикал лежал лицом в землю со скрученными руками и очень неправильными жизненными выводами. Я стоял рядом, прижимая ладонь к боку, чувствуя, как кровь течёт между пальцами.

— Они могли бы выбрать нас… — прохрипел он.

Я наклонился ниже и никак не прокоментировал это предположение. Он больше ничего не сказал. Возможно, потому что наконец услышал разницу. А возможно, потому что я слишком сильно прижал его к земле.

Флагман забрал задержанных через скрытый лучевой коридор. Я остался ещё на несколько минут: проверил местность, сжёг следы, уничтожил обломки дрона и только потом вернулся к шаттлу.

В кармане куртки я нашёл шоколад. Раздавленный. Тёмная сладкая масса расползлась по упаковке, будто вся эта планета решила окончательно посмеяться надо мной.

Медицинский модуль встретил меня с бесчувственной заботой.

— Контактная миссия должна быть приостановлена до полной регенерации тканей.

— Нет.

— Рана требует обработки.

— Обрабатывай.

— Рекомендован покой.

— Отказ.

— Вероятность принятия нерациональных решений повышена.

Я уставился в потолок.

— Сегодня ты умеешь говорить что-то полезное?

— В досье объекта контакта отмечена высокая эмпатия.

Я медленно повернул голову.

— Что?

— Также указана положительная реакция на собак, щенков и крупных животных, демонстрирующих дружелюбие, доверие и потребность в помощи.

Несколько секунд я молчал. Потом посмотрел на окровавленную повязку. Потом на экран. Потом снова на повязку. Низары. Нет. Нет, это точно неправильная мысль.

Я не собирался использовать ранение. Разумеется, не собирался. Я военный офицер, аситин, взрослый самец, представитель закрытой операции, а не… не существо, которое будет вызывать у землянки сочувствие специально.

Система благоразумно молчала. Хвост тоже. Подозрительно молчал.

— Это ведь не считается манипуляцией, — сказал я.

Ответа не последовало. Очень подозрительно.

Я сел на диагностической платформе и поморщился. Бок болел. Настроение тоже. День получился длинным даже по меркам военной службы.

Днём она не открыла дверь, потому что её не было дома. Потом появились радикалы. Теперь я был ранен. А завтра кто-нибудь ещё обязательно попробует обойти правила.

Потому что Земля слишком ценна. Слишком много мужчин в Союзе уже смотрели на эту планету как на ответ. Слишком много бростов, старших, молодых самцов и угасающих линий успели вложить в неё надежду, хотя сами землянки ещё даже не знали, что их уже считают надеждой.

И вот тут меня ударила мысль, неприятная и очень простая. Она может не выбрать меня. Я тихо выругался.

Сия и Маша предупреждали об этом в каждом обучающем модуле. Землянки могли отказать. Их «нет» должно было быть настоящим. Нет — значит нет. Очень неудобное правило. Особенно когда начинаешь хотеть, чтобы оно не сработало именно с тобой.

Я посмотрел на закрытый файл досье.

Преподаватель. Высокая эмпатия. Любит собак. Склонна помогать тем, кто выглядит раненым, виноватым или очень старается. Я прищурился. Преподавательница.

Значит, привыкла к тем, кто приходит неподготовленным, ошибается, смотрит виновато и нуждается в повторном объяснении.

Отлично.

Я ведь умею быть отличником. Даже очень хорошим. Просто сегодня отличник получил нож под рёбра и начал пересматривать методику обучения. Я медленно встал. Рана отозвалась горячей болью. Хорошо. Боль была настоящей. Значит, не всё было ложью.

— Тор Брез, — подала голос система, когда я направился к выходу. — Ваше поведение отклоняется от обучающего протокола. Это рискованно.

— Знаю.

— Рекомендуется не использовать эмоциональные маркеры землянки для получения доступа.

Я остановился.

— Я не использую.

— Уточнение: вы планируете использовать боль, вину, рану и модель поведения, схожую с крупным дружелюбным животным.

Я медленно закрыл глаза.

— Ты слишком много анализируешь.

— Это моя функция.

— Тогда проанализируй молча.

Система замолчала. Я поправил куртку так, чтобы кровь была заметна не слишком сильно. Ровно настолько, чтобы вызвать тревогу и сочувствие.

Да, это было низко, почти постыдно. Но Амадан не рассусоливал. Амадан действовал. Жёстко. Быстро. Неправильно с точки зрения земных правил — и всё равно Сия выбрала его.

Я не хотел снова стать тем, кто слишком долго стоит рядом, слишком правильно себя ведёт и в итоге остаётся за дверью.

В этот раз я постучу. Дождусь. А если она откроет — войду в её жизнь так, чтобы она хотя бы не захлопнула дверь сразу.

Вечером я снова стоял на её лестничной площадке.

Бок болел, не смертельно, но вполне убедительно. За дверью пахло усталостью, чаем, бумагой, сладким печеньем и раздражением. Её раздражением. Я уже начинал узнавать этот оттенок: тёплый, живой, колючий.

Она была дома. И прислушивалась. Значит, помнила. Хорошо. Плохо. Великолепно. Ужасно.

Я поднял руку и постучал. Один раз. Пауза. Второй. Вежливо. Через дверь. Как обещал. За дверью стало совсем тихо. Потом щёлкнул замок, и дверь открылась на цепочку.

Её лицо появилось в узкой щели.

Уставшее. Настороженное. Очень человеческое. Волосы собраны небрежно, взгляд недоверчивый, на щеке слабый след от руки или бумаги. Судя по запаху, день у неё тоже был длинным.

— Ты, — сказала она.

— Я.

— Днём надо было приходить днём.

— Приходил.

Она моргнула.

— Что?

— В двенадцать сорок семь.

— Я была на работе.

— Теперь знаю.

Она открыла рот. Закрыла. Судя по выражению лица, мысль о том, что инопланетянин действительно пришёл в назначенное время и честно стоял под дверью, немного выбила её из равновесия.

Хорошо. Мне тоже было непросто. В этот момент рана решила напомнить о себе. Боль резко потянула под рёбрами, и я не успел полностью скрыть гримасу.

Она заметила. Сразу. Запах изменился. Осторожность осталась, но к ней добавилось другое. Тревога. Сочувствие. Желание помочь.

Я замер.

Потом медленно выдохнул. О. Сочувствие. Ко мне. Я вспомнил досье. Собаки. Щенки. Крупные дружелюбные животные, нуждающиеся в помощи.

Низары.

Да она меня жалеет. Меня. Военного офицера. Аситина. Существо почти вдвое тяжелее неё. Осознание оказалось настолько неожиданным и настолько полезным, что я на мгновение даже перестал чувствовать боль.

— Ты ранен? — спросила она.

Я честно кивнул.

— Да.

Она несколько секунд смотрела на меня через узкую щель. Потом выругалась себе под нос, закрыла дверь ровно настолько, чтобы снять цепочку, и снова приоткрыла её — уже шире.Но не настолько, чтобы это можно было считать приглашением.

— Покажи.

— Здесь?

— А ты предлагаешь мне лечить тебя через дверную щель?

Её тревога усилилась. Пальцы на двери сжались крепче. Запах сочувствия стал теплее, плотнее, почти осязаемым. И тут меня посетила крайне сомнительная идея. Очень сомнительная. Почти недостойная. Но день не располагал к безупречным решениям.

Я сделал маленький шаг вперёд. Она напряглась, но не закрыла дверь. Ещё один шаг. Я чуть опустил голову, стараясь стать ниже. Менее опасным. Более… понятным для её странной земной эмпатии.

А потом осторожно коснулся лбом её плеча. На секунду. Всего на секунду. Она застыла полностью. Я тоже. Потому что теперь отступать было поздно.

— Джарим… — очень медленно произнесла она.

Голос был странный. Скорее растерянный. Хороший признак. Наверное.

— Мне больно, — сказал я тихо.

Она моргнула. Потом ещё раз.

— Ты сейчас серьёзно?

— Очень.

— Ты только что использовал меня как подушку?

Я помолчал.

— Возможно.

— Возможно?!

Я закрыл глаза и позволил себе чуть сильнее опереться лбом о её плечо. Ровно настолько, чтобы она почувствовала: я большой, раненый, виноватый и очень стараюсь.

— День был тяжёлый.

Несколько секунд стояла тишина. Потом она шумно выдохнула.

— Господи…

Я почувствовал, как её раздражение борется с сочувствием. И сочувствие побеждает. Окончательно. Безнадёжно. Великолепно. Она распахнула дверь шире

— Заходи, пока не свалился мне тут в подъезде. Только без фокусов. И если ты сейчас умрёшь у меня в прихожей, я очень сильно обижусь.

Я поднял голову.

— Это приглашение?

— Это временный допуск раненого инопланетного недоразумения.

— Принято.

Я переступил порог и сразу понял: победа. Небольшая. Совершенно не героическая. Достигнутая сомнительным способом. Но после закрытой двери в обед, радикалов над Землёй, ножа под рёбра и самого длинного дня за последние месяцы она ощущалась почти как триумф.

Она закрыла дверь и посмотрела на меня снизу вверх.

— Садись.

Я оглядел прихожую.

— Куда?

Она тоже огляделась и нахмурилась.

— Хороший вопрос. Ты размером с шкаф.

— Я могу стоять.

— Ты ранен.

— Я аситин.

— А я преподаватель. У меня сегодня было шесть защит, две апелляции и один профессор, который пытался уничтожить студентку за список литературы. Не спорь со мной, хвостатая катастрофа.

Я замер. Хвостатая. Она пока не видела хвост. И всё равно назвала правильно. Уголок губ дрогнул сам собой.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Не спорю.

Она прищурилась.

— Ты сейчас делаешь вид, что послушный?

Я сел на маленький пуфик у стены. Пуфик жалобно скрипнул. Она в ужасе уставилась на него.

— Только не сломай. Он из магазина по акции.

Я замер. Полностью. Даже хвост под маскировкой затих.

— Так?

Она посмотрела на меня. Потом на пуфик, снова на меня. И вдруг хмыкнула.

— Вот теперь ты реально похож на огромного виноватого пса.

Я медленно поднял взгляд.

— Пса?

— Не цепляйся к словам.

Поздно. Я уже зацепился. Она потянулась к аптечке на полке, а я сидел неподвижно, очень прямо, очень послушно и старался выглядеть существом, которое достойно доверия, перевязки и, возможно, ещё одного шанса.

Она вернулась с аптечкой, присела передо мной и осторожно коснулась края куртки.

— Показывай.

— Это не обязательно.

Она подняла глаза.

— Джарим.

В её голосе было то самое. Командное. Преподавательское. Так, наверное, говорят с существами, которые не сделали домашнее задание, но всё ещё надеются на снисхождение.

Я подчинился. Она увидела кровь и резко втянула воздух.

— Ничего себе «не обязательно»…

Её пальцы стали осторожнее. Запах сочувствия снова усилился. Я опустил голову чуть ниже. Совсем немного. На всякий случай. Она заметила.

— Даже не начинай.

— Что?

— Делать это лицо.

— Какое?

— Как у щенка, который съел тапок и теперь надеется, что его не выгонят.

Я помолчал.

— Получается?

Она открыла рот. Закрыла. Потом устало рассмеялась.

— Ты невозможен.

Я очень внимательно посмотрел на неё.

— Это лучше, чем «уходи»?

Она вздохнула, доставая бинт.

— Пока да.

Дверь уже была закрыта за моей спиной. А она сидела передо мной с аптечкой в руках, пахла усталостью, тревогой и тёплым человеческим сочувствием. И впервые за весь день я подумал, что, возможно, всё было не зря. Даже рана.

Г