Антагонист

Нэста смотрела. Она не позволила себе отвести взгляд. Это была её работа - видеть. Помнить. Нести это с собой, пока не закончится.

Тени ползли по стенам домов медленно, почти лениво - живые в своей неживости, методичные. Они не торопились. Им незачем было торопиться: город никуда не уйдёт. Он умирал в своём собственном темпе, и они просто сопровождали этот процесс.

Нэста не остановила этого сегодня. Завтра тоже не остановит, если потратит завтра здесь.

Она развернулась на север и набрала высоту, оставляя за собой город, который умирал тихо и без свидетелей. Ветер холодный, без запаха, чистый той стерильной чистотой, которая бывает там, где ничего не растёт, ударил в лицо.

Впереди была дорога. И след, оставленный намеренно. Она летела.

Глава 5

Глава 5. Тени учатся слушаться

Тени слушались.

Это было новое ощущение, не тягостное усилие, которое он привык контролировать годами, а нечто близкое к тому, как человек раскрывает ладонь и обнаруживает, что рука наконец-то разжалась. Арван стоял у края пещеры, где камень обрывался в ничто, в пропасть без дна, в темноту, которая не отражала ни луны, ни звёзд. Под ногами узкий выступ. За спиной остров, блуждающий и безымянный, один из тысяч, что дрейфуют в Небесах, не числясь ни в каких реестрах.

Тени клубились у его ног, как вода перед плотиной.

Он пошевелил пальцами. Тени потянулись следом, плавно, без рывка, без того прежнего сопротивления, которое всегда ощущалось в самой глубине грудной клетки, как натянутая нить, готовая лопнуть. Теперь нити не было. Была только пустота, открытая и готовая.

Алтарь держал не только Баланс.

Арван понял это в ту секунду, когда камень рассыпался под его руками — понял физически, телом, прежде чем мысль успела оформиться. Словно что-то внешнее, что он всю жизнь принимал за собственный предел, оказалось чужим замком на чужой двери. И замок снят.

Позади него, в глубине пещеры, шевельнулось.

Гарпии сидели на каменных выступах вдоль стен неподвижные, как горгульи, если бы горгульи умели дышать. Три из них. Перья на крыльях сложены плотно, острые когти врезаются в камень без усилия. Лица женские, но не человеческие: слишком гладкие, слишком симметричные, взгляд без тени любопытства.

Арван не повернулся. Не произнёс ни слова.

Приказ ушёл иначе, не звуком, а тем, что шло вместе с тенями: направление, цель, время. Три вектора, три точки на карте, которую он держал не на бумаге, а где-то в пространстве между намерением и действием.

Гарпии сорвались одновременно.

Шелест крыльев, резкий, как удар, и темнота поглотила их раньше, чем они добрались до края пещеры. Арван слышал, как они уходят в глубину ночи по разным направлениям. Потом тишина. Только ветер снизу, из пропасти, тяжёлый и холодный.

Он остался стоять.

Под ним клубилось и ждало.

Расчищать, думал он, не то же самое, что разрушать. Разрушение — это порыв, злость, что-то горячее и бессмысленное. То, чем занимались и те, и другие, и Небеса, и тьма - тысячелетиями, вгрызаясь друг другу в горло, не ради победы, а ради самого процесса вгрызания. Они называли это войной. Он называл это привычкой.

Старый порядок держался не на силе и не на справедливости. Он держался на том, что никто не решался его тронуть.

Алтарь был не святыней, он был замком. Замком на клетке, где держали всех, кто не вписывался в чистые категории: ни свет, ни тьма, ни человек. Арван знал эту клетку лучше, чем кто-либо. Он рос в ней. Он помнил каждый камень её стен.

Теперь один замок снят.

Осталось убрать остальные.

Он не думал об этом как о войне. Войны ведут те, кому есть что терять в нынешнем порядке вещей. Он думал об этом как о работе, методичной, требующей терпения и точности. Восемь векторов. Восемь точек, из которых старый свет питается и держится. Убери их по одной, и то, что придёт следом, будет уже не его делом. Он не собирался строить. Строить — это для тех, кто знает, каким должен быть мир.

Он не знал. Он только знал, каким мир быть не должен. Крылья позади.

Четвёртая гарпия возвращалась раньше, чем следовало. Арван уловил её движение прежде, чем услышал: тени чуть сгустились у левого края пещеры, обозначив траекторию. Она не шумела, садилась бесшумно, когти нашли камень без скрежета.

Он повернулся.

Гарпия смотрела на него. В руках ничего, но тени вокруг неё были другими: не его, чужие, принесённые издалека. Она передавала не словами. Образ пришёл прямо, размытый, как отражение в стоячей воде. Город. Тени, которые движутся не так, как он велел. Кто-то идёт следом за его работой, читает её, как умеет читать лишь тот, кто понимает рисунок.

Арван смотрел на гарпию несколько секунд.

- «Одна,» - сказал он наконец, тихо. Не вопрос. Утверждение. Гарпия моргнула. Достаточно. Он снова повернулся к пропасти.

Белые крылья. Каштановые волосы. Образ, который он не убрал тогда, у алтаря, сам не понял почему, а потом решил, что незачем разбираться. Незначительная деталь. Небеса посылают лучших; лучшие ходят по следу; след он оставил намеренно. Торопиться было незачем.

Тени у его ног поднялись чуть выше, как вода перед приливом, послушные, тяжёлые, плотные. Он опустил руку и почти коснулся их поверхности. Почти.

Пусть идёт, подумал он без злобы и почти без интереса. Пусть читает. Он работал, а не прятался.

Ветер из пропасти принёс запах дождя, откуда-то из смертного мира, далеко внизу. Арван убрал руку.

* * *

Линии на полу не давали тени.

Арван провёл пальцем по первому лучу… выжженный камень был гладким под подушечкой, почти мягким, как старая кость. Восемь лучей от центральной точки. Он выжигал схему три часа без остановки, и теперь стоял над ней на коленях, не чувствуя жёсткости камня.

Центр, там, где находился Великий алтарь. Теперь там - ничего. Он не смотрел на схему как на карту. Карта показывает, что есть. Это показывало, чего скоро не будет.

Первый луч уходил на юго-запад - малый алтарь в речном городе, который смертные называли своим именем, не подозревая, что их река держит форму только потому, что под её мостами кто-то однажды заложил камень с молитвой. Малый алтарь погас четыре дня назад. Тени пришли с востока, аккуратно, по краям сначала, как прилив.

Второй луч - часовня на рыночной площади в портовом городе. Смертные думали, что здание просело из-за грунта. Он не стал их разубеждать.

Арван провёл пальцем дальше, к третьей точке, к четвёртой. Малые алтари гасли быстрее, чем он планировал изначально. Он рассчитывал на сопротивление - слабое, инстинктивное, как судороги. Вместо этого старый порядок рассыпался почти охотно, словно ждал, что его отпустят. Словно устал держаться.

Это его не радовало. Это его не огорчало. Он просто отметил это, как отмечают погоду. Пятая точка оставалась нетронутой - Арван намеренно пропустил её в прошлый обход. Пусть там ещё горит. Пусть там думают, что им повезло. Шестая, седьмая - смертный мир. Восьмая - нет.

Он поднялся и шагнул к пролому в скале, где кончалась пещера и начинался воздух. Блуждающий остров медленно поворачивался, или это менялся ветер, он не всегда мог определить. Внизу, далеко под облаками, смертный мир лежал полосами света и тьмы, и тёмных полос становилось больше с каждым днём.

Восьмая точка - Небесный бастион.

Дальний. На краю архипелага, где острова редели и между ними было столько воздуха, что даже ангелы летели туда неохотно. Арван знал это место. Он видел его однажды - очень давно, когда ещё думал, что расстояние может стать защитой.

Бастион стоял там столетиями, и именно поэтому его обитатели ещё не знали. Новости доходят до края архипелага медленно. Может быть, кто-то уже летит туда с донесением. Может быть, они ещё читают утренние молитвы и верят, что центральный алтарь держится.

Он вернулся к схеме. Сел на камень рядом, локти на колени, взгляд вдоль восьмого луча - туда, где линия упиралась в стену пещеры и заканчивалась, потому что камень не горел дальше.

Восемь точек. Восемь опор.

Не потому, что восемь - священное число. Не потому, что кто-то когда-то придумал именно этот порядок. Просто старый мир стоял на восьми опорах, и это было техническим фактом, не мистикой. Архитектура, а не символ. Если убрать одну, остальные начнут перераспределять нагрузку. Если убрать три - появятся трещины. Если убрать все восемь последовательно, в правильном порядке, то в момент падения последней опоры вся конструкция рухнет одновременно, и не останется ничего, на что можно было бы опереться, чтобы восстановить старое. Только тогда можно будет строить. Арван смотрел на схему.

Где-то внизу, в смертном мире или ближе, кто-то шёл по его следам. Он знал это не потому, что видел, он знал, потому что оставлял следы намеренно. Борозды на стенах. Выжженные концентрические круги на складских полах. Восемь лучей, уходящих в стороны. Это было не небрежностью и не самонадеянностью. Он просто не видел смысла прятаться от того, кто в любом случае придёт. Пусть видит. Пусть читает рисунок.

Пусть понимает, что это не разрушение. Разрушение — это когда нет цели, только злость или страх. Здесь была цель, и она читалась в каждой выжженной линии на каменном полу. Любой, кто умеет смотреть, а не только видеть, поймёт. Он не знал, умеет ли тот, кто идёт следом.

Мысль задержалась ровно на секунду, белые крылья, промельк у алтаря, каштановые волосы в дыму, и Арван убрал её так же ровно, как снимают со стола лишний предмет. Не выбрасывают. Просто кладут в сторону. Не сейчас.

Он поднялся, распрямил плечи. Тёмно-красные крылья раскрылись за спиной, не для полёта, просто сами, как вдох. Он сложил их снова. Восьмая точка. Дальний бастион.

Выйти нужно до того, как ангелы там получат весть. Это вопрос нескольких часов, может быть, суток. Он летел быстро, когда хотел.

Арван в последний раз посмотрел на схему. Семь линий уже были отработаны или отрабатывались. Восьмая ждала. Центр - пуст. Всё правильно.

* * *

Тени у стены двигались. Не так, как двигается дым, без цели, без памяти. Они смещались осмысленно, тянулись к краю света, который пробивался сквозь трещины в своде пещеры, и отступали обратно, как будто пробовали его на вкус и находили горьким. Арван сидел на камне, не меняя позы уже долго, настолько долго, что перестал считать, и наблюдал за тем, как они меняют форму.

Тьма не была хаосом. Никогда не была. Люди, которые называли её хаосом, просто не умели читать.

Тени вытянулись, сгустились у основания стены, и там, где каменный пол переходил в трещину, обозначился силуэт. Плечи. Наклон головы. Что-то похожее на крылья, не чёткое, скорее предположение формы, намёк, который тьма бросала небрежно, как бросают монету и не смотрят, как она упадёт.

Арван знал, что это значит. Тьма отражала то, о чём думаешь, не по чьей-то воле, просто так устроено. Она была зеркалом без рамы и без сочувствия. Он не отвёл взгляда.

Силуэт подержался несколько секунд и растаял, не стёрся, а именно растаял, как тает иней на стекле, когда рядом поднесёшь ладонь. И в этом пространстве, где форма только что была, Арван увидел другое.

Белые крылья. Каштановые волосы. Бледное лицо, обращённое не к нему, мимо, куда-то в сторону, и выражение, которое он не успел прочитать, потому что образ уже гас. Он не стал его удерживать. Не стал и отгонять.

Образ просто был, и потом его не стало, как не становится отражения, когда убираешь руку от воды. Арван не дал себе времени на что-то ещё. Не на анализ, не на название того, чем этот образ являлся. Слова давали вещам больший вес, чем те заслуживали. Он знал одно: этот человек идёт следом.

Не предположение. Не догадка. Факт, такой же холодный и ровный, как камень под ладонью, — если его потрогать, он не изменится от того, нравится тебе его температура или нет. Следы оставлены. Следы читаются. Кто-то умеющий читать - читает.

Арван поднялся. Движение было неторопливым, почти ленивым, но в этой неторопливости не было расслабленности. Он распрямился полностью, позволил позвоночнику вытянуться, почувствовал, как тянет мышцы между лопатками. За спиной развернулись крылья - тёмно-красные, почти чёрные у основания, где перья плотнее всего, чуть светлее к краям, там, где они истончались до полупрозрачности. Широко. До упора. Своды пещеры были достаточно высоки, он выбирал место не случайно. Это было как закрытая дверь.

Тени у стены рассеялись, разошлись в стороны, как расходятся в воде, чернила, когда их больше не удерживают. Пещера стала просто пещерой, камень, холод, запах влажного гранита и чего-то более старого, чего у камня не должно быть запаха, но есть.

Арван стоял и думал не об образе. Он думал о том, что образ означал в практическом смысле. Если она хочет понять, что он строит, она может смотреть. Он не прятал схему. Восемь направлений — это не тайна для того, кто умеет складывать части. Малые алтари, часовни, точки, в которых свет укоренился давно и считал себя незыблемым, они падали не случайно и не по злобе. По необходимости. Фундамент не чистят половинками мер.

Быть понятым его не пугало. Это он мог признать, спокойно, без самоуничижения и без позы. Если кто-то пройдёт весь его путь и в конце скажет: я вижу, что ты делал, это не будет его поражением. Скорее наоборот.

Его пугало другое. Быть остановленным до того, как он закончит. Вот это - да. Вот это жило где-то под рёбрами тихим и очень конкретным холодом, не похожим на страх в том смысле, в каком страх понимают люди, которые боятся боли или смерти. Он боялся незавершённости. Боялся мира, оставшегося на полпути между тем, чем он был, и тем, чем должен стать, ни живого, ни нового, подвешенного в этом промежутке навсегда.

Вот чего нельзя было допустить. Арван сложил крылья. Медленно, как складывают то, что было раскрыто намеренно и убирается тоже намеренно. Перья легли друг на друга с тихим шелестом, почти неслышным, но пещера была такой, что слышала всё.

Он посмотрел на стену, где только что были тени. Камень. Ничего больше. Хорошо.

* * *

Гарпии слетелись беззвучно. Он не звал их голосом, никогда не звал. Просто потянул тени чуть сильнее, как натягивают поводок, и они появились из темноты пещеры одна за другой: мягкое хлопанье крыльев, почти не нарушившее тишины, шорох когтей о камень. Семь. Восьмая замешкалась где-то снаружи и влетела последней, сложив крылья резче, чем нужно.

Арван не смотрел на опоздавшую.

Он смотрел на всех сразу, тем взглядом, который не фиксировался ни на ком конкретно, но каждая чувствовала его на себе. Гарпии сидели на выступах вдоль стен: кто на корточках, кто, выпрямившись, крылья поджаты. Не беспокойно, не напряжённо. Просто ждали. Только существа, знающие хозяина достаточно долго, умеют так ждать, без суеты, без попытки угадать, что будет дальше.

Арван подошёл к крайней слева. Он осмотрел крылья, раскрыл одно, провёл пальцами вдоль маховых перьев, ища повреждение. Кость цела. Перо где-то в середине надломлено, неглубоко, зарастёт. Гарпия не шевелилась. Потом он взял её руку, она дала, и проверил когти: все четыре, кончики острые, один с налипшим пеплом. Он стёр пепел о камень. Провёл взглядом по глазам - зрачок вертикальный, как нож.

Он двигался от одной к другой без спешки. Это не было ритуалом и не было сентиментальностью. Инструмент перед работой проверяют. Тупой нож — это не нож, а потраченное усилие. Он слишком долго выстраивал всё это, чтобы терять из-за надломленного крыла в нужный момент.

Третья по счёту гарпия была самой крупной, шире в плечах, перья на крыльях с рыжеватым отливом, который Арван замечал всегда. Она смотрела прямо на него, не отводя глаз. Он осмотрел её дольше остальных: нашёл царапину под левой ключицей, неглубокая, уже затянулась, и свежий разрез на перепонке крыла, аккуратный, будто от лезвия.

Он задержал руку на краю разреза. Гарпия чуть повернула голову, но не двинулась.

- «Где?» - спросил он.

Она не отвечала словами, никогда не отвечала. Но что-то в направлении её взгляда, в том, как слегка подались плечи, дало ему достаточно. Восточный фланг. Значит, там уже пробовали мешать.

Арван убрал руку и продолжил. Когда он закончил, все восемь проверены, ничего критического, он встал в центре пещеры и дал приказ так же, как вызывал: не голосом, а давлением. Тени у его ног сгустились, потянулись по камню к ближайшим, и те почувствовали форму намерения прежде, чем он произнёс слова вслух.

- «Двое» - к бастиону на краю архипелага, - сказал он. – «Не атаковать. Только смотреть. Тени держите у периметра, не входите внутрь.»

Пауза.

- «Запомните расположение. Мне нужна картина, не руины.»

Две гарпии - та самая крупная с рыжеватыми перьями и ещё одна, поменьше, с очень тёмными, почти чёрными крыльями, одновременно качнулись вперёд. Готовы.

Остальные начали подниматься, расправляя крылья для вылета. И тогда шестая - та самая, опоздавшая - медлила. Секунда. Может, чуть меньше. Арван не смотрел на неё, пока не стало нужно. Потом посмотрел.

Она не делала ничего неправильного. Просто стояла с полуоткрытыми крыльями, как человек, забывший, зачем встал. Взгляд слегка расфокусирован. Может, устала. Может, что-то другое. Арван не спрашивал.

Тени у её ног сжались, коротко, плотно, как рука, сомкнувшаяся в кулак. Не причиняя боли. Просто напоминая. Колебание исчезло.

Гарпия расправила крылья полностью и вылетела вслед за остальными. Ещё через несколько секунд пещера опустела. Только воздух у входа дрожал - последний след от крыльев. Арван остался один.

Тишина острова вернулась сразу, как они ушли, тяжёлая, плотная, пропитанная запахом холодного камня и того особого оттенка воздуха, который бывает только на высоте: слишком чистый, чтобы быть живым. Он знал эту тишину. Прожил в ней достаточно, чтобы перестать замечать. Но сегодня она звучала иначе.

Не хуже и не лучше. Просто иначе - как пауза в середине фразы, когда говорящий ещё не решил, что скажет дальше. Как будто мир набрал воздух и задержал.

Арван стоял у входа в пещеру, не выходя на открытый край острова. Смотрел на расстилавшееся внизу - облака, темнота между ними, где-то там, за горизонтом, бастион, который пока ещё стоит. Пока ещё.

Кто-то уже шёл по его следам. Он знал это так же точно, как знал направление ветра не потому, что видел, а потому что оставил достаточно, чтобы найти. Его это не торопило. Торопятся те, кто боится опоздать. Он ни за чем не опаздывал. Тишина давила. Он не стал её заполнять.

* * *

Новый мир будет лучше. Эту фразу Арван проговаривал про себя так долго, что она давно перестала быть словами, стала чем-то вроде дыхания, фоновым шумом, на котором держалась вся остальная архитектура мысли.

Он сидел у дальней стены пещеры, где свет не добирался вообще, даже тот холодный, молочный свет, что просачивался с края острова. Тьма здесь была живая: шевелилась на уровне кожи, отзывалась на каждое изменение его состояния. После разрушения алтаря она стала гуще. Послушнее. Арван не спрашивал себя, хорошо это или нет. Инструмент не должен быть хорошим, он должен работать.

Новый мир будет без законов Равновесия. Без запрета на смешанные семьи. Без темниц для тех, кто родился не тем.

Аргументы выстраивались привычно, один за другим, как камни в кладке: каждый держался на следующем, и всё вместе держалось так крепко, что Арван мог пройти по ним с закрытыми глазами. За столетия заточения он прошёл, и не один раз. Равновесие — это ложь, которую сильные рассказывают слабым, чтобы слабые сидели смирно. Свет и тьма не противоположности, а половины одного целого, и искусственный запрет на их смешение - не порядок, а страх. Страх перед тем, что получится, если позволить существовать чему-то, не вписывающемуся в готовые категории.

Страх перед такими, как он. Он знал этот аргумент до костей. Мог разобрать его и собрать заново, и в каждой сборке он держался.

Но сегодня, пока гарпии уходили в темноту, а пещера оседала в тишину, в кладке что-то сдвинулось. Он думал о ребёнке.

Не о детях вообще - не о тех, кто родится в новом мире и будет жить без клейма полукровки. О конкретном ребёнке с тёмными волосами и руками, которые не знали, что делать с крыльями, потому что никто не учил. Ребёнок смотрел в окно на улицу, где другие дети бегали без оглядки, и думал: что во мне не так? Почему мне нельзя туда?

Арван убрал эту мысль. Не отверг, а именно убрал. Как убирают вещь, которая мешает работать: не выбрасывают, а кладут чуть в сторону, где не будет попадаться под руку.

Потому что эта мысль была неудобной не своей ложностью. Она была неудобной своей точностью.

Он строил новый мир. Это правда. Но если смотреть туда, куда он только что посмотрел, он строил его для конкретного мальчика, который стоял у окна и которого давно нет. Мальчик вырос. Прошёл через темницу. Вышел с другой стороны, с другими руками и другим пониманием того, чего стоят слова о справедливости.

Это делало его план менее верным? Нет. Это делало его план более честным, или менее? Арван не был уверен. Он не привык быть неуверен, и именно поэтому вещь легла в сторону, а не в мусор. Он встал.

Движение было намеренным - тело как способ выйти из мысли, которая начинает тянуть. Пол пещеры под ногами, твёрдый, неровный, настоящий. Тьма качнулась вместе с ним, ненадолго потеряв форму, потом снова собралась. Арван шёл к свету, к краю, где пещера заканчивалась и начинался остров, а остров заканчивался пропастью.

Он встал на самом краю. Внизу - ничего. Или то, что выглядит как ничего: межмировая пустота, которую смертные не видят вообще, а ангелы видят, как сероватую дымку. Арван видел её иначе, как пространство, которое ещё не решило, чем будет. Потенциал без формы. Это он понимал лучше, чем готовые категории Небес.

Где-то там, под ним и в стороне, были города. Тени расходились по восьми направлениям из точек, которые он выбирал не наугад. Малые алтари. Часовни. Узлы, на которых держалась паутина Равновесия в смертном мире, паутина, о существовании которой сами смертные не подозревали. Они думали, что живут просто так. Они не знали, что их спокойствие куплено чужими ограничениями.

Скоро узнают. И где-то там - белые крылья.

Арван не искал её взглядом. Он знал, что не увидит с такого расстояния, и дело было не в том. Дело было в том, что она уже читала его следы. Он видел её мельком - каштановые волосы, сложенные крылья, взгляд человека, который умеет смотреть туда, куда надо. Он не скрывался намеренно. Следы оставались, потому что он шёл быстро и не тратил силы на маскировку, так он говорил себе. Это было правдой.

Это было не всей правдой. Ветер с края острова бил в лицо - острый, как лезвие, с привкусом высоты и пустоты. Арван не щурился. Он смотрел вниз и думал: она читает страницы, которые он уже написал. Значит, нужно оставить следующую.

Не потому, что он хотел её видеть. Не потому, что тот мальчик у окна когда-то думал о том, каково это чтобы кто-то шёл за тобой не с приказом тебя уничтожить, а просто шёл.

А потому что так работает план. Она движется по его следам, значит, движется туда, куда нужно ему. Это целесообразно.

Арван стоял на краю ещё несколько секунд. Потом развернулся и пошёл в темноту пещеры, туда, где тьма была гуще всего и где он давно уже чувствовал себя дома.

Глава 6

Глава 6. Клятва и её цена

Небо на подходе к Небесам всегда было другим. Нэста знала это, знала много веков, но каждый раз, когда она пробивала нижнюю кромку облаков и выходила в этот воздух, что-то внутри неё на мгновение замирало. Не восторг. Скорее узнавание. Как будто тело помнило, что именно здесь оно должно быть, и ненадолго переставало спорить с остальным.

Она летела ровно, без лишних движений. Белые крылья резали воздух коротко и точно, привычный ритм, который она поддерживала не думая, как дыхание. Внизу острова плыли в молочной дымке: белый камень, зелёные уступы, тонкие шпили часовен, отражающие свет, которого она сверху почти не видела. Красиво. Нэста не позволяла себе на этом задерживаться.

Несколько островов были не такими. Она заметила их ещё на подлёте, не сразу, потому что глаза привычно искали знакомое, а непривычное приходилось видеть заново, будто учась. Края трёх островов, которые она миновала за последние четверть часа, потемнели. Не тень от облака - другое. Белый камень пошёл серым, потом почти чёрным, и эта чернота расползалась от берегов к центру, как пятно на промокательной бумаге, впитывающей что-то тёмное и влажное. Деревья на крайних террасах стояли голые, хотя здесь не бывало осени. На одном из островов обвалился угол башни, она увидела обломки, рассыпанные по нижней платформе аккуратной горкой, будто кто-то поставил опыт и зафиксировал результат.

Нэста отвела взгляд. Ладони были холодными. Это она заметила давно, ещё над смертным миром, когда пыталась удержать тени на расстоянии от той улицы с рушащимися фасадами. Руки не дали тепла. Только слабый отсвет, бледный, как зимнее утро через закрытые ставни.