Антагонист

* * *

Он не считал годы.

Сначала, потому что надеялся, что они кончатся. Потом, потому что перестал. Время в темнице не шло, оно накапливалось, как вода в закрытом сосуде: без движения, без смысла, без направления. Однажды Арван понял, что крылья его изменились: там, где перья прежде были цвета угля, теперь просвечивало что-то тёмно-красное как кровь, успевшая запечься на камне. Он долго смотрел на одно перо, поднесённое к свету щели под потолком. Это не испугало его. Это просто было фактом.

Тело изменилось вместе с крыльями. Руки вытянулись, плечи раздались, голос осел ниже, он обнаруживал это постепенно, как замечают плесень на стене: уже после того, как она разрослась. Никто не приходил, чтобы сообщить ему, что он вырос. Никто не приходил вообще.

Тени он заметил случайно.

Он лежал на спине, глядя в потолок - занятие бессмысленное, но привычное, как дыхание - когда углом зрения уловил, что тень в углу сдвинулась. Не от ветра. Не от факела - факелов ему давно не оставляли. Просто сдвинулась, слегка, почти незаметно, туда, куда смотрело его внимание.

Он поднялся медленно. Снова посмотрел в угол. Тень снова качнулась. Арван провёл в неподвижности ещё несколько часов - или дней, он не различал - просто наблюдая. Проверяя. Тень реагировала на взгляд: не на каждый, не всегда, но достаточно часто, чтобы это не было случайностью. Тогда он начал.

Первые попытки были бестолковыми. Он смотрел на тень и хотел, чтобы она двигалась. Иногда она двигалась. Чаще - нет. Он не злился. Злость казалась ему бесполезным расходом того немногого, что у него было: внимания, терпения, времени. Времени было слишком много, чтобы торопиться.

Он начал фиксировать закономерности - в уме, потому что ничего другого не было. Движение реагирует не на желание, а на намерение. Желание — это шум, намерение — форма. Когда он хотел, чтобы тень переместилась к левой стене, она не двигалась. Когда он представлял её уже там - уже прибывшей, уже существующей в новом месте - она скользила.

Так прошло то, что могло быть годом. Потом ещё один.

Тени начали слушаться. Сначала робко - скользили по стенам, следуя за его взглядом, как привязанные на длинный поводок. Потом точнее. Он учился давать им форму: конус, полоса, нечто похожее на ладонь. Форма держалась секунды, потом рассыпалась. Он добивался минут. Потом - устойчивости. Методично, без спешки, как будто выкладывал камни в кладку: один к одному, проверяя каждый на прочность. Каждая неудача регистрировалась как факт. Не так. Иначе. Снова.

Он не знал, что именно в нём позволяет это делать. Демонская кровь - возможно. Или просто одиночество достаточно долгое, чтобы что-то в нём перестроилось под доступный материал. Это тоже не интересовало его как вопрос. Интересовало только одно: как далеко это может зайти.

Ответ оказался далеко. Тени умели сжиматься и расширяться. Умели проникать в щели. Умели удерживать давление - он проверял это, прижимая их к стене, к полу, к потолку, пока они не начинали вибрировать от усилия. Однажды он загнал одну в угол и держал там так долго, что потерял сознание. Очнулся на полу. Тень стояла в углу, неподвижная и послушная. Он смотрел на неё снизу вверх.

Хорошо, подумал он. Значит, вот где граница. Он начал работать с границей.

В тот день - или ту ночь, различие давно перестало что-либо значить - когда тени впервые сложились в человеческий силуэт, Арван не планировал этого. Он просто собирал их, как собирают воду в пригоршни: много, плотно, чтобы почувствовать вес. Тень сгустилась. Обрела пропорции. Плечи, опущенные немного вперёд. Голова, наклонённая чуть набок. Руки, опущенные вдоль тела. Он узнал этот силуэт раньше, чем понял, что узнаёт.

Мать стояла посреди камеры из темноты и ждала - так, как она ждала всегда: тихо, без претензий, без упрёка. Он помнил эту позу лучше, чем лицо. Лицо стёрлось давно, размылось в чём-то абстрактном и тёплом. Поза осталась.

Арван смотрел на силуэт долго. Несколько минут, может больше. Потом поднял один палец и рассеял его - одним небрежным жестом, как разгоняют дым.

Тьма осела обратно на пол, безликая и послушная. Лицо осталось спокойным. Не потому, что ему было всё равно - он заметил тихое что-то внутри, похожее на натянутую струну, которую не следует трогать. Он просто решил не трогать. Сентиментальность была роскошью, которую он не мог себе позволить. Не здесь. Не в этом месте, где его оставили гнить за то, что родился не тем, кем должен был.

Мысль пришла не как откровение. Скорее как итог, который слишком долго шёл к точке. Мир, построенный на чьей-то боли как на фундаменте, не нуждается в сохранении. Он нуждается в замене. Баланс, который держится на том, что одних загоняют в тёмные ямы и забывают о них — это не баланс. Это договор сильных за счёт тех, кому нечем возразить. Небеса, для которых он был ошибкой природы, не стоили того, чтобы их защищать. Они стоили того, чтобы построить на их месте что-то, у чего другие правила.

Арван сел на пол, опёрся спиной о холодный камень. Тёмно-красные крылья сложились за спиной. Тени тихо ждали по периметру - привычные, ручные, свои. Времени было ещё очень много. Он мог подождать.

* * *

Охранник пришёл один. Арван заметил это сразу по звуку: один комплект шагов, один ритм, никаких эхо от второго. Он лежал в углу и не менял позы. Ждал, пока дверная решётка не открылась и свет масляного фонаря не пополз по полу. Один. Усталый. Нёс миску, не придерживая меч.

Арван сидел в дальнем углу камеры - там, куда свет не добирался полностью. Это было привычкой, выработанной без намерения: просто туда, где темно, где тени плотнее. За столетия он перестал считать это осознанным выбором. Угол был тёмным. Он был в углу.

Охранник поставил миску на каменный уступ у двери. Не смотрел в сторону Арвана. Смотрел в стену напротив, немного в сторону - взгляд человека, который пришёл исполнить обязанность и думает о чём-то своём.

Арван смотрел на него. Не на миску. Не на дверь, которая ещё была открыта. На охранника, на наклон его плеч, на то, как он переносит вес с ноги на ногу. Усталость. Не страх, не скука, не настороженность. Усталость сквозила в каждом движении, и это было важно: уставший человек не проверяет углы.

Тени двинулись. Арван не отдавал им команды. Он просто позволил. Или они двинулись сами, почувствовав то, что он ещё не успел осознать словами. За столетия он перестал понимать разницу: где заканчивается решение и начинается тьма, которая его исполняет.

Охранник ничего не услышал. Возможно, был звук краткий, тихий. Арван не помнил после. Он помнил, как встал с каменного пола медленно, без спешки и постоял секунду, глядя на неподвижную фигуру у стены. Потом подошёл к двери.

Порог он переступил спокойно. Коридор был длинным, слабо освещённым масляные светильники стояли редко, и между ними лежали широкие полосы темноты. Арван остановился. Посмотрел в одну сторону, потом в другую.

Тихо. Только далёкий, почти неслышимый звук, будто что-то движется где-то вверху, снаружи. Он выбрал направление и пошёл. Не бежал. Это было важно, он понял это где-то в первых десятилетиях одиночества, ещё до того, как тени стали по-настоящему слушаться: бег привлекает внимание, бег - признак паники, а паника означает, что ты не знаешь, куда идёшь. Он знал. Или думал, что знает, что достаточно близко к одному и тому же.

Коридор вёл вверх. Он чувствовал это по уклону камня под ногами. Несколько поворотов, ещё один подъём - и потом стена с дверью, за которой тянуло сквозняком. Настоящим воздухом. Не затхлой сыростью камеры, не запахом горящего масла, а чем-то холодным и пустым, пахнущим облаками.

Арван выбил дверь без усилий. Она поддалась - старое дерево, заржавевшие петли. Всё-таки его давно перестали считать угрозой, требующей серьёзных засовов.

Снаружи было небо. Он остановился на пороге. Смотрел.

Небеса — это всегда было сложно описать тем, кто их не видел, и не нужно описывать тем, кто видел. Острова висели в облаках: одни близко, другие - едва различимыми силуэтами на горизонте. Далеко, там, где воздух становился совсем прозрачным, горели огни храмов - белые, устойчивые, как звёзды, которые никуда не торопятся. Арван смотрел на всё это.

Не с восхищением. Не с горечью. Просто смотрел. Оценивал пространство: расстояния, направления, где острова ближе, где дальше, что между ними и им только воздух или что-то ещё. Он просчитывал так же, как когда-то в камере считал часы по смене охраны, пока ещё помнил, что такое часы. Крылья развернулись сами.

Тёмно-красные, широкие, он почти забыл, как это, когда они не сложены. За столетия они привыкли к тесноте. Он привык к ним сложенными. Первый взмах был неловким. Второй уже лучше.

Он поднялся. Не высоко, просто оттолкнулся от края, и остров с темницей начал уменьшаться внизу. Арван не смотрел на него. Смотрел вперёд, на горизонт, где блуждающие острова медленно, почти незаметно глазу меняли положение.

Он не чувствовал облегчения. Это было неожиданно, он ожидал что-то почувствовать, или предполагал, что ожидает. Но внутри было ровно. Спокойно так, как бывает спокойно, когда долго готовишься к чему-то, а потом это начинается, и оказывается, что ты уже внутри, и уже не нужно готовиться.

Столетия в темноте сложили что-то. Он не выбирал форму, она сложилась сама, как складывается всё, что долго лежит под давлением. Темнота, одиночество, охранники, которые перестали смотреть в угол, всё это были не обстоятельства его заключения. Это были инструменты.

Просто он слишком долго думал, что заключение — это конец. Теперь он знал: это было начало.

Впереди был один из блуждающих островов - тёмный силуэт, без огней, без признаков присутствия. Арван лёг на ветер и полетел к нему. Ровно, без спешки, как человек, у которого вся впереди - дорога, а не только первый шаг.

* * *

Тьма здесь была другой. Не та плотная, намеренная темнота темницы, пропитанная чужими решениями и чужой волей, здесь она была просто собой. Арван прошёл вглубь пещеры, пока снаружи не осталось ничего, кроме далёкого белёсого пятна, и остановился. Потолок уходил куда-то вверх. Под ногами холодный камень, гладкий, как будто вода работала над ним долго, прежде чем остров оторвался от земли и ушёл в небо. Он сел прямо на пол. Прислонился спиной к скале. Остался.

Это был первый раз, когда он выбрал место сам.

Тени двигались. Он чувствовал это раньше, чем видел - лёгкое смещение в воздухе, как будто что-то стянулось к нему со стен, с потолка, из трещин между камнями. Они не были похожи на тени в темнице. Те были молодыми, беспокойными, шарахались при малейшем движении и отступали, стоило ему попробовать коснуться их намерением. Эти - другие. Старые. Они осели в этой пещере давно, задолго до того, как Арван вообще научился ходить, и успели приобрести нечто вроде характера.

Они подошли. Он не протянул к ним силу — просто разрешил. Это было единственное слово, которое подходило: разрешил. Тени скользнули по его рукам, по тёмно-красным крыльям, сложенным вдоль спины, поднялись к острым скулам, почти как прикосновение, почти как вопрос. Арван не двигался. Через некоторое время тени улеглись вокруг него, и в пещере стало спокойно.

Он просидел так долго. Считать не было смысла. Потом встал.

У края пещеры, где скала обрывалась в ничто, облака расходились редкими разрывами - и сквозь них был виден смертный мир. Далеко внизу, дальше, чем казалось возможным, мерцали огни. Города. Прямые улицы, окна, движение - крошечные тени людей, ещё меньше, чем точки, просто угадываемые по тому, что огни не стояли на месте, они ползли, перетекали, гасли и зажигались снова. Кто-то шёл домой. Кто-то открывал лавку. Кто-то смотрел в небо, не зная, что смотрит в том числе и сюда.

Арван стоял на краю и смотрел вниз без жалости и без ненависти. Они не знали. Вот что было главным. Они совершенно не знали, что их мир держится на правилах, которые не они придумали, в пользу сторон, о существовании которых они не подозревали. Они жили и умирали в рамке, нарисованной чужой рукой, и не видели рамки, потому что никто не давал им возможности увидеть. Это не было особой жестокостью. Это было просто устройством вещей.

Устройство вещей его и интересовало. Он думал о матери. Не часто - реже, чем можно было бы ожидать. Боль, которая когда-то была связана с этой памятью, давно стала чем-то иным. Более плотным. Более полезным. Он помнил её руки на своих плечах, помнил запах дешёвого мыла и что-то ещё, сладковатое, что он так и не смог опознать, травы, которые она держала у изголовья. Помнил, как она говорила его имя, последний раз, когда ещё могла говорить. Как будто проверяла, что он настоящий.

Он был настоящим. Это не помогло. Ему было три года, и он ничего не понимал, но запомнил всё. Потом, в темнице, у него было достаточно времени, чтобы разобрать воспоминания на части и понять, что именно произошло в той комнате. Кто пришёл. Что сказал.

Крылатый в белом стоял над её телом и произнёс слово. Один раз, коротко, как ставят точку в конце документа.

«Нарушение.»

Не её имя. Не слова соболезнования. Не вопрос к маленькому ребёнку, который сидел в углу и смотрел. Просто это слово - тихо, с удовлетворением хорошо сделанной работы. Как будто смерть смертной женщины, посмевшей иметь ребёнка не от того, от кого следовало, была именно тем исходом, которого правила и требовали.

Равновесие восстановлено. Нарушение устранено. Арван стоял у края пещеры и смотрел на огни внизу.

Решение было принято не здесь. Он понимал это с достаточной ясностью, чтобы не обманываться. Решение зрело долго - в темнице, в тишине, в тех ночах, когда тени ещё не слушались его и он лежал на холодном полу, глядя в потолок и разбирая по кирпичикам логику мира, который его сюда поместил. Он понял её раньше, чем обрёл силу. Он принял её раньше, чем она получила имя.

Но здесь, на этом острове, в этой пещере, куда он пришёл сам и где тени встретили его как своего, здесь у решения появилось слово.

«Алтарь.»

Алтарь, который держит Равновесие. Который делает правила правилами. Который стоит на Небесах, как будто так было всегда и должно быть вечно, и никто никогда не спросил, хочет ли кто-нибудь жить в этом вечно.

Сначала - алтарь. Ветер пришёл снизу, из-под облаков, холодный и влажный, пахнущий смертным миром: дымом, металлом, чем-то едва уловимо живым. Тёмно-красные крылья Арвана раскрылись чуть, поймали воздух не для полёта, просто рефлекс, равновесие. Он смотрел на огни ещё какое-то время. Потом вернулся в глубину пещеры. Тени сомкнулись за ним бесшумно, как вода.

* * *

Пещера не изменилась. Это было первое, что он отметил, вернувшись, почти удивление, если бы был способен удивляться. Те же стены, мокрые от конденсата. Тот же запах камня и стоячей воды. То же отсутствие света, которое давно перестало быть темнотой - просто привычная среда, в которой всё видно иначе, чем видят другие.

Только тени были другими. Раньше они лежали смирно, густели по углам, растекались вдоль трещин в камне, знали своё место. Теперь они двигались. Не суетливо, не тревожно - медленно, как дышит что-то большое во сне. Алтарь был разрушен, Баланс надломлен, и они это чувствовали раньше, чем он сам успел осознать сделанное. Тени всегда знали первыми.

Арван остановился у входа и смотрел на них некоторое время. Первый шаг был сделан. Этот факт существовал отдельно от него, как существует вес камня - независимо от того, держишь ты его или нет.

Он прошёл вглубь и сел на каменный выступ, где сидел столетиями до этого. Поза была та же - спина прямая, руки на коленях, взгляд в никуда. Не усталость, просто ожидание. После того как сила уходит резко и сразу, телу нужно время, чтобы вернуться в себя. Не боль, он привык к боли давно, она давно перестала быть информацией. Просто тихий гул в крови, который утихнет сам.

Он отметил, что тела не болит. Это был нейтральный факт. Он занёс его куда-то внутрь, туда, где хранил всё, что не требовало немедленного ответа, и позволил тишине делать своё дело. Тени медленно улеглись, не полностью, они уже никогда не лягут полностью, но успокоились, перестали дышать так громко. Арван сидел и не думал ни о чём конкретном. Просто ждал.

Где-то в этом ожидании всплыли лица. Не образы из снов, он почти не видел снов, а что-то вроде инвентаря. Лицо охранника, который приносил воду раз в несколько дней и никогда не смотрел в глаза. Лица в белых одеяниях, мелькавшие за решёткой - крылья прижаты, взгляды обращены мимо. Кто-то ещё, чьи черты уже расплылись настолько, что осталась только человеческая форма, ничего больше.

Он понял, что не помнит ни одного имени. Не то чтобы забыл. Он никогда их не знал, а если и слышал - не удержал. Имена не были нужны. Они не были нужны там, а здесь, столетия спустя, тем более не нужны. Его это не беспокоило. Он проверил - аккуратно, как проверяют, не осталось ли что-то в пустом кармане, и не нашёл ничего похожего на беспокойство.

Хорошо. Беспокойство — это было бы лишнее. Тени шевельнулись у его ног, и одна из них потянулась к его руке, как тянется животное, которое хочет напомнить о себе. Арван не отстранился. Просто позволил. Холод был привычным. Именно тогда пришёл образ.

Он не вызывал его. Это важно, он точно не вызывал. Образы, которые он вызывал намеренно, были другими: чёткими, функциональными, нужными. Этот пришёл сам, как приходит что-то, что давно лежало в тёмном углу и вдруг решило выйти на свет.

Белые крылья. Каштановые волосы, собранные небрежно. Бледное лицо с тем особым вниманием, которое означает не панику и не ненависть. Что-то другое.

Он смотрел на этот образ внутри себя и пытался понять, откуда он. Не где он видел её — это он помнил, это было давно и мельком, в момент, когда всё происходило слишком быстро для лишних деталей. Он пытался понять, почему образ пришёл сейчас. После разрушения алтаря. После того как первый шаг уже невозможно отменить. Ответа не было.

Тени у ног снова пошевелились, чуть тревожнее, почувствовали что-то в изменении его внимания. Арван убрал тревогу — это было просто, почти механически, как убирают вещь, которая мешает пройти. Тени успокоились.

Взгляд из образа не был страхом. Страх он умел читать. Страх имел определённый рисунок - расширенные зрачки, напряжение в линии рта, крылья, чуть поднятые для побега. Это было другое. Он не мог назвать это другое. В его инвентаре не было для него слова - или слово было, но он его убрал так давно, что забыл, куда.

Арван встал. Движение было плавным, без усилия. Тени немедленно потянулись за ним, не угрожающе, просто следовали, как следуют за тем, кому принадлежат. Он прошёл несколько шагов вглубь пещеры, туда, где камень становился плотнее и холоднее, где даже тени вели себя иначе, не двигались, просто были.

Следующий шаг был уже ясен. Он знал его давно, просто теперь алтарь больше не стоял на пути.

Образ всё ещё был где-то внутри. Белые крылья, взгляд без страха. Арван не искал имени. Имена не были нужны. Он уже решил это для себя, для тех лиц из темницы, и для этого тоже. Имя было бы лишним весом, а он давно научился не носить ничего лишнего.

Но образ он не рассеял. Просто позволил ему лежать там, где лежал, в том тёмном углу, откуда он пришёл. Не убирал и не смотрел. Просто не трогал. Тени расступились перед ним, и он пошёл вглубь.

Глава 4

Глава 4. Город, которого больше нет

Нэста опустилась на краю крыши, заброшенная, судя по растрескавшемуся парапету, и почти сразу почувствовала, как что-то зашло в ноздри. Горелое. Сладкое. Что-то третье, для чего не нашлось слова, но которое она сразу же узнала, так пахнет плоть, когда её уже не спасти.

Она сложила крылья. Это требовало усилия, не физического, а другого, того, что труднее назвать. Белые крылья втянулись, сжались, исчезли под кожей в один тихий выдох боли. Нэста накинула плащ поверх рубашки, застегнула молчаливо, привычно. Закон Равновесия не спрашивал, удобно ли ей. Он просто стоял. Внизу был город.

Небо над кварталами выглядело неправильно. Не тёмным, солнце ещё висело где-то за слоем серой мути, и свет просачивался сквозь неё, как через грязное стекло. Ни дыма, ни огня, она успела проверить с высоты. Просто серость, плотная и неподвижная, осевшая над крышами, как будто кто-то накрыл этот кусок города войлоком.

Нэста спустилась по пожарной лестнице и вышла на улицу. Первые шаги показали ей разбитые витрины, но не ограбленные, а именно разбитые: стекло лежало внутри и снаружи вперемешку, витрина одного магазина зияла пустым прямоугольником, из которого никто ничего не вынес. На тротуаре вещи. Чья-то сумка, раскрытая, с рассыпавшимися по асфальту ключами. Детские ботинки, оба, поставленные ровно у бордюра, словно ребёнок снял их специально. Коляска, перевёрнутая на боку.

Где-то вдали кашляли. Долго, мучительно, с влажным надрывом, который слышался даже через пустые кварталы. Потом детский плач, обрывистый, уставший, плач уже не первого часа.

Нэста остановилась. Она видела войны. Она видела то, что происходит после войн. Но здесь не было ни армий, ни знамён, ни тел с ранами от оружия. Просто город, из которого ушло что-то необходимое. Как из тела, когда оно ещё дышит, но уже знает.

На стене дома через дорогу она увидела прожилки. Чёрные, тонкие, разошедшиеся по штукатурке от одной точки у водосточной трубы. Они шли вверх, расходясь, ветвясь, находя щели между кирпичами и вгрызаясь в них, так растёт плесень, так растёт что угодно, что ищет не свет, а темноту и сырость. Нэста подошла ближе. От стены не шло тепла, скорее, лёгкий холод, несоразмерный октябрьскому утру. Прожилки не двигались. Они просто были. Но у основания самой толстой из них камень потемнел на ширину ладони, и она почти слышала, как темнота расширяется медленно, не спеша, с уверенностью чего-то, что не боится помех.

- «Мне нужна только вода.»

Нэста обернулась. Мужчина шёл вдоль стены, опустив голову. Немолодой, в куртке, которая, кажется, была застёгнута неправильно, на один крючок вбок. Кожа у него была неправильного цвета: не загорелая, не бледная, а сероватая, как бумага, которую долго мочили. Он смотрел перед собой, но взгляд его не фиксировался ни на чём, скользил по асфальту, по стенам, по ней, и снова по асфальту.

- «Мне нужна только вода,» - повторил он тем же голосом. Не ей. Просто вслух.

Он прошёл мимо, не замедлившись. Нэста проводила его взглядом. Он шёл ровно, не шатаясь, но в его походке было что-то от человека, которого ведут изнутри, а не который идёт сам.

Она не окликнула его. Что она могла сказать? Что за стеной дома живёт темнота, которую он не видит? Что небо над его городом серое не от облаков? Что он умирает, не зная, от чего, и она не может ни назвать ему причину, ни защитить его, не нарушив закона, который сама же обязана блюсти?

Нэста отвернулась.

Прожилки на стене. Разбитые витрины. Сумка с ключами на асфальте. Детские ботинки.

Это не было похоже на удар. Удар - это что-то с началом и концом, с точкой приложения. То, что она видела, было похоже на то, как гниёт дерево: изнутри, медленно, невидимо для тех, кто смотрит снаружи, и только потом, когда уже поздно, поверхность начинает темнеть.

Алтарь разрушили несколько дней назад. Несколько дней, и уже это.

Нэста посмотрела вдаль по улице, туда, где серая дымка над кварталами была гуще всего. Туда, где прожилки на стенах, если смотреть с высоты, сходились, она запомнила это ещё в воздухе. Не к одному дому. К одному направлению.

Он здесь был. Или его тени были здесь, что, в сущности, одно и то же. Где-то снова закашляли. Долго. Потом стихло.

* * *

Тени здесь не прятались по углам.

Нэста остановилась на краю переулка, не переступая невидимой черты, которую обозначало само её тело - инстинкт, старше слов. Там, где заканчивался свет рассеянного неба, начиналось движение. Не ветер. Не тень от облаков. Тени перетекали по земле, как вода, ищущая трещину, медленно и без спешки, будто им некуда торопиться и незачем. Они огибали выбоины в мостовой, сочились между камнями, собирались в низинах. Живые.

Нэста сделала шаг вперёд. Воздух изменился сразу, стал чуть плотнее, словно кто-то сжал его со всех сторон, не больно, но ощутимо. Запах стоячей воды и чего-то слаще, чего быть не должно в городе. Она знала этот запах. Тление, которое начинается прежде смерти.

Тело она увидела в нескольких шагах, у стены, обвалившейся ровно настолько, чтобы обнажить красный кирпич под штукатуркой. Мужчина лет сорока, судя по рукам. Одет обычно: куртка, тёмные брюки, одна туфля слетела. Ран не было. Нэста присела рядом, не касаясь, и посмотрела на его лицо. Оно было искажено.

Не болью, или не только болью. Что-то изнутри, как будто человек пытался выдохнуть и не смог, и так и застыл, в этом последнем усилии, которое ни к чему не привело. Рот приоткрыт. Глаза закрыты, но не спокойно закрыты, а зажмурены.