Не мой выбор. Плен твоих глаз

Сия называла их людьми. Люди, судя по данным, были опасны. Медленно развивались, быстро убивали, охотно лгали и обладали удивительной способностью приспосабливаться к любой мерзости, включая собственный воздух.

К полудню впереди начали подниматься сооружения. Сначала я решил, что это искажение атмосферы.

Потом — что мираж. Потом отсканировал.

— Драст.

— Да.

— Я понял, как они с таким количеством населения ещё не захватили соседние планеты.

— Как?

— Они строят вверх.

— Насколько вверх? — оживился Когис.

Я передал изображение. На экране моего дипловизоратора город вырастал тяжёлой серой массой. Высокие здания, плотные ряды окон, дороги, узлы движения, линии проводов, трубы, рекламные конструкции.

Город не был построен. Он, скорее, нарос. Как опухоль.

— Мы так строили семь тысяч лет назад, — задумчиво сказал Когис.

— Не сравнивай, — ответил я. — Мы не душили собственную планету.

— Оценочное суждение, — заметил Ноир.

— Нет. Запах.

К городу я подошёл ближе к вечеру. И вот там операция почти закончилась, не начавшись. Сначала я услышал шум: крики, сигналы коробок на колесах, музыка, разговоры, ужие запахи. Десятки, сотни, тысячи тел, сжатых в одном пространстве.

Я привык к базам. К рынкам. К военным портам. К местам, где много разумных существ. Но это было другое Хаос без формы.

И посреди этого хаоса — женщины.

Везде.

На тротуарах, у остановок, у магазинах. Одни, группами, молодые, старшие. С открытыми волосами, с открытыми руками, с открытыми шеями. Без сопровождения. Без охраны. Без знаков принадлежности роду.

Они шли, смеялись, спорили, несли пакеты, говорили в маленькие прямоугольники, махали руками, толкались плечами с самцами и даже не понимали, насколько невозможной выглядит эта картина.

Я остановился. Мозг на несколько секунд отказался обрабатывать увиденное. Фильтры работали. Я это чувствовал. Но дело было не только в феромонах.

Дело было в мире. На Аттере самка — редкость. Ценность. Риск. Причина войн, союзов, охраны, правил, запретов, крови. У нас тоже

А здесь… Здесь они просто переходили дорогу.

Свободно.

Беззаботно.

Так, будто Вселенная не должна была остановиться и пересчитать их всех.

— Сет? — голос Когиса донёсся будто издалека.

Я не ответил, молча передал изображение. Потом ещё одно, и ещё. На канале стало тихо. Совсем. Даже шибарийцы заткнулись.

— Дан, — сказал я наконец. Голос получился глухим. — Я возвращаюсь.

— Причина?

— Их слишком много.

Я не знал как подобрать слова

— Женщин?

— Самок, — резко поправил я и тут же стиснул зубы. — Если я среагирую хоть на одну из них неправильно, операция сорвётся. Тут даже фильтры не помогут. Это не запах. Это… — я оглянулся на улицу, где две девушки, смеясь, прошли мимо группы мужчин, и никто не попытался их остановить. — Это ошибка мироздания.

Драст молчал недолго.

— По-твоему, зачем я взял лучших инженеров в области медицины?

Я медленно выдохнул.

— Ты предусмотрел и это?

— Я предполагал, что данные Сии могут быть неполными.

Шибарийцы на канале явно расправили плечи. Даже через связь чувствовалось их самодовольство.

— Передайте ему вторичный блок стабилизации, — приказал Драст. — Сет, активируй маяк. Через порт получишь усилитель фильтрации и нейромодуль подавления реакции. Временный. На несколько часов хватит.

— Ты понимаешь, что я потом откручу тебе хвост?

— Понимаю.

— Медленно.

— После возвращения.

Вот поэтому Драст и был хорошим капитаном. Он не спорил с очевидным.

Через мини-порт пришёл крошечный контейнер. Установка заняла несколько минут и была неприятной. Новая волна холода прошла по носовым перегородкам, затем ниже, к горлу и груди. Мир будто отдалился на шаг. Запахи притупились. Реакции стали ровнее, не исчезли совсем . Но теперь я снова мог думать.

— Стабильно? — спросил Драст.

— Относительно.

— Продолжаешь миссию.

— Есть, капитан.

Когис тихо добавил:

— И не засматривайся.

— Я запомню это, когда буду выбирать тебе место захоронения.

— Принято.

Дальше Ноир вывел маршрут.

Больница находилась в центральной части города. По местным меркам — крупное медицинское учреждение. По нашим — странное скопление коридоров, устаревших приборов, человеческой боли и бумажных ритуалов.

Добирался я долго.

Слишком долго.

Земля оказалась планетой, где расстояние измерялось не только длиной пути, но и количеством препятствий: дороги, толпы, переходы, сигналы, машины, запахи еды, запахи грязи, запахи страха, запахи лекарств, запахи старости.

И женщины. Везде женщины. Я учился не смотреть.

На Аттере не смотреть на чужую самку — уважение и безопасность. Здесь не смотреть было почти невозможно, потому что они сами занимали пространство. Не прятались и не ждали разрешения. Не уступали дорогу просто потому, что рядом самец.

Одна даже толкнула меня плечом и бросила:

— Смотреть надо, куда прёшь!

Я замер. Потом понял перевод. Потом решил, что если эта планета выжила, то только потому, что её самки тоже воинственные.

К вечеру я дошёл до больницы.

Здание встретило меня облупленными стенами, запахом антисептика, усталости и безысходности. У входа курили люди в белой одежде. Рядом спорили двое мужчин. Женщина с ребёнком ругалась в маленький прямоугольник. Старик на лавке кашлял так, будто его лёгкие давно подали прошение об увольнении.

Я остановился у ограды и отсканировал корпус.

Внутри было много людей, больных, мало порядка.

Но именно здесь могла находиться цель.

Я включил связь.

— Дошёл.

— Что видишь? — голос Драста стал тише.

— Лечебница. Если это можно так назвать.

— Да. Здесь найдёшь нужное сердце.

Я посмотрел на окна. За одним из них кто-то умирал. За другим кто-то надеялся.

А где-то внутри этой человеческой, шумной, грязной, хаотичной лечебницы находился орган, который должен был спасти астниеру моего капитана.

Для нас — задача. Для них — жизнь. Я тогда ещё не знал, насколько это окажется важным.

— Начинаю внедрение, — сказал я.

И вошёл внутрь.

Глава 3. Кислородный вентиль

Теперь моя жизнь делилась не на “до” и “после”, а на смены, больничные коридоры, выплаты, ремонт квартиры и реанимацию.

Я сидела рядом с Верой и держала её прохладную ладонь. Когда-то она была маленькой, мягкой, суетливой, с вечным: “Маш, ну не ругайся”. Сейчас казалась практическим пособием по анатомии: скелет, обтянутый желтовато-серой кожей, опутанный проводами и трубками.

— Всё будет хорошо, — сказала я.

И тут же поморщилась. Ненавидела эту фразу. Слишком часто её говорят, когда не могут предложить ничего полезного.

— Ладно, вру, — прошептала я. — Я не знаю, будет ли хорошо. Но пока я живая, плохо окончательно не будет. Договорились?

Аппарат ответил ровным писком, я сжала её пальцы.

— Завтра у меня смена. Так что жди меня послезавтра. И попробуй только не дождаться.

Ответа, конечно, не было. Только ровное дыхание аппарата, тонкие трубки. Только кожа, кости и моя идиотская вера, за которую я цеплялась зубами.

Я вышла из реанимации, вытирая щёки рукавом. Коллеги смотрели жалостливо. Это раздражало почти сильнее равнодушия. Сочувствовать легко, когда чужая боль не требует от тебя ничего, кроме скорбного лица.

А мне нужна была не жалость.

Мне нужны были деньги.

И вот тут начиналась самая мерзкая часть моей жизни.

Человек, которого я ненавидела, оплачивал программу поддержки пострадавших. Благодаря этой программе Вера до сих пор была жива. Искусственное поддержание жизни — удовольствие дорогое. Моей зарплаты медсестры, пусть и старшей, хватало разве что на то, чтобы не умереть самой. И то без излишеств.

Все сбережения ушли детективу. Ремонт квартиры после землетрясения жрал остатки сил и денег. Стешу пришлось одать родилям на содержание. А теперь ещё начали поговаривать, что финансирование сократят.

Средства, видите ли, нужны пациентам с более оптимистичными прогнозами. А Вера… простите за медицинскую честность… “лежачий овощ”.

Я ненавидела этого политика. И была ему благодарна. От этого хотелось выть.

Потому что благодарность к человеку, который мог быть виновен в исчезновении Аньки, ощущалась как предательство. Как грязь под кожей. Как необходимость улыбаться палачу, потому что именно он держит руку на кислородном вентиле.

Если понадобится, я пойду к нему.

Буду просить. Давить. Торговаться. Умолять тоже буду, если другого выхода не останется. Хоть на коленях перед этим безупречно выглаженным чудовищем встану, лишь бы он продолжил платить.

Но сначала попробую не на коленях.

Я всё-таки не сразу сдаю высоту.

— Прости, Ань, — прошептала я.

Слова застряли в горле. Всегда приходится чем-то жертвовать. На тот момент я выбирала из двух зол меньшее. Анька пропала год назад, и сейчас я ничем не могла ей помочь.

А Вера была здесь. Тёплая, живая, на аппаратах, и пусть без сознания. Пусть врачи уже мысленно списали её в разряд безнадёжных.

Но живая.

И я обязана была сделать всё, чтобы она такой и осталась. Я выпрямилась и вытерла лицо. Плакать буду потом. Когда будет время. А сейчас — работать. Потому что потерю вас обеих я бы уже не пережила.

***

— Извините, — пробормотала я, не глядя, и торопливо стёрла салфеткой мокрые щёки.

Столкнулась я с кем-то почти у поворота. Не сильно, но достаточно, чтобы меня качнуло. Мужчина успел придержать меня за плечи.

— Это моя вина, — сказал он.

Я замерла. Не “смотри, куда прешь” или раздражённое “ничего страшного”. И даже не снисходительное молчание человека, которого случайно задела растрёпанная медсестра с красными глазами.

“Это моя вина”. Редкая нынче порода галантности. Почти музейный экспонат. Я подняла взгляд. Сначала увидела открытую ключицу в вороте рубашки. Потом подбородок. Потом лицо.

И только после этого поняла, что смотрю вверх. А я, между прочим, обладательница ста семидесяти шести сантиметров роста и к подобным унижениям судьбы не привыкла.

Мужчина был высоким. Харизматичным. Из тех, кого замечаешь даже сквозь душевный вакуум, потому что организм, зараза, иногда продолжает жить отдельно от твоей трагедии.

Я вымученно улыбнулась.

— Ещё раз простите. И спасибо.

Он всё ещё держал руки рядом с моими плечами, будто хотел убедиться, что я точно не рухну. Странная забота, непривычная и очень несвоевременная.

— Вам плохо? — спросил он.

— Мне? Нет, что вы. Я просто выгляжу как человек, у которого жизнь решила устроить выездное совещание прямо по лицу.

На его губах мелькнула улыбка, почти тёплая. Вот только мне сейчас было не до красивых мужчин с хорошими манерами. Меня ждал главврач реанимации.

А интуиция, эта нервная тварь, уже скреблась под рёбрами и шептала: разговор будет не из приятных.

— До свидания, — сказала я, отступая. — Простите, мне надо спешить.

И ушла, так и не спросив его имени.

***

— Я не буду этого делать.

Голос сорвался, но я даже не попыталась взять себя в руки. Напротив, за массивным столом, сидел Андрей Иванович — главврач отделения реанимации. Пожилой, спокойный, с лицом человека, который давно научился произносить чудовищные вещи мягким голосом.

— Мария Антоновна, постарайтесь успокоиться и присядьте.

Он налил воду в гранёный стакан и поставил передо мной. Я обхватила его трясущимися руками, сделала глоток и чуть не поперхнулась.

— Именно из-за ваших близких отношений с пострадавшей, — продолжил он, — Я предложил побеседовать с её родными лично вам. Вы сами знаете о сокращении программы. А у семьи Веры Кирилловны вряд ли надолго хватит средств, чтобы продолжить лечение самостоятельно.

— Это несправедливо.

Слова вышли жалкими, детскими и от этого ещё более злыми.

— Это жизнь, — жёстче сказал Андрей Иванович.

Я подняла на него глаза.

— Нет. Это бухгалтерия.

Он помолчал.

— Коллегия распределила оставшиеся средства. Ваша подруга в этот список не попала. Вы сами понимаете, насколько низкий процент вероятности улучшения у пациента, пролежавшего свыше года в коме.

— Год будет только через два дня, — упрямо возразила я.

— Мария Антоновна…

— Два дня, — повторила я. — Не год.

Он тяжело вздохнул.

— В вас сейчас говорит не медицинский работник, а близкий человек.

— А во мне, значит, должно говорить что? Таблица расходов?

— В вас должен говорить человек, дававший клятву Гиппократа.

Я медленно поставила стакан на стол.

— Ценой жизни моей подруги?

Андрей Иванович смотрел на меня устало. Даже не зло, а — терпеливо. Так смотрят на ребёнка, который никак не хочет понять, что любимую игрушку уже выбросили.

— Сами рассудите. Это решение поможет многим людям. И, в первую очередь, близким вашей подруги. Помимо этого, освободит средства для пациентов с более высокими шансами на полноценную жизнь. Мы сможем закупить лекарства для малообеспеченных семей, для ветеранов…

Я смотрела на него и думала, неужели он правда считает меня настолько дурой. Будто я не знаю, куда девается часть пожертвований. Словно не слышу шёпота в коридорах и не понимаю, какие у него связи и кто из этого фонда кормится.

— Я не буду разговаривать с её родными, — сказала я и встала. — Не буду уговаривать их отключить Веру.

Маска сочувствия слетела с него не сразу. Медленно и аккуратно. Как перчатка после процедуры.

— Как знаете, — произнёс он уже совсем другим тоном. — Тогда беседу с ними проведу лично.

Я сжала губы. Хотелось орать или вылить ему на голову графин с водой. Хотелось схватить за ворот халата и спросить, когда именно он решил, что чужая жизнь — это удобная строка в отчёте.

Но я ничего не сделала. Потому что понимала: если родные Веры дадут согласие, я не смогу её спасти.

А они дадут. Вероятность — сто процентов.

Семейных ценностей у них не наблюдалось даже в зачаточном состоянии. Отец — тиран. Брат — человек, которого я мысленно называла исключительно нецензурно. Невестка — суточная стерва без перерывов и выходных. Единственной, с кем Вера ещё поддерживала отношения, была мать. Но у той характер был мягче Вериного, а это уже почти диагноз.

Рохля. Я тихо вышла из кабинета. Даже дверью не хлопнула. До сих пор не знаю, каким чудом.

***

Эту ночь я рыдала от безысходности. Не красиво и трагично, как героиня мелодрамы у окна. Я ревела в подушку, задыхалась, злилась, вскакивала, ходила по комнате, снова падала на кровать и ненавидела всех по очереди. Политика. Главврача. Вериных родственников. Себя.

А под утро, когда глаза уже жгло, как после смены в аду, я наконец провалилась в короткий, тяжёлый сон. И даже не подозревала, что хуже уже началось.

ГЛАВА 4.Белая комната.

Я сидела на полу, прислонившись спиной к гладкой стене, и неверяще смотрела в белый потолок.

Белый потолок, стены и белая дверь, почти слившаяся со стеной.

Стерильная каморка два на два, в которой не было видно ни лампы, ни окон, ни хоть чего-то, за что мог бы зацепиться взгляд.

Только белизна.

И я.

— Это не может происходить со мной, — прошептала я. — Бред. Просто бред.

А потом рассмеялась. Истерично, рвано и сдавленно. Смех перемешался со всхлипами, а всхлипы — с такой болью, что, казалось, она не помещалась в груди и рвала меня изнутри.

— Ненавижу, — зашипела я в сторону двери. — Слышишь? Ненавижу!

Челюсть свело от бессилия. Слова вылетали сквозь зубы, влажные, злые, почти нечеловеческие.

Если раньше я думала, что ненавижу нашего депутата, то сильно ошибалась.

По сравнению с тем, что сейчас плескалось во мне, прежняя ненависть была детским лепетом. Неприятной эмоцией. Раздражением на фоне настоящей чёрной бездны.

Сейчас я хотела рвать.Я хотела вцепиться зубами в глотку тому, кто находился по ту сторону двери. Тому, кто не лично, но своими решениями, своей властью, своей грязной игрой вырезал из моей жизни ещё одного близкого человека.

Веру. Мне ведь удалось. Удалось выцарапать ей ещё полгода.

Даже вспоминать противно, чего мне это стоило.

— А-а-а…

Звук вырвался из меня сам. Я вцепилась ногтями в собственные предплечья и провела вниз. По веснушчатой коже тут же проступили кровавые борозды.

Боль была честной.

В отличие от всего остального. Я ползала на коленях. Усмиряла гордость. Отдавала себя во власть извращенцу, который возомнил себя едва ли не государем нашего города.

И всё это — ради Веры. Только теперь Веры не было. Всё оказалось даром.

Те сутки, когда меня пытались унизить, не сломали меня так, как сломала одна короткая новость: я не успела.

Меня обмазали грязью, а человека, ради которого я позволила это сделать, уже не было в живых.

Вот и вся цена моей силы. Я сильная. Я справлюсь.

Господи, как же противно было это понимать.

Боль постепенно выгорала, оставляя после себя чёрную апатию. Бессилие сменялось чем-то другим. Более тихим. Более страшным.

Это временно. Я свернулась на полу в позу эмбриона и провалилась в тревожный, рваный сон. Уже не замечая, как открылась дверь.

И как в белую комнату вошёл тот, кто ещё недавно казался человеком.

За пару дней до этого

Утром я проснулась с таким настроением, будто мир снова решил подраться, а я, дурочка, всё ещё собиралась выйти против него с голыми руками.

Впрочем, не совсем с голыми.

У меня был план.

До приезда Вериных родных оставалось несколько дней. Потом начнутся бумаги, согласия, отказы от ответственности, нотариальные формальности и прочая юридическая мерзость, которой удобно прикрывать смерть.

Если я успею договориться с нашим депутатом о продолжении финансирования, у главврача не останется причин давить на семью Веры.

Теоретически.

Практически — я уже давно поняла: когда у людей есть власть, они всегда находят причину сделать гадость. Но попытаться всё равно стоило.

В больницу я приехала на мопеде, оставила его на стоянке и почти сразу у стойки ресепшена столкнулась с тем самым мужчиной. С тем, который вчера придержал меня в коридоре и вместо обычного “смотрите, куда прёте” сказал: “Это моя вина”.

Он что, ночует здесь?

Мужчина заметил меня и слегка поклонился. Я машинально улыбнулась, вежливо, рабоче. Тем самым выражением лица, которое у медсестёр включается автоматически даже после ночи без сна и желания закопать половину человечества под клумбой.

Он немного замялся, но всё же двинулся ко мне.

Наверное, кто-то из близких лежит в нашем отделении.

— Простите.

— Да, я вас слушаю.

— Я ещё раз хотел попросить прощения. Вчера я не представился. Моё имя… Сет.

Мне показалось, или он действительно запнулся перед именем?

Странное имя.

Хотя, с другой стороны, кто я такая, чтобы придираться? У меня подруга кота Степанидом назвала, и все живы. Ну… были живы. Не туда мысль свернула.

— Очень приятно, — сказала я, хотя приятно мне сейчас было примерно ничего.

— Я хотел бы узнать, когда начинается рабочий график у вашего начальства.

При упоминании дражайшего Андрея Ивановича улыбка начала сползать с моего лица. Я усилием воли вернула на место свой “солнечный оскал” — специальную медицинскую разновидность выражения лица “я вас не ненавижу, мне просто некогда”.

— Андрей Иванович принимает с девяти. Можете подождать в зале ожидания.

Я указала рукой направление.

— Теперь прошу меня извинить, я тороплюсь.

— Конечно.

Он отошёл.

А у меня где-то внутри шевельнулась интуиция. Тихо так. Усиками. Не тревога даже. Скорее лёгкое: “Маш, а это ещё что за красивый высокий подозрительный объект?”

Я тут же отмахнулась.

Мир не настолько маленький, чтобы подозревать каждого встречного. Хотя после последнего года я уже не была в этом уверена.

День выдался суетливым.

Половину смены я отработала на автомате: уколы, назначения, пациенты, родственники, бумажки, бесконечное “а можно вас на минутку?”, которое в больнице всегда означает минимум двадцать минут и один нервный тик.

Зато главное удалось. Я дозвонилась до секретаря нашего мэра.

Та меня помнила.

Что неудивительно. С людьми вроде меня обычно два варианта: либо их забываешь немедленно ради собственной психики, либо запоминаешь навсегда и при их появлении начинаешь искать пути эвакуации.

Секретарь выбрала второе.

После короткой, но содержательной беседы встречу мне всё-таки назначили. Не из доброты, конечно. Просто она уже знала: если я вцепилась, то буду добиваться своего не мытьём, так катаньем, а если не поможет — занесу каток лично.

План был простой. Сначала — депутат. Если встреча окажется плодотворной, я вернусь к Андрею Ивановичу и аккуратно напомню, что знаю о его не самой девственной финансовой подноготной.

Нет, я не была святой. И не собиралась изображать.

Когда жизнь ставит тебя на край, очень быстро выясняется, что мораль — вещь красивая, но плохо заменяет деньги, связи и право подписи.

О его тёмных финансовых операциях я знала не из воздуха. Полтора года отношений с младшим бухгалтером не прошли даром. Мужчина был так себе, зато болтливый. Особенно после третьей рюмки и обиды на начальство.

Семейный очаг мы с ним не построили. Зато я получила много интересной информации о чужих особняках, фондах, откатах и благотворительности, которая почему-то всегда кормила не тех, кого должна была.

Иногда даже мои провальные отношения приносили пользу.Надо же, романтика.

После ежевечерней встречи с Верой я добилась незапланированного выходного. Удивительно, но выдали его почти без боя. Я даже насторожилась.

Когда что-то даётся слишком легко, обычно либо тебя жалеют, либо уже списали, либо впереди ждёт такая гадость, что судьба решила не мелочиться на препятствия.

ГЛАВА 5. Такси до ада

Утром погода полностью соответствовала моему настроению.

Дул несильный ветер, время от времени бросая в лицо мелкий колючий дождь. Солнце иногда выглядывало из-за туч, касалось земли ласковыми лучами — и тут же исчезало, будто передумав.

Примерно так же чувствовала себя и я.

С одной стороны, первая ступень моего плана по спасению Веры прошла успешно. Я получила то, за чем шла. Выцарапала. Выгрызла. Добилась.

С другой — воспоминания о цене этого успеха липли к коже хуже грязи.

Всю вторую половину вчерашнего дня я приводила себя в чувство. Или хотя бы в его подобие. Пропустила даже ежедневное посещение Веры — сил не было ни на что. Ни идти, ни говорить, ни смотреть на неё, ни врать себе, что всё это обязательно закончится хорошо.

Сегодня я отодвинула лишние эмоции в сторону, интуиция вопила с самого утра. Началось ещё вчера, когда я созвонилась со Светой. Та, шутя, сказала, что я могу особо не спешить и выйти на вечернюю смену, а она “немного задержится”.