Лесной посох

— Серёга, а я тебя, что ли, первый день на этом свете знаю? — я перевел выразительный, тяжелый взгляд на медика. — Если там, на той стороне речушки X века, действительно бьет уникальная природная аномалия, которая за сутки поднимает на ноги безнадежных онкобольных и запускает тотальную регенерацию клеток, ты же с меня первого живым не слезешь. Будешь умолять пустить тебя к исследованиям этого чуда, как ученый. Я про Механика вообще молчу — вспомни, Мех, на скольких искалеченных, обгоревших детишек ты в наших полевых госпиталях насмотрелся, пока мы там на кавказских рубежах воевали? Сколько пацанов мечтали вернуть руки и ноги? Или я сейчас в чем-то фундаментально не прав?

Оба друга мгновенно притихли, опустив глаза, и синхронно, согласно кивнули. Крыть им было абсолютно нечем — я бил наотмашь, по самым живым, кровоточащим струнам их офицерских душ.

— А теперь включите на полную мощность свое тактическое мышление и представьте на секунду: когда обо всем этом феномене станет доподлинно известно наверху, в нашем цивилизованном мире... А оно рано или поздно, при малейшем проколе, обязательно станет известно ведомствам. Что тогда начнется? Какая за этим деревянным посохом кровавая охота откроется? Какие государственные структуры или транснациональные корпорации нас под ноль зачистят, вместе со всеми родственниками, чтобы наложить лапу на источник вечной молодости и биологического бессмертия? Ну что, господа офицеры, взбледнулось со страху? Ото ж то и оно. А вы говорите — сразу дочку через портал тащить вслепую... Действовать нужно в сто раз тоньше, ювелирно. И вот тут мне позарез понадобится авторитет Дока. Ты, Серега, под моим официальным финансовым меценатством откроешь на купленной мной лесной земле закрытую частную клинику «для своих». Где на бумаге, по отчетам для Минздрава, будешь лечить богатых людей ультрасовременными экспериментальными методами, а на деле — совершать те самые чудеса регенерации на той стороне портала. Полная легализация притока припасов и медикаментов в двадцать первом веке.

В комнате повисла вязкая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением холодильника на кухне. Воздух казался спертым, насыщенным запахом табака и остывшего кофе. За окном Киева уже стемнело, за стеклом плескался дождь — тот самый бесконечный киевский холод, который проникает под кожу и оседает в костях. Мы сидели не просто как коллеги, а как люди на краю пропасти, где одна неверная цифра в бюджете или одно лишнее слово могли стоить нам не просто свободы, а самой жизни.

— Командир... Ты сейчас это всё на полном серьезе говоришь? У тебя реально есть схема? — Андрей подался всем корпусом вперед, в его воспаленных глазах звенел чистый, фанатичный восторг. Он наконец увидел четкий маркер спасения Алины.

Его движения были резкими, почти неестественными для человека в гражданской одежде — привычка к тактической готовности. Он сжал кулаки на коленях, чувствуя, как под ногтями хрустят костлявые суставы. Для него эта схема была не просто планом, а единственной ниточкой Ариадны в лабиринте абсурда.

— А почему нет? Какие противопоказания к операции? — спокойно пожал я плечами, откидываясь на спинку кресла.

Мне было физически тяжело держать осанкой прямую линию, но я привык контролировать даже свое дыхание. Внутри все сжалось в ледяной комок, но лицо оставалось маской безразличного спокойствия. Я смотрел на них, анализируя каждый микродвижение: расширение зрачков Андрея — это надежда, сжатые губы Дока — скепсис и страх перед неизвестностью.

— Так ведь для такого масштабного дела... люди нужны проверенные, целая рота строителей и инженеров. А главное — деньги сумасшедшие, миллионы долларов! — Мех растерянно развел руками, возвращаясь к технической реальности.

Он встал и начал нервно ходить по комнате, его ботинки скрипели на паркете. Этот звук напоминал мне о хрупкости нашего положения в современном мире, где каждый шаг отслеживается камерами и банковскими транзакциями.

— На какие шиши мы эту землю официально купим и стройку века в глуши затеем? У нас таких бюджетов в карманах отродясь не водилось.

Я хитро, по-волчьи прищурился, глядя на притихших, ловящих каждое мое слово боевых товарищей:

— Вы ведь, мужики, наверняка слышали обо мне в нашем старом отряде одну занятную, бородатую легенду? Ну, байку эту известную, которую прапорщики в курилках травили

В памяти всплыли картинки прошлого: дымные вагончики, смех уставших бойцов после тяжелых рейдов. Те времена казались теперь далеким сном, но эхо того времени сейчас могло стать нашим спасением.

— Это про твой личный, забитый до потолка золотой вагон, который ты в ходе прошлых кампаний где-то в кавказских горах надежно заскладировал? — быстро, с горящими глазами подхватил Андрюха.

Его голос дрогнул от возбуждения, как если бы он только что нашел клад в развалинах древнего храма.

— Ну, целого железнодорожного вагона у меня в наличии, положим, нет, — я улыбнулся самой доброй, понимающей своей улыбкой, от которой у молодых лейтенантов обычно холодело внутри. — А вот на хорошую, увесистую армейскую тележечку чистого золота в банковских слитках высшей пробы — вполне себе наскребу в тайниках. Для покупки земли и ангаров хватит с лихвой, еще и на дизель-генераторы останется.

— Так это... это что, звенящая правда была?! Не армейский фольклор?! — буквально выдохнул потрясенный Андрей, судорожно хватаясь пальцами за деревянный край стола.

Док сидел рядом с ним, распахнув глаза до размеров чайных блюдец, и молча, судорожно пытался переварить услышанное. Весь его скепсис цивилизованного человека сейчас окончательно капитулировал перед реальностью. Его лицо, обычно спокойное и интеллектуальное, исказилось гримасой шока. Он пытался примирить в голове образы строгих отчетов и этой дикой, почти сказочной правды.

— Я никогда этого глупого слуха среди бойцов особо не опровергал, — спокойно, размеренно констатировал я, делая маленький глоток.

Жидкость скользнула по горлу, согревая изнутри. Я смотрел на них с высоты своего опыта: они жили в мире правил и логики, а я научился выживать там, где логика кончается у края обрыва.

— Да и вы сами вспомните: сколько раз за последние годы я лично вам обоим помогал с крупными деньгами в самые тяжелые, тупиковые моменты жизни? На покупку квартир, на закрытие внезапных долгов, на сложные медицинские операции... Откуда, по-вашему, эти финансовые дровишки в моей кассе вечно брались? Из казенных командировочных и скромной ветеранской пенсии, что ли? Включайте логику.

Мех замолчал, его взгляд устремился в точку на стене, где отбрасывала тень люстра. Он считал цифры в уме, пытаясь найти рациональное объяснение иррациональному.

— А другие рассказы Ну, про твои секретные заначки со спецназовским оружием и снаряжением по всей стране, командир?.. — с новой отчаянной надеждой закинул хитрую тактическую удочку Мех.

— Ну, вам прям сразу все карты на стол вынь, да еще и свежий мед большой ложкой подай, — весело рассмеялся я, качнув седой головой. — Много будете знать — быстро состаритесь, бойцы. Хотя нам с вами на той стороне портала это теперь вроде как вообще не грозит.

Я почувствовал, как напряжение в плечах немного спадает. Мы перешли черту от теории к практике, и теперь оставалось только доверие.

— Тогда наливай, Командир! По полной! За такое невероятное кино грех не выпить! — Андрюха решительно, с металлическим стуком придвинул пузатые бокалы к бутылке.

Звук стекла о стекло прокатился эхом, словно выстрел стартового пистолета.

Дальше у нас пошла обычная, удивительно теплая, искренняя мужская беседа — вспоминали былые боевые выходы, поминали погибших общих друзей, травили старые армейские анекдоты и байки из госпитальной жизни. Плотное, гнетущее напряжение наконец полностью, без остатка отпустило наш маленький отряд. Важное решение было принято единогласно, стратегическая цель ясна, материальные ресурсы имелись в избытке. Колеса истории закрутились.

За окном дождь усилился, барабаня по стеклу с такой силой, словно природа пыталась пробиться внутрь. Но внутри было тепло и безопасно — пока что. Мы пили, смеялись, но в глазах каждого читалась новая серьезность — осознание того, что завтра все изменится.

И уже в самом конце затянувшегося вечера, провожая изрядно захмелевших, уставших, но абсолютно счастливых друзей в темную прихожую, я аккуратно придержал их за локти у самого порога и выдал последнее, жесткое командирское указание:

— Так, мужики, и последнее. Внимание на меня. Начиная с завтрашнего утреннего дня — бриться старыми станками полностью прекращаем. Наглухо. Отращиваем густые, окладистые мужские бороды. Если этот чертов деревянный портал у реки сработает на вас двоих точно так же, как и на меня, и в первые же сутки скинет вам по тридцать лет биологического возраста... Нам нужно будет хоть как-то прикрыть свои внезапно помолодевшие, гладкие физиономии от знакомых в городе и коллег в клинике. Седые, белые бороды хоть немного скомпенсируют этот пугающий эффект омоложения для окружающих обывателей в двадцать первом веке. Скажем всем, что имидж сменили на старости лет. Всё, вводные получили. Свободны, господа офицеры. Разъезжаемся по домам и скрытно готовимся к первому выходу в десятый век.

Дверь захлопнулась, отрезая меня от их мира на время до первого шага в небытие. Я остался один, и тишина квартиры вновь стала давящей. Но теперь она не пугала — я знал, что делать дальше.

Глава 6. Село на краю мира.

Три недели пролетели в бесконечных делах, скрытных тактических сборах и утомительных, но необходимых гражданских заботах. Это было оперативное время, отмеренное не часами на циферблате, а нервами и решимостью. Я успел полностью утрясти все свои финансовые и логистические вопросы в городе, обналичив нужные суммы через проверенные каналы, чувствуя на кончиках пальцев холод купюр — единственное реальное богатство в грядущей неизвестности.

А мужики — соорудить для своего семейного и рабочего окружения железобетонные, не вызывающие подозрений легенды о «диком» экстремальном отдыхе в глухих лесистых краях, где сотовая связь не ловит в принципе. Это была их броня против любопытства коллег и тревоги близких. И Док, и Мех за эти дни успели прилично обрости густыми, плотными бородами с благородной проседью — маскировка первого уровня была готова.

Вся дорога из Киева до затерянного в глухой чащобе села прошла в абсолютной, звенящей тишине. Это молчание было тяжелым, густым, как туман над болотами Полесья. Каждый из нас был глубоко погружен в собственные непростые мысли, переваривая масштаб грядущего исхода.

Мой старенький, изрядно потрепанный в экспедициях, но намертво надежный черный «Чероки» бодро преодолевал сначала ровный весенний асфальт пригородной трассы, где шум мегаполиса еще казался близким и знакомым. Но вскоре асфальт сменился, и машина уверенно, мощно ревя мотором, начала месить глубокую, раскисшую лесную грунтовку. Грязь брызгала на стекла черными пятнами, а под колесами хрустели сухие ветки и ломались мокрые корни. Этот глухой, петляющий между вековыми соснами маршрут был намертво зафиксирован как в моей памяти, так и в безотказных механизмах внедорожника. Мы пробирались в самый тупик цивилизации, оставляя позади свет фонарей и сигналы связи.

Вскоре мы уже сидели в просторной, пахнущей сухими травами и печным дымом избе у деда Вани. Воздух здесь был густой, пропитанный запахом копченого сала и старого дерева. Неторопливо пили из пузатых кружек крепкий, ароматный чай, чувствуя, как тепло растекается по венам, немного снимая напряжение.

По случаю нашего внезапного приезда в доме бывшего председателя собралось практически всё уцелевшее местное население — сам крепкий хозяин и аж три его единственные престарелые соседки. Старики разглядывали нас с нескрываемым, мудрым и очень проницательным деревенским прищуром. Их глаза, помнившие советские годы, видели суть вещей лучше любых радаров.

Баба Матрёна то и дело косилась на мою кепку, силясь рассмотреть лицо под козырьком. Её взгляд цепко скользил по моим плечам, оценивая осанку и напряжение мышц. Я чувствовал этот взгляд затылком — холодный, оценивающий луч прошлого века, который пронизывал мою современную броню. В этой избе время казалось застывшим, а мы — чужаками из другого измерения, готовыми шагнуть в бездну.

— Да спрашивай уже, Володя, спрашивай, не томи, — мягко, с певучей интонацией нарушила затянувшееся молчание баба Матрёна, внимательно всматриваясь в мои внезапно разгладившиеся черты лица. — Ведь видим все по глазам твоим, что гложет тебя что-то серьезное, мучит, думу какую-то плотную думаешь. Не чужие ведь за столько лет стали, сколько ты у нас тут останавливался.

Пар от чая поднялся вверх, смешиваясь с холодным воздухом притворенной двери. Кружка была тяжелой, глиняной, и тепло от нее медленно проникало сквозь ладони в замерзшие пальцы. Я старался, чтобы голос звучал ровно, без той нервной дрожжи, которая всегда появляется в горле перед важным признанием.

— Вот, хочу спросить у вас совета, — я аккуратно, без стука поставил горячую кружку на чистую домотканую скатерть и обвел стариков прямым взглядом. — Как вы посмотрите на то, если мы здесь, у вас в селе, всерьез и надолго жить устроимся? Построим новые дома, ангары под технику, люди в наши края начнут потихоньку приезжать, обживаться... Земля-то у вас тут пустует, зарастает бурьяном. Вот со мной Сергей — он доктор от Бога, хирург высшего класса, мы хотим тут медицинский центр экспериментальный открыть. К нему пациенты со всей страны потянутся, дорогу сюда накатают. Что скажете на такую перспективу? Нам ваше официальное добро нужно, как хозяев этой земли.

Я произносил эти слова медленно, тщательно выбирая каждое слово так, чтобы оно звучало для них понятно и весомо. «Ангары», «техника» — эти понятия могли вызвать страх или недоверие, но я делал ставку на их усталость от одиночества и заброшенности.

Старики в просторной избе удивленно, ошарашено переглянулись. Дед Ваня мгновенно посерьезнел, помрачнел лицом, медленно перевел плотный взгляд на своих притихших старушек, а затем веско, с нажимом посмотрел на меня:

— Говоришь, люди жить здесь будут, Володя? Село наше заброшенное, выходит, снова задышит, не умрет окончательно, не зарастет бурьяном? Ну что, старые, скажете? Пусть городские у нас тут устраиваются, ангары свои ставят?

В его голосе прозвучала не столько радость, сколько опаска. Он боялся перемен так же сильно, как я когда-то боялся потерять свою обычную жизнь в Киеве. Но за этой опаской стояла глубокая, почти детская надежда на то, что их не забыли.

— Если село наше глухое дальше жить будет, я лично только за, — тихо, певуче отозвалась баба Маша, дрожащей рукой поправляя выцветший платок на голове. — Да и сколько нам, старухам, тут вековать-то в одиночестве осталось? Год, два — и на погост. А так хоть голоса человеческие вокруг на улицах зазвучат, детишки побегут. Живая душа рядом.

Ее слова ударили меня прямо в сердце. Я вспомнил свои прогулки по ночному Киеву, где вокруг миллионы людей, но никто не знает имени соседа. Здесь же отсутствие живых душ было физически ощутимым давлением, вакуумом тишины.

Остальные бабушки в избе дружно, согласно закивали седыми головами, утирая кончиками платков внезапно набежавшие слезы.

— И что конкретно тебе от нас надобно, Володя? Какие бумаги? — прищурился дед Ваня, упираясь крепкими ладонями в колени.

— Я хочу прямо за официальной границей села, там, где старые колхозные паи пустуют, построить небольшой закрытый коттеджный городок повышенной комфортности, — принялся я размеренно разворачивать свой тактический план легализации шлюза. — Конечно, ворочать плотные бревна и месить бетон сами не будем, наймем строительную технику, подрядчиков из города, людей привезем. Стройка в лесу развернется большая, шумная. Но если вам новые дома понравятся — я и вам четверым по современному, теплому коттеджу на месте ваших развалюх подниму, со всеми удобствами, паровым отоплением и водопроводом. За мой счет, под ключ.

Я представлял себе этот будущий городок: современные стены среди леса, электричество там, где его не было десятилетиями. Это был мой способ выкупа своей безопасности и легальности в этом мире, который мне становился чужим.

— И с чего бы вдруг такая барская, миллионная щедрость к чужим старикам, Володя? Где тут подвох? — с легким, закономерным деревенским подозрением спросил дед Ваня, вглядываясь в мое лицо под козырьком кепки.

Он не верил просто так. Его интуиция, отточенная годами выживания в суровой реальности, подсказывала ему, что за таким подарком скрывается цена. И я не стал его обманывать.

— Здесь дело вовсе не в богатстве и не в благотворительности, дед Ваня, скрывать не стану, — честно, жестко ответил я, глядя прямо в его выцветшие, мудрые глаза. — У Андрея, вот у Механика моего, единственная дочь тяжело больна. Рак, четвертая стадия. И если те уникальные медицинские результаты, которые Сергей надеется получить в этих лесных краях, подтвердятся... а мы на это все трое очень, очень сильно надеемся... девчонка полностью поправится. Станет здоровой. Значит, есть огромный, шкурный смысл всю эту стройку века затевать. Да и у Сергея пациентов, которым официальная гражданская медицина уже подписала смертный приговор, всегда хватает. Будем вытаскивать людей с того света.

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи. Я видел, как их лица меняются: от недоверия к сочувствию и пониманию. Баба Маша перекрестилась, её губы беззвучно зашевелились в молитве.

— И много ты построить-то здесь хочешь, Володя? Каков масштаб?

— Для начала домиков тридцать каркасных и отдельный лечебный корпус для приема, диагностики и реабилитации плотных пациентов. Откроем всё это дело под официальной вывеской частного санатория закрытого типа для элиты. А основная часть коттеджей пойдет под постоянное проживание обслуживающего персонала, инженеров и нашей собственной вооруженной охраны. Если дело пойдет успешно — будем расширяться, выкупать дальние паи и достраивать новые ангары.

Я произносил слова «вооруженная охрана» спокойно, но видел напряженные мышцы на шее деда Вань. В их мире оружие было редкостью и опасностью, но они понимали: в лесу без защиты не выжить.

— Да уж, Володя... ты точно по жизни не мелочишься, — потрясено покачал головой старик, поглаживая седую бороду. — Санаторий, говоришь... Охрана... Персонал...

Старики снова беззвучно переглянулись между собой, согласно о чем-то покивали своими потаенными мыслями. Железный отцовский аргумент про больную девочку перевесил любые сомнения.

— Наш Князь вообще планетарный размах любит, у него по-другому в жизни не бывает, — не удержался и с хитрой ухмылкой вставил свои пять копеек Док, выразительно подмигнув Меху.

Его шутка разрядила обстановку, добавив в серьезный разговор нотку уважения и восхищения.

— Как, как ты его сейчас назвал?.. Князь? — дед Ваня искренне, от души усмехнулся, его густые прокуренные усы забавным образом зашевелились на заветренном лице. — Ну это ты, Сережа, точно приметил. Замашки у Володьки нашего всегда были чисто княжеские, масштабные. И сколько же нашему новоявленному князюшке лесной землицы-то для начала надобно под его новую вотчину?

Он произнес слово «князь» не как насмешку, а с какой-то древней, почти мистической серьезностью.

— Гектаров пять-десять для уверенного старта нам вполне хватит, — в тон ему, с улыбкой ответил я под дружный, заливистый смех притихших на печи старушек. — А как королевство со временем маловато станет — расширим границы дальше, до самого горизонта.

Мой ответ вызвал новый всплеск смеха и одобрения. В этот момент я почувствовал, как тяжелый камень на душе перед будущим чуть-чуть полегчал. Мы нашли общий язык, мы заключили негласный договор с этим местом и его жителями.

Это пилотные главы данного романа, жду ваши комментарии.

"Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!"

Глава 7. Скала Акелы.

На этой теплой ноте мы и разошлись по отведенным углам. Ранним утренним часом, когда блеклое весеннее солнце еще даже не думало показываться из-за зубчатой стены далекого горизонта, дед Ваня бесцеремонно, по-хозяйски поднял нас троих с постелей, громко постучав костяшками пальцев по деревянному косяку:

— Пойдемте-ка на улицу, молодежь городская, покажу вам кое-что интересное, пока туман с низин не сошел. А потом уже на скорую руку позавтракаете и побежите по своим секретным лесным делам.

— А чего это мы сразу побежим-то, дед Ваня? Мы вроде чинно прогуляться планировали, — сонно, хрипло проворчал Док, кутаясь в куртку и с трудом натягивая жесткие тактические берцы со сна.

— Так ваш Командир пешком только у нас в хатах и ходит, чин из себя строит, — беззлобно, с доброй подначкой подколол старик, запахивая поношенный ватник. — А как за крайнюю околицу в чащобу выйдет, так его только бегом и видели... Юный сайгак, прости господи, фиг догонишь. Носится по буреломам неделями, будто у него мотор в одном месте вставлен.

— Ну, этот-то ладно, Князь у нас мужик двужильный, а сейчас он вообще здоров и крепок как — Док внезапно осекся на полуслове, подавившись собственной фразой. Он наткнулся на мой ледяной, плотный, предупреждающий взгляд из полумрака прихожей и благоразумно, мгновенно прикусил свой длинный язык.

Медицинская болтливость была сейчас смертельно опасна. Слишком детальные расспросы и лишние разговоры о моем феноменальном биологическом омоложении деревенским старикам были абсолютно ни к чему — меньше знают, крепче спят, да и нам спокойнее.

Через пятнадцать минут мы уже споро, слаженно шагали гуськом совсем в противоположную сторону от моих привычных лесных троп и кордонов. Мне за все долгие годы моих одиночных рейдов как-то ни разу не приходилось бывать в этом конкретном квадрате, да и нужды особой не возникало. Но спустя еще десять минут плотного марш-броска мы неожиданно уперлись в массивные, густо покрытые ржавчиной железные ворота. Сверху на них уныло, на одном ржавом гвозде колыхалась полусгнившая фанерная вывеска с едва различимыми блеклыми буквами: «Детский оздоровительный лагерь "ДРУЖБА"». Если бы старик не привел нас сюда лично за руку, этот скрытый вековыми соснами объект ни за что нельзя было заметить в густом лесу. На современных гражданских спутниковых картах его тоже давно не значилось — списали и забыли.

— Ну вот и пришли, чего застеснялись-то на пороге? Проходите, не бойтесь, осматривайтесь, а я вас тут пока одних оставлю, — дед Ваня дружелюбно махнул рукой в сторону заросшей молодой порослью центральной аллеи. — Вы погуляйте по территории, прикиньте своим инженерным умом что к чему, а потом возвращайтесь к нам с бабками в избу. Покушаем горячего по-человечески и поговорим обо всем без лишней спешки.

— Дед Ваня, погодите секунду, — окликнул я уже разворачивающегося спиной старика. — Подскажите, пожалуйста, а на территории самого лагеря нет ли какой-нибудь приметной природной достопримечательности? Ну, скалы открытой, оврага или крупного валуна?

— Как не быть, есть у нас такая достопримечательность, знатная, — обернулся дед, хитро прищурившись. — Детишки в советские годы, когда в индейцев тут играли, называли её «Скала Акелы». Найдете её аккурат посередине центральной опушки, между бывшей столовой и клубом, мимо точно не пройдете. — И, развернувшись, старик неторопливо, мерно опираясь на палку, пошагал обратно в сторону вымирающего села.

Сам лагерь оставлял после себя гнетущее, сиротское и какое-то щемящее впечатление заброшенной цивилизации. Вся обширная территория наглухо заросла диким кустарником, малинником и молодым березняком, пробивавшим старый асфальт тротуаров. Одноэтажные деревянные домики отрядов слегка покосились от времени, зеленая и синяя краска на них облупилась пластами, обнажая серое дерево. Конечно, до полного разрушения и гниения тут было еще очень далеко — советский плотный брус и кирпичные фундаменты держались крепко, на совесть, но четырем престарелым людям смотреть за таким огромным хозяйством было попросту физически не под силу.

— Так, мужики, — я повернулся к замершим в удивлении друзьям. — Вы пока здесь побродите по корпусам, осмотритесь внимательно, оцените инженерным взглядом масштаб разрушений и крепость крыш, а я сейчас быстро, одна нога здесь — другая там, прибегу. Мне нужно кое-что забрать из машины.