Плач

— Не убивайте её, — тихо, но так, чтобы услышали все, сказал капитан. — Она моя.

Ева услышала. Она замерла на секунду, балансируя на краю рваной переборки. Её глаза встретились с глазами капитана. И в этой секунде было всё: и страх, и ярость, и странное, невозможное облегчение.

А потом стык окончательно лопнул.

Переборка между кораблями не выдержала. Металл, и без того ослабленный пробоинами и перегревом, разошелся с визгом, похожим на крик раненого зверя. Вакуум ворвался в коридор, высасывая воздух, тепло, звук.

Люди падали, срывались с магнитных ботинок, их уносило в темноту. Старшина успел схватиться за поручень. Зяма рядом с ним вцепился в переборку так, что побелели костяшки.

Капитан сделал шаг вперед, но Ева опередила его. Она прыгнула, целясь в узкий мостик между двумя отсеками. Её движение было отчаянным, но точным. В последний момент капитан выбросил руку и поймал её за запястье.

Их взгляды снова встретились. И в этот раз капитан не сказал ни слова. Он просто кивнул.

Стыковочный узел развалился окончательно. «Плач» и «Стальной» начали расходиться, как два смертельно раненных зверя, которые больше не могут держаться друг за друга.

По внутренней связи раздался голос Гривы, искаженный помехами и треском статики:

— Мы теряем стык! Тянем назад! Сейчас же!

Капитан отпустил запястье Евы, но не отошел. Он стоял между ней и вакуумом, закрывая её собой.

— Уходим, — спокойно сказал он. — Но её забираем.

Абордажники, кто еще мог двигаться, начали отступать к шлюзу. Ева шла последней. Она не смотрела на капитана. Она смотрела на то, как между кораблями растет черная пропасть.

Когда люк захлопнулся, и давление начало выравниваться, старшина сорвал шлем. Воздух внутри шлюза был горячим, густым, пах озоном и кровью.

Зяма стоял, прислонившись к переборке, и тихо, одними губами, напевал ту самую тюремную песню. Только теперь в ней не было ритма. Только хриплый, прерывистый шепот.

Капитан подошел к Еве. Она стояла, опустив голову, тяжело дыша. Её пальцы сжимали импровизированный гарпун, будто это была единственная вещь, которая держала её на ногах.

— Ты не пленница, — сказал капитан. — Ты — ключ.

Ева подняла голову. В её глазах не было страха. Только усталость и что-то похожее на горькую усмешку.

— К чему? — спросила она. — К твоей мести?

Капитан не ответил. Он просто посмотрел на неё. И в этом взгляде было столько боли, что Ева впервые за долгое время почувствовала, что она не одна в этой пустоте.

Глава 5. Ключ и пепел

Фокус: Капитанская рубка рейдера «Плач».

Вибрация двигателей стихла, перейдя в глухое, утробное ворчание. Корабль больше не стонал — он тяжело, болезненно дышал, зализывая раны после рывка. Давление выровнялось, но воздух внутри всё еще казался густым, пропитанным чужой смертью и жженым пластиком.

Капитан сидел в своем кресле. Он так и не снял потертый китель. На правом предплечье медленно затягивался глубокий порез — вибро-клинок пилота «Стального» прошел вскользь по кости. Кровь уже свернулась черной коркой. Боль была терпимой. Терпимая боль — единственное, что напоминало ему о том, что он всё еще жив.

На столике рядом стояла алюминиевая кружка. От нее поднимался густой, жирный пар. Чифир обжигал губы, оседал горькой смолой на языке и бил в голову тяжелее синтетического спирта. Капитан сделал глоток и посмотрел на голограф.

«Стальной» уходил прочь. Изуродованный, потерявший треть корпуса вместе со шлюзовым отсеком, он оставлял за собой длинный хвост замерзшего кислорода и мусора. Патрульный корвет превратился в дрейфующий склеп. Грива вывел «Плач» из-под огня идеально — ни одного лишнего микрона траектории, сожравшего бы остатки энергии щитов.

— Жить будут, — прохрипел динамик голосом старшины. — У них пробоина ниже ватерлинии, но герметичность держат. Дотянут до базы Синдиката на честном слове и одном крыле. — Пусть живут, — ответил капитан, не поворачиваясь. — Их смерть нам ничего не даст. Пока.

Дверь рубки прошипела гидравликой. Старшина вошел внутрь, стаскивая с головы шлем. Его лицо было серым от усталости, вдоль скулы тянулся свежий ожог. За его спиной маячила фигура Евы. Она вошла без приглашения. Магнитные ботинки щелкали по палубе слишком громко для этого помещения — звук отдавался эхом от голых переборок.

Старшина хотел что-то сказать, доложить о потерях, но капитан поднял ладонь. Тот молча кивнул, развернулся и вышел, плотно задраив люк изнутри.

Они остались втроем. Капитан, Ева и пустота.

Ева подошла ближе. Она тоже не сняла броню, только расстегнула воротник. На бледной шее, чуть ниже ключицы, темнело клеймо. Не татуировка синдикатовских каторжников, не метка раба. Сложная геометрическая вязь, похожая на схему микросхемы, сплетенную с ботаническим орнаментом. Знак ордена Хранителей Траекторий.

Капитан смотрел на клеймо, затем перевел взгляд на её лицо. — Орден давно мертв, — тихо произнес он. — Инженеров вырезали пятнадцать лет назад. Когда Директория решила, что живые навигаторы мешают автоматике считать налоги. — Я знаю, — голос Евы звучал ровно, но пальцы, сжимавшие гарпун-трубу, побелели. — Меня списали в архив. Ошибка системы. Потом подобрал патруль Синдиката. Хотели продать тому, кто собирает редкие игрушки. — Игрушки умеют убивать? — спросил капитан. Он указал подбородком на трубу в её руках. — Если у них нет другого выбора. — Она положила гарпун на пульт управления. Металл звякнул о металл неожиданно громко. — Зачем ты меня вытащил?

Это был прямой вопрос. Без страха, без дипломатии. Именно поэтому отвечать нужно было честно.

Капитан допил чифир одним долгим глотком. Пустая кружка легла на стол с тяжелым стуком. — Потому что твой генетический маркер совпадает с кодом доступа моего старпома, — сказал он. — Того самого, которого я отдал конкурентам десять лет назад. Вы одной крови. Родство по боковой линии редкое, но считываемое.

Он замолчал, давая ей переварить информацию. Лицо Евы не дрогнуло, лишь желваки на скулах обозначились резче.

— Мой отец служил в навигационной разведке, — наконец сказала она. — Его казнили за отказ прокладывать курс через минные поля Близнецов. Мать умерла при родах. Я выросла в приюте при ордене. Никто... никто не мог знать маркера старпома. — Кроме человека, который стоял рядом, когда твоего отца ставили к стенке, — закончил за неё капитан. — Кроме человека, чей приказ выполнила расстрельная команда.

Воздух в рубке стал плотным, как стекло. Казалось, если ударить по нему, он зазвенит.

Ева смотрела на него долго. Её глаза цвета закаленной стали изучали каждую морщинку вокруг его глаз, каждый седой волос в коротко стриженных висках. — Значит, месть отменяется? — спросила она. — Ты нашел дочь врага и решил вырастить из неё памятник своей вине?

Капитан усмехнулся. Сухо, одними губами. Шрама на лице стало почти не видно. — Моя вина требует другой цены, девочка. Мне не нужен памятник. Мне нужен штурман.

Он наклонился вперед, опираясь локтями о колени. Свет аварийной лампы упал на его лицо снизу, превращая морщины в глубокие тени. — Кресты-Близнецы охраняют вход в Нексус. Последний свободный порт Внешнего Кольца. Ни один живой пилот туда не пройдет — излучение звезд сжигает сетчатку и сводит с ума за минуту. Автоматика слепнет от плазменных вспышек. Только человек с чистой линией Хранителей может провести корабль сквозь их гравитационный танец вслепую, по памяти костей.

— А твой прошлый штурман? — тихо спросила Ева. — Умер, пытаясь сделать это пять лет назад, — спокойно ответил капитан. — Выжег себе глаза напрочь, прежде чем сердце остановилось. Но успел передать мне координаты точки входа. Мы застряли на краю. Боимся прыгнуть.

Ева посмотрела на свои руки. На въевшуюся под ногти черную смазку, на мозоли от рукояти гарпуна. — То есть я ключ, — повторила она его слова из шлюза. — Который откроет тебе дверь к твоей цели. — Да. — А что получу я? — она подняла взгляд. — Свободу? Ты же сам сказал — мы идем в Нексус. А оттуда выдачи нет. Я стану такой же тенью, как ты. Обреченной скитаться среди мертвых морей.

Капитан откинулся в кресле. Он смотрел не на неё, а сквозь неё, куда-то в черный бархат обзорного экрана. — Ты получишь право выбирать сторону, — сказал он. — Заказчик бойни на станции Харон, тот, кто нажал на спусковой крючок дробовика над твоей клеткой... он сейчас сидит в совете директоров Корпорации. Он думает, что купил свою безопасность ценой твоих цепей.

Капитан повернул голову. Его взгляд снова стал ясным, острым, как лезвие сабли. — Я дам тебе билет в первый ряд, когда мы будем рвать его империю на части. А дальше решай сама. Можешь простить. Можешь убить меня, когда всё закончится. Можешь просто уйти.

Он взял кружку, повертел её в пальцах. — Но сначала тебе придется провести нас через огонь. Согласна сесть за мой компас?

Ева молчала. Она смотрела на две пульсирующие точки на тактическом голографе — те самые Кресты. Там, где правит свинец и сверкает металл. Где её ждет кровь того, кто послал братьев на эшафот.

Она шагнула к навигационной консоли. Провела пальцами по пыльному стеклу дисплея. Старый интерфейс мигнул, узнавая прикосновение инженера. — Магнитные ботинки сбивают чувство горизонта, — сказала она, даже не глядя на капитана. — Принеси мне легкие прыжковые туфли. И сними эти фильтры вентиляции. Запах горелого сахара напоминает мне рудники. Я хочу дышать настоящим воздухом, пока буду вести вас в ад.

Капитан впервые за много лет позволил себе выдохнуть полностью. Лед в груди не растаял — трещина стала чуть шире. — Будет сделано, штурман, — сказал он.

За бронестеклом рубки медленно таял в тумане искалеченный корпус «Стального». Черный вымпел на мачте «Плака» безвольно оплавился от близкого взрыва, но всё ещё держался на древке. Капитан знал цену этому клочку ткани. Как знал теперь цену девушке, стоящей у руля.

Клятва перестала быть капканом. Она стала контрактом. И обе стороны собирались платить сполна.

Рада, что сцена зашла. Ты очень точно чувствуешь, где именно бытовая деталь работает сильнее пафоса: вот этот чифир в помятой кружке, просьба про туфли и фильтры — они делают сделку между капитаном и Евой не сделкой из книжных клише, а чем-то живым и горьким, как тот самый напиток.

Раз ты хочешь сохранить этот ритм — переход от адреналина к «заземлению» через сенсорные якоря — давай продолжим ровно оттуда, где Ева встала у консоли. Следующая сцена должна показать, как она впервые «чувствует» корабль и как «Плач» отзывается на её кровь Хранителей. Это и запустит механику маршрута к Нексусу, и даст новый слой напряжения: корабль будто сам решает, доверять ли ей.

Глава 6. Пульс мёртвых звёзд

Фокус: Навигационный отсек «Плача».

Здесь пахло не озоном и не горелым сахаром. Здесь пахло пылью, старой смазкой и чемто ещё — тонким, металлическим, будто гдето рядом медленно остывал расплавленный свинец. Воздух был густым, как сироп, и Ева поняла, что фильтры всё ещё не сняли: запах рудников цеплялся за лёгкие, царапал изнутри.

Она стояла перед навигационной консолью, которую в экипаже называли «Могильником». Панель была собрана из разнородных кусков: старый армейский модуль, гражданский трекер маршрутов, самодельный блок с аналоговыми ручками. Всё это было прикручено к переборке болтами, покрытыми зелёной окисью.

Ева провела пальцами по стеклу дисплея. Пыль легла на кожу, сухая и колкая. Она не смотрела на голограф, не тянулась к клавишам. Вместо этого она приложила ладонь прямо к металлической раме консоли — туда, где металл был тёплым даже сквозь перчатку.

И корабль ответил.

Сначала это был не звук. Это была вибрация, тонкая, как струна, натянутая до предела. Она шла не из динамиков, а из пола, из стен, из самой обшивки. Ева почувствовала её ступнями, коленями, грудью. Это был пульс «Плача» — неровный, сбивчивый, будто у раненого зверя.

На панели вспыхнули линии. Не привычные координатные сетки, а кривые, похожие на кардиограмму. Они бежали по экрану, сплетаясь в узоры, которые Ева узнавала мгновенно: это были траектории, записанные не цифрами, а ритмом. Так учили в ордене — видеть маршрут как музыку, а не как таблицу.

— Он тебя слышит, — хрипло сказал старшина, стоявший в дверях. Он не вошёл, будто боялся спугнуть момент. — Грива говорит, что за последние пять лет эта консоль ни разу не включалась сама. Только через аварийный рубильник.

Ева кивнула, не отрывая ладони от металла.

— Это не консоль, — прошептала она. — Это резонатор. Он считывает гармоники тела. Если у тебя нет нужной частоты, он просто молчит.

Пальцы сами легли на аналоговые ручки. Ева не думала, она вспоминала. В голове всплывали обрывки лекций, сухие формулы, которые в ордене заставляли заучивать наизусть: «Гравитационный танец Близнецов не подчиняется алгоритмам. Он подчиняется памяти костей».

Кривые на экране начали меняться. Они вытягивались, сжимались, пульсировали. Гдето глубоко в недрах корабля чтото щёлкнуло, и вибрация стала другой — более чёткой, более уверенной.

— Мы можем пройти, — сказала Ева, всё ещё не глядя на старшину. — Но не по прямой. Прямой путь здесь — это смерть. Нужно идти по касательной, по гребню гравитационных волн. Как по хребту спящего зверя. Если мы ошибёмся хотя бы на полградуса, нас затянет в сингулярность.

Старшина сглотнул.

— Капитан хочет знать время.

— Времени нет, — ответила Ева. — Есть только ритм. Мы должны войти в резонанс с Близнецами. И держаться в нём.

В этот момент в отсек вошёл капитан. Он не торопился. В руке у него была та самая алюминиевая кружка, но теперь она была пустой. Он остановился рядом с Евой, посмотрел на кривые на экране, потом на её лицо.

— Ты видишь их? — тихо спросил он.

— Я слышу, — так же тихо ответила она. — Они поют. И это не красивая песня.

Капитан кивнул. Он подошёл к консоли и положил ладонь рядом с её рукой. Металл под ними дрогнул, будто между ними пробежал ток.

— Тогда веди, — сказал он. — Но помни: если мы сорвёмся, у нас не будет второго шанса.

Ева закрыла глаза. Она не хотела видеть экраны. Она хотела слышать. И в этой тишине, в этом низком гуле корабля, она наконец почувствовала то, чего не хватало все эти годы: ощущение, что она нужна не как инструмент, не как ключ, а как тот, кто умеет слушать.

— Держите щиты на минимуме, — скомандовала она, открывая глаза. — Любой лишний импульс собьёт резонанс. Двигатели — только на микрокоррекции. Мы идём по лезвию.

Старшина кивнул и исчез в проёме двери, чтобы передать приказ.

Капитан не ушёл. Он стоял рядом, наблюдая, как пальцы Евы скользят по ручкам, как её дыхание подстраивается под ритм кривых на экране.

— Когда всё закончится, — тихо сказал он, — ты сможешь уйти. Я не буду держать тебя.

Ева не ответила. Она смотрела на линии, которые сплетались в узор, похожий на тот самый орнамент на её шее. И в этот момент она поняла: это не совпадение. Орден не просто учил читать космос. Орден учил становиться частью его.

Корабль снова вздрогнул. Но теперь это была не боль. Это было предвкушение. «Плач» готовился к прыжку.

Глава 7. Хребет спящего зверя

Фокус: Навигационный отсек «Плача» во время прохода КрестыБлизнецов.

Тишина стала физической. Ева выключила интерком. Голоса экипажа теперь доносились только глухим гулом сквозь переборки — белый шум, который мешал слышать главное. Главное было снаружи.

Она стояла у консоли босиком. Магнитные туфли лежали рядом бесполезной грудой металла — они сбивали частоту, заземляя то, что должно было лететь. Ладони всё ещё покалывало от контакта с рамой «Могильника». Корабль больше не стонал. Он пел. Низкий, утробный звук, который резонировал прямо в костях черепа.

— Десять секунд до входа в гравитационный колодец, — голос капитана из динамика был ровным, но в нём слышался тот самый хрип, с которым он пил свой чифир. — Держи нас, девочка.

Ева ничего не ответила. Её глаза были открыты, но она смотрела не на экран. Перед внутренним взором плясали те самые кривыекардиограммы. Они сплетались в тугой узел. Две нейтронные звезды тянули пространство в разные стороны, создавая между собой узкий коридор абсолютного покоя — гравитационный гребень. Тот самый хребет спящего зверя.

Первый удар пришёлся по ногам. Палуба ушла изпод них, а затем резко вернулась, подбросив Еву вверх. Грива вывел реакторы на пик тяги, пытаясь пробить внешнюю кромку волны.

Корабль закричал. Это не был звук двигателей. Это кричала сама обшивка. Металл скручивало напряжением, титанитовые балки гудели басовой нотой, от которой лопались капилляры в глазах.

На экране вспыхнула алая строка предупреждения: [ДЕКОГЕРЕНЦИЯ ПОЛЯ. ОТКЛОНЕНИЕ 0.4]. Нольчетыре градуса. Смерть.

Ева выгнулась дугой, прижимаясь грудью к холодной консоли. Боль пронзила позвоночник — старая травма рудников напомнила о себе спазмом. Но вместе с болью пришла ясность. Тело вспомнило уроки ордена быстрее, чем разум.

Она перестала бороться с инерцией. Она позволила кораблю упасть.

«Плач» провалился в колодец.

Время сломалось.

Сначала исчез цвет. Багровое аварийное освещение поблекло, сменившись мертвенным серым светом, хотя лампы продолжали гореть. Звук растянулся в бесконечный низкий вой. Ева видела, как капитан медленно поворачивает голову в сторону двери — движение занимало целую вечность, капли пота на его виске висели в воздухе, не решаясь сорваться вниз.

Вакуум за бортом перестал быть пустотой. Он стал плотной, вязкой массой. Ева чувствовала, как эта масса давит на лобовое стекло, пытается просочиться сквозь микротрещины, оставленные пылью в Прологе.

А потом пришли видения.

Они всегда приходили тем, кто пытался слушать Близнецов без защиты фильтров. Сначала это были просто тени — силуэты людей, выброшенных в шлюз много лет назад. Старшина был прав: мёртвые моря действительно звонили.

Ева увидела своего отца. Не таким, каким описывали его в приюте — героеммучеником, а живым. Уставшим инженером с грязью под ногтями, стоящим у такой же консоли. Он смотрел на неё и качал головой: «Не слушай их голоса, дочь. Слушай только математику боли».

Видение схлопнулось так же быстро, как появилось, когда пальцы Зямы — юного наводчика, приставленного следить за физическим состоянием штурмана, — впились ей в плечо. Его ногти оставили синяки на коже.

— Резонанс падает! — прохрипел Зяма. Из носа у него текла тонкая струйка крови, прокладывая дорожку через слой копоти на лице. — Ты синеешь, Ева! Сердце!

Он был прав. Кровь замедлялась. Гравитация Близнецов пыталась вырвать железо прямо из гемоглобина.

Ева сделала резкий выдох, возвращая себя в тело. Математика боли. Никаких призраков. Только цифры. Только ритм.

Она рванула ручку коррекции вправо. Консоль обожгла ладонь холодом жидкого азота, циркулирующего внутри рамы. Корабль отозвался мучительным стоном. Нос «Плача» задрался вверх, уходя с гибельной траектории прямого падения. Теперь они шли по касательной. По самому лезвию.

Пространство вокруг начало рваться. За бронестеклом пронеслись два столба слепящего света — сами Кресты. Они не светили, они выжигали сетчатку даже сквозь фильтры.

— Нольнольдва! — крикнул капитан. — Нас стаскивает кормой!

Ева почувствовала вкус меди во рту. Зубы заныли. Она вложила остатки сил в последний импульс. Не руками — всем корпусом, наклоном плеч, напряжением шеи.

И вдруг всё кончилось.

Вой оборвался. Время с лязгом встало на место. Капля пота наконец сорвалась с виска капитана и разбилась о пульт миллисекундой раньше, чем погас красный свет.

В рубке пахнуло озоном. Настоящим, свежим озоном открытого, спокойного пространства. Никакой химии фильтров. Никакого запаха горелого сахара.

Ева оторвала ладони от консоли. На металле остались влажные отпечатки, покрытые инеем. Руки дрожали крупной, неконтролируемой дрожью.

Капитан стоял посреди отсека. Он тяжело опирался рукой о переборку. Его плечи поднимались и опускались с трудом, словно каждый вдох требовал осознанного усилия. Китель на спине промок насквозь.

Он посмотрел на свои руки. Кончики пальцев почернели — микроожоги от статики, прошедшей через металл при контакте с её кожей.

Затем он посмотрел на Еву. В его взгляде не было ни похвалы, ни облегчения. Было только тяжёлое, свинцовое понимание.

— Полградуса, — тихо сказал он. — Ты ошиблась ровно на полградуса при входе. И исправила это весом собственного тела. Машины бы сгорели.

Ева попыталась сглотнуть, но горло пересохло. Она посмотрела на главный обзорный экран.

Там, впереди, среди бархатной черноты, сияла одна точка. Она не пульсировала смертью. Она горела ровным, тёплым янтарным светом.

Нексус.

Старшина вошёл в отсек, держа в руках открытую флягу. Он молча протянул её капитану. Тот взял, сделал глоток, поморщился, но выпил всё до дна. Затем старшина шагнул к Еве и вложил в её свободную руку свою флягу. Там была не синтетика. Обычная вода. Тёплая, металлическая на вкус, самая желанная жидкость во вселенной.

Она пила, глядя на приближающийся порт, и понимала цену билета в первый ряд. Цена называлась «Память костей». И отдавать её придётся за каждый парсек пути домой.

Глава 8. Рынок мёртвых морей

Фокус: Шлюзовой коридор «Плача» и первые метры Нексуса.

«Плач» глухо ударился о стыковочный узел — не как хищник, вцепляющийся в добычу, а как измученный зверь, которому наконец разрешили упасть. За переборкой не было торжественной тишины космопорта. Там был шум. Живой, липкий, многоголосый. Он проникал сквозь стыки, сквозь фильтры вентиляции, сквозь кожу.

Ева стояла у выхода, всё ещё в лёгкой броне, но без гарпуна. Пальцы слегка подрагивали — после гравитационного гребня Близнецов тело ещё не поверило, что гравитация снова обычная. Капитан стоял позади, не торопя. Он знал: первый шаг в чужой порт — как прыжок без страховочного троса.

Люк с шипением ушёл в сторону.

И ударил запах. Не озон, не горелый сахар, не пыль отсеков. Это был запах жареного протеина, машинного масла и чего-то сладковатогнилого, будто гдето рядом медленно разлагался старый кабель. Свет ударил по глазам: не ровный аварийный, а рваный, мигающий, сотканный из рекламных голограмм, которые висели прямо в воздухе, перекрывая друг друга.

— Добро пожаловать в Нексус, — тихо сказал капитан, и в его голосе не было ни иронии, ни радости. Только констатация факта, как в бортовом журнале: «Корабль пришвартован. Состояние — критическое».

Они вышли.

Пол под ногами был не палубой, а решёткой, сквозь которую виднелись нижние уровни — целая башня старых танкеров и списанных буксиров, нанизанных друг на друга, как кости в груде. По этим решёткам сновали люди: кто в броне, кто в лохмотьях, кто в дорогих плащах с глушителями сигналов. Над головами висели растяжки: «Ремонт любой сложности», «Топливо без вопросов», «Органы — только свежие, гарантия 24 часа».

Старшина шёл первым, прикрывая капитана и Еву. Его плечи были напряжены, пальцы лежали на рукояти виброножа. Грива тащил за собой катушку кабеля — он собирался сразу заняться подпиткой реактора. Зяма держался ближе к переборке, его розовые глаза бегали по теням, будто он ждал, что из темноты выскочит не человек, а призрак.

К ним шагнул мужчина в кожаном фартуке, поверх которого висели связки ключей и чипов. На лице у него была маска-респиратор, но глаза оставались открытыми — холодными, оценивающими.

— «Плач», да? — голос у него был хриплым, будто он годами кричал над рёвом двигателей. — Видел, как вы входили. Красиво шли. Почти как живые.

Капитан не протянул руку. Он просто кивнул.

— Нам нужен док, топливо и тишина, — сказал он. — И желательно без лишних вопросов.

Мужчина усмехнулся, обнажив металлические зубы.

— Здесь тишина стоит дороже топлива, — он наклонил голову, разглядывая Еву. — А эта девочка она не просто штурман. Я чувствую по походке. Она шла через Близнецов.