Операция "Нянька в погонах", или укрощение строптивой

– Вы что делаете?!

– Что здесь происходит?!

– Верните электричество!

Я сношу на своем пути стулья, врезаюсь в стол. В мою сторону летит ноутбук, запущенный малолетним ушлепком с чужим кошельком. Уворачиваюсь. Пацан резко виляет влево. Сворачивает прямо к тому месту, где стоят парочка парней с огромными серебристыми штуками и Василиса со своим объектом съемки.

Мое сердце прихватывает, когда воришка со всей дури врезается в спину Васи. Та, взвизгнув, летит лицом в море. Я в последнее мгновение цепляю Антипову за шорты и резко дергаю назад. Она, ойкнув, падает задницей на камни. А я в этот же момент ловлю неудачливого преступника, выкручивая его руку за голову.

– Попался.

– Все! Все, сдаюсь, дядь!

Дергаю мелкого на себя, но, неловко покачнувшись, запинаюсь о булыжник. Спотыкаюсь и в попытке удержаться на ногах толкаю пацана на один из огромныхотражателей, сваливая в воду его и держащего прибор парня. Оба ныряют с головой, а затем выныривают и отплевываются.

На пляже виснет гробовая тишина. Даже птицы в это мгновение перестают петь. Я оглядываю учиненный нами погром и заковыристо выругиваюсь. Оценив масштаб всего пиздеца, слышу, как тишину на побережье разрезает истеричный вопль директрисы сего балагана:

– Кто, мать твою, пустил этого медведя на место проведения съемки?!

Ну все, это очередной залет, Тарханов.

Глава 8. Так держать, бандитка!

Василиса

Дверь отделения с таким грохотом отлетает в стену, что дежурный за стеклом подскакивает на стуле. Мне плевать. Я вылетаю на крыльцо, как пробка из бутылки, и втягиваю носом раскаленный вечерний воздух так, словно последние два часа меня держали под водой.

Следом неторопливо выходит моя самая главная «проблема».

– Надо было тебя вместе с этим ушлепком в клетке запереть! – разворачиваюсь я так резко, что собственные волосы больно хлещут меня по лицу. – На соседних нарах! Чтоб вы там друг другу песни пели!

– Тише, принцесса.

– Не тише! Ты вообще понимаешь, что ты натворил?!

– Я задержал вора. – Демид невозмутимо лезет в карман за сигаретами. Достает одну и сует в зубы, подкуривая. – Между прочим, на этом «красавце» три кражи в районе висело. Так что мне, по-хорошему, спасибо сказать должны.

– Спасибо?! – у меня аж в горле перехватывает от негодования. – А ничего, что до этого ты выдрал провода, утопил отражатель – он, к слову, стоит как твоя пенсия за полгода! Спихнул в море осветителя и снес стол с техникой. А еще ты разбил линзу! Мою линзу, Тарханов, я на нее полтора года копила!

– Куплю тебе новую.

– На что? На зарплату опера? – уже начинает нести, и я не могу остановиться, потому что меня прямо-таки всю потряхивает от ярости. – Да меня чуть не уволили! В первый же рабочий день! Ты хоть представляешь, что мне пришлось выслушать из-за тебя?

– Откуда мне знать.

– А вот послушай! – тычу я ему пальцем в каменную грудь. – «Василиса Андреевна, – передразниваю я ту крашеную грымзу в пиджаке, кривляясь и складывая губы трубочкой, – в связи с произошедшим инцидентом компания настоятельно просит впредь не приводить на площадку постороннее сопровождение. В противном случае вопрос о прохождении вами испытательного срока будет пересмотрен». Пе-ре-смот-рен! Знаешь, что это значит, гений сыска? Это значит, что меня из-за тебя с работы вышвырнут, ради которой я через полстраны летела!

– Не вышвырнут.

– Откуда ты знаешь?!

– Оттуда. Если бы хотели вышвырнуть – уже бы вышвырнули, а это так, для острастки. Чтобы ты понервничала, – майор окидывает меня ленивым взглядом. – Получилось, смотрю.

Я хочу его ударить. Физически. Чем-нибудь тяжелым и желательно металлическим. Как жаль, что под рукой ничего нет, а то бы я ему задала.

– Ты… – у меня от возмущения не хватает слов. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю. В голове проносится примерно восемь вариантов продолжения ответа, и ни один из них не совместим с моим воспитанием. – Ты просто невыносимый, самоуверенный, твердолобый…

Сбоку раздается приглушенный смешок. Перевожу бешеный взгляд и вижу двух молодых патрульных в форме, которые курят неподалеку и с нескрываемым интересом греют уши. И с каждой моей репликой их лица становятся все довольнее. Один уже даже не стесняясь начинает лыбиться в открытую, второй толкает его локтем – мол, тише, спугнешь.

– Чего уставились? – рявкаю я. – Расходитесь. Кино закончилось!

– Да мы болеем, – ухмыляется один. – За вас, кстати. Нашему майору тут лет пять никто ничего подобного не высказывал...

– Сергеев, – рявкает Демид.

И Сергеева как ветром сдуло, только окурок остался дымиться на асфальте. Второй испаряется за ним следом, успев показать мне «класс».

Группа поддержки, блин.

– Закончила?

– Нет!

– Тогда в машине продолжишь. Хватит меня на все отделение позорить.

Тарханов разворачивается и неспешным шагом направляется к своему внедорожнику. Я же стою и смотрю в эту широченную спину, мечтая прожечь в ней дыру лазером из глаз.

Ничего не помогает.

Ярость пульсирует в висках.

Разворачиваюсь на пятках и иду к машине. Дверцу открываю так, что она, бедная, жалобно скрипит, и, впечатавшись пятой точкой в сиденье, захлопываю машину с оглушительным грохотом.

Тарханов даже не вздрагивает. Садится за руль, заводит мотор и резко трогается с места.

Я демонстративно отворачиваюсь к окну, скрестив руки на груди. Невидящим взглядом смотрю на мелькающие деревья и витрины, а внутри все кипит и булькает.

Этот невыносимый тип тоже молчит, но я боковым зрением улавливаю, как он крепко сжимает руль до побелевших костяшек, и как дергается желвак на скуле в рваном ритме. Бесится, бедненький. Да и пусть – сам виноват, все разнес, еще и меня подвел!

Внутренний голос, правда, что-то так настойчиво и противно скребется где-то под ребрами, напоминая мне про одну очень маленькую, но такую важную деталь. Материал я отснять успела, большую часть – так точно. И свет там лежал идеально, и парни в кадре отработали как надо, пока этот медведь не решил поиграть в супергероя. К тому же папка на флешке забита крутыми исходниками.

Но признать вслух, что слишком сильно вспылила?

Сказать: «Да ладно, проехали, фотки есть»?

Да ни в жизнь! Пусть для начала извинится передо мной. Но майор же не станет этого делать. Майоры – птицы гордые. Поэтому сидим, молчим и усердно ненавидим друг друга.

Минут двадцать мы едем в ледяном молчании. На заправке мой надзиратель притормаживает, молча выходит и возвращается через пять минут с двумя стаканчиками кофе. Один ставит в подстаканник с моей стороны.

Я не притрагиваюсь. Смотрю вперед на дорогу.

– Ладно, – басит спустя минут пять Демид, не отрывая взгляда от дороги.

Молчу. Из принципа.

– Признаю.

Пауза. Длинная. Он специально ее тянет, я знаю.

– Что признаешь? – не выдерживаю первой. Черт.

– Ноутбук летел красиво. Метра четыре. По дуге. Жаль, ты не засняла.

– Тар-рханов...

– И вообще, я все понял. В следующий раз, когда при мне будут чистить чужие сумки, я подойду к вору, представлюсь и вежливо попрошу подождать окончания съемки. Талончик выдам. «Ваше ограбление очень важно для нас. Оставайтесь на пляже».

И вот тут я фыркаю. Против воли. Воздух выходит носом с таким позорным звуком, что злиться дальше уже физически невозможно. Я честно пытаюсь удержать суровое лицо, но уголки губ ползут вверх. Предатели.

– Дурак ты.

Демид косит на меня свой темный взгляд. Уголок его губ едва заметно дергается вверх.

Ладно. Вынужденное перемирие. Так уж и быть.

Я выдыхаю, откидывая голову на подголовник, прикрывая глаза. Открываю я их только тогда, когда машина плавно тормозит напротив моего дома.

Я отстегиваю ремень, собираясь сказать что-то нейтрально-едкое на прощание, как вдруг с соседней улицы доносится звонкий, надрывный крик. И следом – отборная детская ругань.

– Получай, козел!

Я замираю с открытым ртом.

– Яська, – выдыхает Демид.

Мы, не сговариваясь, одновременно срываемся с места и бежим на звук.

За углом нас встречает картина маслом, батальное полотно. Посреди улицы Яся наступает на мальчишку своего калибра, и пацан отступает. Пятится, закрываясь локтями, шмыгая уже расквашенным носом. Косичка у Яси растрепана, коленки в пыли, костяшки сбиты, глаза горят. Остальная братва жмется у забора и в процесс не лезет – видимо, уже попробовали. А под кустом сидит и тоненько скулит щенок. Маленький, лопоухий, тощий, весь в репьях.

– Еще раз! Подойдешь! К нему! – каждое слово Яся вбивает, как гвоздь. – Я тебе! Вторую ноздрю! Порву!

– Да ты дура-а-а! – подвывает пацан.

– ЯСЯ! – рявкает Демид так, что вздрагиваю даже я.

Дальше – как в замедленной съемке. Демид в два шага оказывается в эпицентре, поднимает племянницу за шкирку, как котенка. Она брыкается и продолжает молотить воздух кулаками, явно намереваясь дотянуться до противника даже в полете.

– Пусти! Я не закончила!

– Закончила. Отбой.

– Дядь Ди, он...

– Отбой, я сказал!

И тут прорывает свидетелей. Всех разом.

– Она первая полезла!

– А чего вы щенка мучили!

– Никто его не мучил, мы играли!

– Ага, играли! Камнями кидались!

– Ты вообще молчи, предатель!

– Сам предатель!

Из этого хора показания складываются примерно такие: пацаны нашли под забором щенка и начали с ним «играть». Щенок скулил. Яся проходила мимо, велела прекратить. Ей посоветовали идти куда подальше. Она и пошла. И вот когда она уже уходила, Колька – тот самый, с обновленным носом – вякнул ей что-то вслед.

Что именно – свидетели цитировать отказываются наотрез, потому что рядом стоит двухметровый мужик с такой физиономией, которая сейчас пугает даже меня. Но судя по тому, что Колькин нос увеличился вдвое, – вякнул он зря.

– Так, – Демид ставит Ясю на землю, но воротник из пальцев не выпускает. Обводит тяжелым взглядом побитый состав. – Слушайте сюда. Один раз говорю. Кто еще хоть пальцем тронет животное – будет иметь дело со мной. Лично. Родителей ваших я найду за полчаса, и поверьте, этот разговор им не понравится. Вопросы?

Вопросов нет. Мелкотня испаряется с улицы со скоростью, которой позавидовал бы даже олимпийский чемпион по бегу. Колька, придерживая нос, ретируется последним – бросив на Ясю взгляд побежденного, но не сломленного.

Конвой выглядит так: впереди – Демид, посередине – Яся, замыкающей – я.

– ...я тебе сколько раз говорил? – бубнит Демид, не оборачиваясь. – Сначала – слова. Кулаки – крайняя мера. Крайняя, Яся! У тебя голова на плечах есть? Есть. Язык подвешен? Еще как. Вот и пользуйся! А если бы он был старше? Сильнее? Если бы их пятеро на тебя кинулось, что тогда?

Яся молчит.

Плетется, насупившись, загребая сандалиями пыль. Подбородок задран, губы сжаты в тонкую нитку, сопит, как маленький паровоз, а в глазах – ни грамма раскаяния, зато обиды на три ведра. И я вижу, как она моргает. Часто. Слишком часто для человека, которому все равно.

Она не от боли сейчас реветь готова, костяшки – это ерунда, до свадьбы заживут, а от несправедливости. Потому что в Ясеной девятилетней головушке все предельно просто: щенка обижали, а она защитила, значит, права, но ее за это ругают. Громко, долго и при свидетелях.

– ...и вообще, драка – это последнее дело, – не унимается впереди голос совести и правопорядка. – Слышишь меня? Молчишь? Правильно, молчи. Дома еще поговорим.

Я смотрю на эту насупленную бандитку и понимаю одну простую вещь – в девять лет я сделала бы ровно то же самое. Да чего уж там. В двадцать три – тоже. Разве что била бы сильнее, чтобы больше неповадно было беззащитных обижать.

Демид сворачивает в сторону дома, продолжая бубнить нравоучительную тираду куда-то в пространство перед собой – ему, по-моему, уже и слушатель не нужен, вышел на автопилот. И вот тут я ускоряю шаг и равняюсь с мелкой.

Яся косится на меня исподлобья. Настороженно. Готовится, что сейчас начнется вторая серия, те же грабли.

А я наклоняюсь к ней и одними губами, почти беззвучно:

– Ты все правильно сделала.

Карие глазищи распахиваются на пол-лица. Она моргает – мол, я не ослышалась?

Я подмигиваю девчонке и опускаю ладонь низко-низко, к самому бедру, чтобы спереди не было видно.

– Дай пять! Так держать, бандитка!

Яся замирает на секунду, шмыгая носом, а потом, видимо, до нее наконец-то доходит, что я полностью с ней солидарна, и ее лицо тут же разъезжается в лучезарной озорной улыбке.

Она размахивается и звонко хлопает своей чумазой ладошкой по моей.

ШЛЕП.

Звук разносится по тихой вечерней улице отчетливо и предательски громко.

Демид оборачивается. Мы с Ясей синхронно делаем максимально честные и невинные лица.

– Что это было?

– Комар, – говорим мы хором.

– Здоровый, – уточняю я.

– С голубя, – подтверждает Яся.

Демид щурится, переводит взгляд с меня на племянницу и обратно. Видно, как в его голове со скрипом крутятся шестеренки и улики упрямо сходятся в одну версию, но доказательств нет, а без доказательств дела не заводят.

– Спелись, – ворчит мужчина, отворачиваясь.

– Не понимаю, о чем вы, товарищ майор.

Яся рядом давит смешок в кулак. Остаток пути до ворот мы идем, переглядываясь с ней. Мелкая то и дело косится на меня снизу вверх и улыбается заговорщицки, благодарно, во весь свой щербатый рот.

У самых ворот Яся вдруг дергает меня за рукав.

– Вась... а Вась, – шепчет трагическим шепотом. – А щенок-то… Мы же его там оставили.

Мы обе медленно поворачиваем головы в сторону соседней улицы.

– Даже не думайте, – не оборачиваясь, говорит Демид и толкает калитку. – Обе.

Мы с Ясей переглядываемся.

Еще как думаем, товарищ майор. Обе.

Глава 9. Как же, зараза, хороша!

Демид

Костяшкой указательного пальца два раза стучу в дверь Ясиной комнаты. Не дожидаясь ее ответа, открываю. Гроза местных пацанов валяется на кровати, задрав ноги на стену, и увлеченно во что-то режется на телефоне. От усердия даже кончик языка высунула и периодически тихо ругается, очевидно, на своих «тупых» оппонентов.

Я все еще в ахере после ее дневной выходки. И все еще не понимаю, как должен себя вести, с позиции «умного» и «взрослого». Но одно ясно точно – наказания мелкая не избежит. Закон суров, но он закон. А нарушение идиллии в этой семье карается запретом на прогулки и мытьем посуды после ужина. О последнем пункте, к слову, я и пришел арестантке сообщить.

– Мелкая, заканчивай, тебя ждет целая раковина грязной посуды.

– Щас! – в запале, не отвлекаясь от игрушки, бросает ребенок. – Двух последних гоблинов урою и закину в посудомойку, дядь! Давай! – шустро тычет пальцами по кнопкам. – Ну же, бахни по нему фаером!

Я вздыхаю.

Посудомойка? У меня для тебя, драчунья, плохие новости.

Прохожу в детскую и аккуратно выхватываю из цепких пальчиков гаджет, блокируя экран.

– Эй! – верещит Яся, подлетая на кровати. – Ну ты чо! – таращит на меня глаза. – Я же сказала «щас»! Еще б минутка, и я бы их…

– Не «щас», а «прямо сейчас» и не в посудомойку, а ручками. Моющее и губка на раковине. На кухню шагом марш.

– Да почему?!

– Что почему?

– Ручками, когда у нас есть посудомоечная машина!

– Преемственность поколений. Нас с твоей матерью твоя бабуля так всегда наказывала. Теперь твоя очередь хлебнуть нелегкой доли детей, выросших в СССР.

– Да почему?! – снова в недоумении верещит Ясемина. – Я и так проторчала весь вечер дома, хотя Мишка с Петькой звали меня гонять в футбик. А теперь это?! Так нечестно! Деми-и-ид!

О, Демид. Так меня племяшка зовет в исключительных случаях. Чаще всего, когда страшно, прям-таки дико злится. В остальное время я у нее «дядь». И никак иначе. И, судя по очаровательно-психованному выражению лица девчонки, разговаривать с ней дальше тоже смысла нет. Поэтому я прячу телефон в задний карман джинс и молча разворачиваюсь, направляясь на выход из комнаты.

Яся кричит мне вслед:

– Не буду мыть!

– Тогда не получишь телефон обратно.

– Я маме позвоню и пожалуюсь!

– С чего? С ладошки?

– Ты, дядя, самый настоящий арбузер!

На этом моменте я резко торможу на пороге. Крутанувшись на пятках, оборачиваюсь и вопросительно заламываю брови, глядя на племяшку. Она, насупившись, сидит на кровати, сложив руки на груди. Смотрит на меня маленьким, диким волчонком, в очередной раз напоминая мне – почему в мои тридцать восемь лет у меня до сих пор нет детей. Подсказка: потому что дети – это сложно. Дети – это в девяноста процентах случаев существа, не поддающиеся никакому контролю. И чтобы воспитать хотя бы одного ребенка – нужны титановые нервы и стальное терпение. А у меня и то, и другое хромает.

– Что ты сказала?

– Ничего, – бурчит.

– Это что еще за «арбузер»? – дожимаю я. – Новое ругательство на вашем диком молодежном сленге? У пацанов на районе нахваталась?

– Нет.

– Тогда откуда взяла?

– У Васи, – нехотя бубнит мелочь, потупив взгляд. – Слышала, как она сказала, что ты – самый настоящий арбузер. Запомнила.

– Абьюзер, что ли? – уточняю.

– Да. Оно, – дует губы девчонка. Смотрит на меня из-под ресниц, густых, как у моей сестры. И в момент с режима «атаки» на режим «жалости» переключается. Всем своим видом пытается на мое слабое место надавить – мягкотелость по отношению к близким. Особенно женского пола. Любаня – мать Яси – тоже в детстве так делала. И до сих пор проворачивает подобный финт время от времени. А я, как идиот, из раза в раз ведусь.

Но не в этой ситуации.

Драка – это вам не ранетки с соседнего участка дергать. Сегодня – пинок под зад, завтра – хук по почкам, послезавтра – нож в сердце и вперед по этапу. Утрирую, конечно, но каких только персонажей за два десятка лет в розыске я не видел. Драка – не шутки.

– Ты – идешь и моешь посуду, я – возвращаю твой телефон и отпускаю тебя завтра на два часа погулять. Выгодней предложения не будет, советую не выделываться и соглашаться, – говорю, поставив точку в нашем споре, и выхожу из комнаты.

Спускаюсь на первый этаж и слышу громкий, явно выражающий недовольство, топот босых ног. Тяну уголок губ в победной улыбке. А, кажется, я не такая уж и плохая нянька.

Оглядываюсь и прослеживаю взглядом за гордо чешущей на кухню бандиткой. Надеюсь, посуда переживет эту мойку.

– Я на веранде. Будут вопросы – зови.

– И какие тут могут быть вопросы… – огрызается себе под нос Яся.

Я благополучно спускаю ее этот выпад на тормозах и хватаю бутылку пива из холодильника. Ныряю в кроссовки и выхожу из дома. На свежий воздух. Мне срочно надо заземлиться и выдохнуть этот чертовски сложный день!

Опускаю свою задницу на верхнюю ступеньку крыльца и свинчиваю крышку со стеклянного горлышка. С наслаждением прикладываюсь к холодному пенному. Делаю пару глотков. Так-то лучше. Уже и день не кажется таким дерьмовым, и женщины в моем окружении такими сложными. Я даже почти ловлю дзен, глядя на сочные, малиновые всполохи заката над крышей дома Антиповой.

Кстати, о ней.

Бросаю взгляд на окна Высочества. На улице уже смеркается, и на первом этаже отчетливо видно свет в одной из комнат и тонкий женский силуэт в длинном, струящемся халате. В деталях, конечно, разглядеть картинку не получается, но интуитивно понимаю – это кухня.

Принцесса в своем замке готовит себе поздний ужин?

Снова прикладываюсь губами к бутылке. А глаза цепко следят за Василисой батьковной. Она ходит перед окнами, пританцовывая. Вся такая плавная, нежная, изящная и грациозная. Настоящий силуэт мечты. Не знай я ее характера, может даже и влюбился бы.

Шутка. Выдыхайте. Я не влюбляюсь. Я вообще в это дерьмо не верю. И не потому, что за моими плечами какой-то душещипательный бэкграунд с разбитым женщиной сердцем, а потому что такие циники и эгоисты, как я, не умеют любить априори.

Вася. Надо же было дать девчонке такое пацанское имя. У генерала Антипова и его жены, должно быть, сильно плохо с фантазией?

А вот у девчонки хорошо. Абьюзер я, значит? Мне кажется, еще надо разобраться, кто в нашем тандеме настоящее зло.

Мысли скачут как пьяные кузнечики: хаотично и на дисбалансе. И тут вспоминаю, что девчонка на днях пробросила в разговоре что-то про свой блог. Меня тут же распирает от любопытства. Я достаю свой телефон и пытаюсь понять, как можно найти страницу Антиповой в социальных сетях без привлечения «третьих лиц». Решаю начать с самого простого – проверить по привязке к номеру. И бинго! Первая же ссылка и прямо в точку. Обычно я не занимаюсь такой херней. Но Высочество – во всем особый случай.

Первым делом открываю фотографию ее профиля. Девушка стоит вполоборота к объективу камеры, на фоне алого заката над морем. Улыбается, загадочно глядя вдаль. В легком белом платье, полы которого трепещут на ветру, и с длинными распущенными волосами, волнами ниспадающими по спине и плечам. На этой фотографии локоны Василисы отливают фиолетовым, и это смотрится так дерзко, что я залипаю. Машинально потягивая пиво, сканирую глазами и запоминаю каждый плавный изгиб стройного тела. Загорелые ножки, острые лопатки. Замечаю маленькую татуировку на щиколотке, частично спрятанную под тонкой золотой цепочкой. Ее бунтарский дух чувствуется в каждой детали. Это мне нравится. Это заводит.

Проклятье, как же, зараза, хороша!

Я снова бросаю мимолетный взгляд на окна дома напротив. Свет на первом этаже погас. B отчего-то эта темнота начинает манить с неимоверной силой. Остужаю свой пыл глотком пива.

Сворачиваю фотографию Антиповой и ленту ее публикаций. Видимо, не врала. Съемка природы у генеральской дочурки – для души. Она – душа эта – чувствуется в каждом посте. А их у ее почти стотысячного блога много. И девяносто процентов: про горы, реки, скалы, моря, озера, пляжи и прочие чудеса природы.

Скролю ленту, вглядываясь в каждый снимок.

Интересно, сколько стран и городов эта отчаянная охотница за кадром успела посетить? Полсотни? Сотню? И как-то неожиданно приходит понимание того, что папина принцесса в реальности уже давно девочка самостоятельная и надзиратель ей точно не требуется. Поэтому-то она моей компании так и бесится. Положа руку на сердце – теперь я ее понимаю. Уж если она умудрилась не свернуть себе шею при восхождении на Эльбрус (а она реально туда поднималась, судя по десятку кадров годовой давности, чокнутая), то уж Сочи – самое безопасное место ее дислокации. Странно, что генерал Антипов этого не понимает. Или не хочет понимать? Птенец вылетел из семейного гнездышка. Бате пора смириться и перестать закидывать на ее шею хомут отеческой любви.

Или у этой гиперопеки есть другие причины?

Последняя публикация недельной давности. Это была наша многострадальная погоня за рассветом в горах. Я открываю первую фотографию в «карусели». От красок и цветопередачи захватывает дух. Приходится признать, Антипова действительно хороший фотограф. Ей бы делать снимки для National Geographic, а не щелкать голые мужские торсы в отстойных плавках.

Листаю дальше и на последнем кадре зависаю, давясь последним глотком пива. Едва не пускаю пенное носом.

Какого лешего?!

На этой фотографии я. Стою на краю скалы, сложив руки на груди. Смотрю на первые всполохи нового дня, весь такой, звездец, загадочный и мрачный. Отвратительная фотография! Рожа заспанная, футболка помятая, морда небритая. Я тут просто дикарь. Но именно на этом снимке больше всего пресловутых лайков и именно под ней больше трех сотен комментариев, содержание большинства которых сводится к: «Кто этот красавчик? Можешь дать номерок?» и «Это твой новый парень? Брутал! Одобряем».

Я закипаю от злости. Эта ненормальная совсем страх потеряла? Авторское право для нее пустой звук? Потому что я совершенно точно не давал ей позволения светить моей рожей на весь интернет! Подступает мерзотное ощущение, что ты оказался товаром на витрине, где каждый второй может тебя «пощупать».

Нет, так дело не пойдет.

Пусть сейчас же удаляет к чертям собачьим!

Я оставляю пустую бутылку на ступеньке и поднимаюсь. Блокирую экран и двигаю в сторону замка Высочества, планируя устроить ей полнейший разнос. И только сейчас замечаю, что на участке напротив что-то не так. Дерьмовое предчувствие появляется раньше, чем я успеваю сообразить, что именно.

В кухонном окне, где недавно горел свет, полыхает огонь. Яркие оранжевые всполохи уже сожрали тонкие занавески и теперь лижут каменные стены дома. А прилегающую территорию медленно заволакивает густым дымом.

На мгновение я сбиваюсь с шага.

Но тут же в голову бьет адреналин.

Я ору на всю улицу:

– Яся, вызывай пожарных! Быстро! – и со всех ног несусь к горящему коттеджу Антиповых, молясь лишь об одном: только бы эта пигалица осталась жива.