Операция "Нянька в погонах", или укрощение строптивой

Вот тут я сдаюсь. Потому что он, зараза, прав.

– За санаторием, – цежу сквозь зубы. – Тропа от парковки. Знаешь?

– Знаю, – мужчина чуть прибавляет газу. – Там час подъема. Минимум.

– Час пятнадцать. Если не торопиться.

– Ты в этих кроссовочках по камням собралась топать?

– А что не так с ними?

– Все не так. Это городская обувь. На первом же сыпуне навернешься.

– Я снимаю в горах с семнадцати лет, Опереныш. Да я в этих кроссовках на Эльбрус восходила, а ты в своих армейских ботинках, наверное, только до магазина за пельменями ходишь.

Майор хмыкает, и в этом звуке, кажется, проскальзывает что-то почти похожее на уважение. Чуть-чуть. На полграмма.

Я, конечно, приукрасила, потом-то я переобулась, а не топала до самой вершины, но ему об этом знать не обязательно. Тоже мне умник нашелся.

– Эльбрус, значит?

– До седловины. Не делай такое лицо.

– Какое «такое»?

– Вот это твое самое любимое: «Да эта папина принцесса сама даже шнурки завязать не может», – кривляюсь, изображая этого невыносимого типа. – Я его уже наизусть выучила. Оно у тебя появляется каждый раз, когда ты видишь меня.

– Появляется. Потому что это правда, – невозмутимо отзывается майор, выкручивая руль на очередном витке серпантина. – Папина принцесса, которая сама даже шнурки завязать не может – это сто процентов про тебя. Иначе зачем он меня к тебе приставил?

– Я тебе сейчас этими шнурками рот завяжу.

– Попробуй, – хмыкает он, и я физически чувствую, как этот гаденыш наслаждается тем, что я ему по факту сделать-то ничего не смогу. Слишком уж разные у нас весовые категории.

Замолкаю. Смотрю в окно.

За стеклом уже совсем другой мир. Город остался где-то далеко внизу, в желтых пятнах фонарей, а тут – темнота, прошитая первой серой полоской на востоке. Сосны черными лапами цепляют небо. Воздух даже через приоткрытое окно – другой. Холодный, мокрый, пахнущий хвоей.

Я люблю это.

Это то самое, ради чего я сегодня не сплю.

– Слушай, а ты вообще когда-нибудь рассвет в горах видел? – спрашиваю, сама не знаю зачем. Просто само как-то вырывается.

– Видел, – коротко.

– И как тебе? Скажи же: «Красиво, аж дух захватывает», – мечтательно тяну.

– По-разному. Чаще всего, когда возвращался с задания и хотел только одного: упасть и сдохнуть.

Я кошусь на мужчину, а он, кажется, не шутит. Профиль каменный, на скуле дергается желвак.

– Романтик ты, конечно…

– Романтики у нас в морге лежат. Те, кто полез в горы один, без подготовки, потому что «ах, как красиво, аж дух захватывает», – на секунду майор поворачивает голову в мою сторону, смотря прямо мне в глаза и заламывая бровь.

Это он на меня намекает, что ли?

– Я не одна. Со мной целый майор УГРО. Вооруженный. Злой. Голодный.

– Голодный – это ты в точку, – ворчит мужчина. – Из-за тебя даже кофе глотнуть не успел.

– Ой, бедненький.

– Антипова.

– М-м?

– Заткнись на пять минут. Тут поворот опасный. Сброшу тебя ненароком.

И я, как ни странно, затыкаюсь. Потому что поворот реально опасный – обрыв с моей стороны такой, что желудок поджимается. А он ведет машину спокойно, одной рукой, будто всю жизнь по этим серпантинам и ездил. Может, и ездил. Я про него вообще ничего не знаю.

Майор. Нахал. Грубиян. Все.

И зачем-то смотрю на его руки, которые так сексуально крутят руль. Такие большие. С длинными пальцами. С разбитыми костяшками...

Стоп. Я что, сказала, что у него сексуальные руки? Фу-фу, чур меня! Антипова, ты, кажется, головой ударилась сильно, раз такую чушь несешь.

Отворачиваюсь.

Паркуемся у санатория, когда небо уже начинает сереть всерьез. Я вылетаю из машины, как ошпаренная – открываю рюкзак, проверяю камеру, штатив, объективы. Времени в обрез. Рассвет ждать не будет.

– Тропа там, – машу рукой в темноту между соснами. – Догоняй, дедуля.

И ломлюсь вверх.

Первые двадцать минут я героиня. Лечу как лань. В голове уже выстраиваются кадры: вон с того уступа, потом с гребня, потом, если успею, с самой верхней точки.

На двадцать пятой минуте лань начинает сдыхать.

Тропа идет вверх под таким углом, что я уже не иду, а карабкаюсь, цепляясь за корни и камни. Дыхание сбивается. Рюкзак с аппаратурой весит килограмм восемь, между прочим, и тянет к земле. Кудри липнут ко лбу. Кроссовки скользят на сыпуне ровно так, как он и обещал.

Вот же зараза всевидящая!

А Демид спокойно и ровно идет сзади, и даже не запыхался, медведина противная. Идет так, будто не в огромную гору лезет, а по парку в воскресенье прогуливается. И молчит. А я спиной чувствую, как он молчит. С каким именно выражением лица он молчит. Аж бесит.

– Помощь нужна? – наконец роняет майор мне в затылок.

– Нет, сама, – выдыхаю.

– Рюкзак давай.

– Сказала же – сама!

– Антипова, ты сейчас ляжешь тут, и я тебя на себе понесу. Опять.

– Не дождешься.

И лезу дальше. Из чистого упрямства. Просто потому что отдать ему рюкзак – это признать, что он прав, а я слабая папина принцесса, и вот этого он от меня не получит. Сдохну, но не сдамся.

Ноги горят. Легкие горят. Все горит.

Но – лезу.

Этот невыносимый тип больше не предлагает помочь. Просто идет следом, и я слышу его ровное дыхание, и почему-то от этого ровного дыхания за спиной мне становится немного легче. Как будто бы если я навернусь с этого сыпуна, он успеет. Подхватит. Спасет.

Глупость какая-то опять в голову лезет.

На вершину я выползаю ровно в тот момент, когда край неба наливается золотом.

И забываю, как дышать.

Не от подъема – хотя и от него тоже. А от того, что открывается перед глазами.

Внизу, под ногами – море облаков. Белое, плотное, как взбитые сливки, оно лежит в долине, и из него черными островками торчат вершины гор. А над всем этим – небо. Сначала серое, потом сиреневое, потом по краю – тонкая раскаленная полоса, и она ширится, плавится, заливает все вокруг этим невозможным, жидким золотом.

– Капец, – выдыхаю.

И тут же прихожу в себя.

Срываю рюкзак, выхватываю камеру, ставлю штатив трясущимися от усталости руками. Выкручиваю настройки на ходу. Диафрагма, выдержка, баланс белого – пальцы делают все сами, пока глаза жадно ловят, как меняется свет.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Перевожу камеру правее. Хочу взять вершину с одинокой сосной на краю уступа. Оборачиваюсь, чтобы переставить штатив.

И замираю, когда на самом краю уступа замечаю Демида, стоящего спиной ко мне, повернувшись лицом к разгорающемуся солнцу. Руки в карманах штанов. Шальной сильный ветер треплет его темные волосы, бросая непослушные пряди прямо на лоб. А его тяжелый, суровый профиль с упрямой линией скул, с бородой и с этим хмурым изломом бровей сейчас залит золотистым светом так, что у меня перехватывает дыхание.

Мужчина не позирует мне. Он даже не знает, что я смотрю на него. Он просто стоит и смотрит на рассвет, и на его лице нет ни ехидства, ни этой вечной насмешки. Там есть что-то другое, то, чему я не могу никак подобрать определение.

И черт. Черт, черт, черт.

Я никак не могу упустить этот кадр. Просто обязана это сфоткать.

Мои руки уже сами поворачивают камеру и ловят его в объектив.

Золотой свет. Темный силуэт. Ветер в волосах, облака, словно стелющиеся у ног майора.

Я задерживаю дыхание.

И снимаю.

Щелк.

Один есть. Перевожу фокус. Щелк. Второй – майор чуть наклонил голову. Щелк. Третий – ветер бросил прядь ему на глаза.

Не дышу вообще. Лишь ловлю каждое мгновение – жадно, воровато, зная, что нельзя, но совсем не в силах остановиться, потому что Демид сейчас красивый. До неприличия. До оторопи. Этот невыносимый мужлан почему-то в этом самом свете кажется самым красивым мужчиной, которого я когда-либо ловила в свой объектив. Такой открытый, честный, настоящий.

Щелк.

Последний, четвертый щелчок раздается чуть громче, чуть отчетливее. Ветер на мгновение затихает, и тихий металлический «клац» затвора моего фотоаппарата прокатывается по вершине предательски ясно.

Тарханов резко поворачивает голову в мою сторону.

Я застываю с камерой у лица так, будто меня застукали с рогаткой у разбитого окна.

Его глаза находят меня. Скользят по камере, направленной прямо на него. И медленно, очень медленно сужаются до узких щелочек.

От тепла, которое только что было на его лице, не остается и следа.

– А ну-ка дай сюда камеру, Высочество, – произносит едва слышно, и от этого тихого голоса у меня по спине бежит холодок. Он делает шаг ко мне. – Посмотрим, что ты там наснимала.

Упс.

Надеюсь, в силу своего возраста товарищ нянька не знает, что такое облачное хранилище? Потому что фотки в памяти фотоаппарата он явно заставит удалить.

Глава 5. Благотворительность

Демид

Чтоб мне сдохнуть, если я позволю девчонке еще раз втянуть себя в подобное приключение, – ворчу и морщусь, пытаясь размять болезненно ноющую поясницу. Двигаю корпусом, но от одного неловкого движения простреливает до звезд в глазах.

Мышцу защемило вчера. По началу все шло хорошо. За потугами и упрямством неподготовленной к прогулкам по пересеченной местности Антиповой даже было забавно наблюдать. Да и рассвет в горах – вещь действительно красивая, уникальная и романтичная. А я романтик. Вопреки убеждениям юной особы.

Короче, да, в целом я даже был не против того похода. Но ровно до тех пор, пока мы не начали спускаться обратно к тачке. Тогда Высочество начала творить какой-то треш. Нет, я, конечно, слышал, что фотографы и блогеры – люди уникальные и ради годного контента готовы на любую дичь, но не до такой же степени?

В общем, когда эта ненормальная решила залезть на дерево, чтобы сфоткать небо сквозь листву – я проглотил. Когда разлеглась в своем спортивном костюме на голой земле – тоже спустил на тормозах. Но когда эта дурында рванула на отвесную скалу, на самый, мать его, край, который держался только на вере в него вот таких дураков – мое сердце и нервы не выдержали. Я решил, что вряд ли генерал Антипов погладит меня по голове, если его чадо сорвется с черт-знает-скольки-метровой высоты и свернет себе шею. Побежал ловить. Девчонка начала упираться. Завязалась небольшая потасовка, и вот итог. Защемление: мышц, нервов и моего мужского достоинства. Теперь страдаю.

– Мужики, у нас есть здесь обезбол? – спрашиваю у парней.

– Посмотри в коробке на сейфе. Вроде Танька моя что-то приносила, когда я ногу подвернул, – бросает Жека, не отрывая взгляд от монитора.

Я поднимаю свою тушу из-за рабочего стола и топаю, куда отправили. Обезбола в коробке не нахожу, но есть мазь от ушибов и растяжений.

– Самсонов, намажешь спинку? – гогочу.

– Сходи к Марго, она намажет, – игриво дергает бровями коллега.

– О, нет, спасибо, – кидаю тюбик обратно. – Эта мне не только намажет, но и вмажет за десяток пропущенных со вчерашнего дня.

– В очередной раз расстались? – интересуется Бурков.

– И да, и нет. У меня не хватает на ее загоны внутреннего ресурса. После появления Антиповой моя жизнь стала многозадачной и в вечном стрессе.

Женька открывает рот, явно планируя съязвить на этот счет. Но тут в дверях вырисовывается фигура дежурного с листком в руках и вопросом:

– Мужики, заняты?

– Смотря для чего интересуешься, Потапов, – бросаю я.

– Надо нового «клиента» принять. Вот, – передает мне в руки, как я понимаю, заявление от пострадавшей. Пробегаю глазами по ровным, старательно выведенным шариковой ручкой строчкам. – Кража? Не пойму, что подрезали? Садового гнома? Ты издеваешься? – поднимаю офигевший взгляд на дежурного. – Мы убойный отдел. Мы убийц, маньяков и насильников ловим. Пусть этим дерьмом занимается участковый.

– Так участковый ее сюда и направил. Не в его юрисдикции, говорит. Да и бабулька там – божий одуванчик. Жалко ее. Примите, а, парни?

– Ладно, – потираю я переносицу. – Приглашай, – в конце концов, всегда можно изобразить бурную деятельность для отвода глаз.

Рабочая смена сегодня тянется, поясница ноет, настроение на нуле, желание быть «супергероем» этого города – тоже. В обед я все-таки закидываюсь таблеткой обезболивающего, ибо дальше работать придется «в поле». Мне становится чуть легче жить. Однако в шестом часу я делегирую свои обязанности Буркову и, едва Шайтанов уезжает из отдела, сваливаю домой.

Яси, разумеется, нет. Я уже начинаю привыкать, что эта девчонка – дитя свободы. Носится где-нибудь опять с пацанами и пакостит. Но до тех пор, пока соседи не жалуются и руки-ноги неугомонного ребенка целы, я спокоен.

Я принимаю душ и заваливаюсь на кровать. Планирую вздремнуть полчасика, но от боли, стресса и усталости меня выключает на целый час, а поднимает очередной трезвон телефона.

Открываю один глаз и бросаю взгляд на экран телефона.

Марго.

Вырубаю звук, снова ее проигнорировав. Да, я тот еще козлина. Но успокаиваю себя тем, что берегу ее нервы, потому что разбираться с нашими подвисшими в воздухе взаимоотношениями у меня нет никаких моральных сил. Я попросту могу сорваться и наговорить много грубого и неприятного. Потом не отмоемся. Оно нам надо? Исключая все прочее, секс у нас классный. И я не имею желания этот «бонус» терять.

Но не проходит и десяти минут, как я снова вылетаю в астрал – отключаюсь, короче. Напоследок поймав в своей голове неприятную мысль: как же быстро и качественно меня умотала молоденькая девчонка. Неужели я реально настолько старый?

В следующий раз просыпаюсь, по ощущениям, проспав пару-тройку лет. Но часы говорят, что прошел всего лишь час.

На первом этаже слышится какой-то шум.

Я нехотя отрываю чугунную голову от подушки и выхожу из своей спальни, по пути натягивая футболку. Ерошу ладонью короткий ежик волос на затылке. Разминаюсь на ходу. Действие таблетки явно подходит к концу.

– Яся, ты уже поужинала? – кричу племяшке, заруливая на кухню.

От неожиданности сбиваюсь с шага.

– Привет, милый! – чешет ко мне походкой от бедра Маргарита в белом фартуке с фламинго и с противенем в руках. – А мы вот тут с Ясенькой готовим лазанью на ужин. Ты, кстати, вовремя, – проходится поцелуем по моей щеке девушка, подлавливая меня на моменте полнейшего ступора.

– Я Яся, а не Ясенька, – бурчит недовольно племяшка у Марго за спиной. Смотрит на меня, округляя глаза в притворном ужасе, изображая жестом, что ее сейчас вырвет от «приторности» момента.

Согласен, что-то меня тоже начало мутить.

– Ты как здесь оказалась? – спрашиваю грубее, чем следовало бы.

– Ножками, Тарханов, ножками, – лихо отбривает меня подруга, как ни в чем не бывало приземляя свою лазанью на стеклокерамическую поверхность плиты. – У вас есть деревянная лопаточка? Что-то я не вижу, – оглядывает по-хозяйски кухню и выглядит в этот момент так, словно она к ней уже приросла.

А что, если она больше никуда не уйдет?

От такой мысли меня прошибает холодный пот.

Я люблю, когда женщина хозяйственная и вкусно готовит, но, хоть убейте, не вижу в роли хозяйки моего дома Маргариту. Будем честны, я уже много лет ни одну женщину не вижу в этой роли. Я счастливый, одинокий, холостой медведь, который любит тишину в своей унылой серо-белой берлоге. А женщины – это сплошной шум: аудиальный и визуальный. Появившаяся в моем доме месяц назад Ясемина – тому наглядное подтверждение. Не проходит ни дня, чтобы у меня не задергался глаз от какой-нибудь брошенной посреди гостиной цветастой игрушки, подушки, раскраски или еще бог знает какой детской ерунды.

– Демид, – напоминает о себе гостья.

Я молча открываю ближний к раковине ящик и достаю деревянную лопатку.

– Спасибо, дорогой. Давайте за стол, будем ужинать.

От «дорогой» меня передергивает. Нет, блин, так не пойдет.

– Ясь, сгоняй в магазин, – бросаю я мелкой, не сводя глаз с девушки.

– Зачем? У нас все есть, – барагозит Яся. – Вон даже эта… лизанья с червяками.

– Лазанья с фаршем, – поправляет ребенка Марго.

– Да какая разница? – фыркает Яся. – Не пойду. Я устала. У меня коленка болит. Я сегодня во! – закидывает ногу чуть ли не на стол ребенок. – Упал, очнулся, колено в мясо, ы-ы! – гордо задирает нос.

Я закатываю глаза. «В мясо» – громко сказано. Только кожу немного содрала. Что неудивительно, если так носиться.

– Даже за мороженым идти нога болит?

– С шоколадной крошкой? – загораются азартом глаза мелкой.

– И суфле.

– Я пуля-ракета! – подскакивает с места Яся, бегом топая обуваться.

– Карточку возьми на тумбе в прихожей и не вздумай купить себе два и слопать одно по дороге, до ужина. Уши надеру!

– Уши надеру, – слышу, как передразнивает меня козюля, и уже через считанные мгновения хлопает входная дверь.

– Демид, ты неправильно воспитываешь девочку, – первое, что я слышу от Марго, едва мы остаемся наедине.

Я перевожу на нее вопросительный взгляд, мол: разве я спрашивал твое мнение? На что Маргарита имеет наглости передернуть плечами и, фыркнув, отвернуться.

– Повторю свой вопрос: как ты здесь оказалась и, главное, зачем? – напускаю в свой тон максимальный уровень недовольства ситуацией. – И сейчас давай без увиливаний.

– Ты не отвечал на мои звонки. Я беспокоилась.

– За свой паспорт без штампа или за меня?

– Фу, как грубо, Тарханов! Я действительно не находила себе места. Ну и хотела познакомиться с твоей племяшкой, что уж греха таить. Решила своим приездом убить сразу двух зайцев.

– А убила мое к тебе хорошее отношение, – бросаю я. – Ты же в курсе, что я терпеть не могу самоуправство?

– Ну не говори так, Деми-и-ид, – поджимает обиженно губы девушка, повиснув на моем плече, заискивающе глядя глаза в глаза. – Я же это все не из вредности, а потому что ты мне реально нравишься, – ползут женские пальчики по моей шее, касаются колючей бороды и губ. – Между прочим, твои опера сказали, что ты потянул мышцу и тебе не помешал бы разогревающий массаж, – понижает голос до сексуального шепота Маргарита. – Могу уделить внимание не только твоей больной спине…

– На которой ты висишь, кстати.

– Ой, прости! Больно?

– Больно. От того, что мои коллеги треплются, как базарные бабы. Адрес тоже они спалили, черти?

– Я работаю в отделе кадров. У меня есть доступ к базе данных всех работников. Забыл?

– Забыл. Что ты самостоятельная и изобретательная – забыл.

– Ну ты как всегда, Тарханов! – тут же психует Марго, отстраняясь. – К тебе с добром, а ты язвишь и кусаешься. Что с тобой не так? Любой другой был бы счастлив такой, как я!

– Ну так и найди себе «любого другого». Какого хера ты мне мозги компостируешь? – психую я в ответ. – Не беру трубку – значит, не хочу разговаривать. Не захожу – значит, в твоих услугах не нуждаюсь. Что непонят… – не успеваю договорить, как кухню наполняет звук звонкого шлепка. Маргарита заезжает мне по лицу размашистой пощечиной. Хорошо так заезжает.

Я от боли стискиваю челюсти и дышу через нос, пытаясь поймать дзен и не пиздануть что-нибудь еще более обидное. А хочется. Ох как хочется!

– Мудак конченный! – взвизгивает и срывает фартук девушка, швыряя тот на пол. – Я тебе не проститутка, чтобы «услуги» оказывать! – Со психу переворачивает полный румяной лазаньи противень и вылетает в прихожую, буквально на бегу запрыгивая в туфли на высокой шпильке. – Не хочешь нормальных, здоровых отношений – ну и не надо! Ну и хрен с тобой! Для трах-развлечений поищи себе другую «согласную» дуру! – Хватает сумочку, очевидно, уже точно бывшая любовница. – И девчонка у тебя хабалка! Хотя чему удивляться, с таким-то примером. Тьфу! – Бросает и вылетает из дома.

Я стою в дверном проеме и провожаю фигуру Марго взглядом. Каждый «цокот» ее каблучков по брусчатке словно сильнее вбивает гвозди в крышку гроба, в котором мы только что похоронили два года отменного секса.

Черт, наверное, это очень хреново, что в этот момент я не чувствую себя виноватым, а лишь несчастным оттого, что теперь утолять естественные потребности тела станет в разы сложнее?

Ладно, будем честны, к этому шло уже давно. Марго уже давно начала накидывать на меня лишнюю ответственность и требовать то, чего я никогда ей не обещал. Подобный итог был вопросом времени.

Машина бывшей подруги срывается с места с таким визгом шин, что его слышит, кажется, весь район. Скатертью дорога.

Я захлопываю дверь и возвращаюсь на кухню, где потенциально вкусный ужин неаппетитной кучей валяется на полу.

– Никак не могла не поднасрать напоследок.

Вздыхаю и тащу из уборной щетку с совком. С простреливающей болью в пояснице приходится приноравливаться, чтобы убрать с пола безобразие. Проклиная Василису за вчерашний поход, Маргариту за скандал и Ясю за то, что впустила в дом демона, успеваю сгрести ровно половину всего, когда за спиной раздается свист и веселое:

– Я смотрю, у вас тут весело, товарищ надзиратель.

Бросаю взгляд через плечо.

Ну конечно, куда же без нее? Поразительное умение появляться именно в тот момент, когда у меня все идет через задницу.

– Пришла добить?

– Ты обо мне слишком плохого мнения. Не-е-ет. Просто поглумиться, – расплывается в своей фирменной довольной улыбке Василиса и кивает на мусорное ведро, полное зазря переведенных продуктов. – Что, лазанья не удалась?

– Вечер не удался.

– Оу, надеюсь, это никак не связано с дамочкой, что сейчас отъезжала от ваших ворот? Такая нервная. Буэ. Чуть столб ЛЭП с собой на крыше не увезла. Или она твоя подруга? Судя по твоему красноречивому взгляду – я угадала. Правильно, нервные люди должны держаться вместе.

– Временами я не могу понять, тебе реально так нравится звук собственного голоса или просто фильтр между мозгом и языком не предусмотрен, и ты мелешь все без разбору?

– Скорее первое, – и не думает обижаться Антипова. – Хотя второе тоже под вопросом. Может подскажешь, у какого доктора можно проверить наличие данного девайса?

– У психиатра. Могу дать контакт проверенного специалиста.

– Обращался? Я так и думала, что у тебя не все дома.

– Хуже. Принимал на двое суток за мелкое хулиганство, – откладываю щетку. – Чего тебе, Высочество? У меня нет сил разбираться сегодня еще и с твоими тараканами.

– Ничего, – хлопает своими большими глазами с пушистым веером ресниц девчонка. – Принесла гуманитарную помощь. Хотела отдать на благотворительность в дом престарелых, но решила, что тебе, Терминатор, это сейчас нужнее, – всовывает мне в руки пакет девушка, при этом сияя так ярко, что аж слепит.

– Что за хрень?

– Да тут сорока на хвосте принесла, что у тебя поясничку после вчерашней прогулки клинануло. Вот мне и стало совестно, у тебя все-таки возраст… все дела.

Я заглядываю внутрь пакета и сначала не вдупляю, что там. Но когда картинка складывается и до меня доходит, мои брови непроизвольно едут вверх, а уровень раздражения становится в разы выше, чем это было пятнадцать минут назад при скандале с Марго.

– Пояс из собачьей шерсти и разогревающая мазь. Моему дедуле очень помогает, когда он в огороде… ну… а-а! – визжит Василиса. – А-ха-ха! – Угорая, улепетывает, когда я замахиваюсь и швыряю в ее сторону кухонное полотенце, попадая прямехонько по ее фигуристой, упругой пятой точке. Уносит ноги из моего дома так быстро, что только и слышно ее смех и «чавканье» резиновых шлепок.

Вот же… козявка генеральская!

Глава 6. Один-ноль, Опереныш

Василиса

– И что, вообще без вариантов? Ни единого шанса на амнистию?

– Ага.

– Ну ма-а-ам, поговори с папой, а? Я взрослая, самостоятельная женщина. Меня на новой работе засмеют, если я приду с конвоиром. Ну было и было. Урок я усвоила. Больше так делать не буду. Пусть он отзовет этого цербера. Мне же не пять лет, чтобы везде ходить с нянькой!

Я лежу поперек кровати, свесив голову с края так, что вся кровь уже прилила к лицу, и болтаю ногами в воздухе, как малолетка. Хотя только что доказывала, что я уже взрослая.

– Мать, передай ребенку, что ей будет пять лет всегда, – раздается на заднем фоне довольный отцовский бас.

– Слышала? – переключается на меня мама.

Я замираю. Нога перестает болтаться.

– Пр-р-рекрасно, – рычу в трубку, переворачиваясь обратно, потому что в башке уже шумит. – Спасибо, пап, я тебя тоже люблю! Особенно когда ты не рядом! – Отец на той стороне ржет. Зараза. – Мам, ну серьезно. Как мне теперь от него избавиться? Я страдаю. И не только я, между прочим. У Демида вон спину прихватило из-за меня. Человек мучается.

– Из-за тебя?

– Ну… Косвенно.

Очень косвенно. Но меня реально теперь совесть грызет. Пусть и совсем чуть-чуть, в самом дальнем уголке, но грызет. Потому что, когда я пришла к нему домой и увидела майора, осторожно так двигающегося, будто внутри у него битое стекло, мне стало его… ну… Чуточку жалко. Я же не зверь какой.