ЖАТВА. Скрытая нейронаука управления. Том I.

В славянской энергетической системе развитие человека описывается через три царства. Серебряное связано с физическим телом и нижними центрами. Медное относится к душевной сфере, его средоточием являются средние центры, где сердцу отводится роль ядра. Золотое соответствует духу и связано с верхними центрами. Кровь в этом устройстве занимает особое положение. Это единственная ткань организма, которая непрерывно циркулирует через все три царства одновременно. Она омывает нижние центры, протекает через средние и поднимается к верхним. Её главной движущей силой остаётся центр Медного Царства, тот самый «стол» Явного мира, где сходится вертикаль тонкого и плотного. Ни одна другая ткань не обладает свойством сквозного присутствия. Потому кровь по своей сути — физический интегратор всей системы, подвижная память тела, хранящая отпечаток каждого центра, сквозь который она прошла. В рамках данного алгоритма каждая железосодержащая вихревая структура (так устроена молекула гемоглобина) являет собой микроскопическую антенну. Помимо переноса кислорода, она способна воспринимать тонкие сигналы из среды, в которой разворачивается направленное внимание. Когда взгляд сосредотачивается на определённой области тела, органе или образе, в данной точке запускается локальная перестройка вихревых полей. Изменение считывается «железными» вихрями крови, и за считанные секунды разносится по всему сосудистому руслу. Достигая каждой клетки, этот импульс определяет, какие именно биохимические процессы будут запущены в ближайшее время. Кровь — это проявленная мысль — информация, уплотнённая до текучей материи. Такое утверждение лучше всего объясняет, почему направленное внимание имеет настолько конкретные и измеримые физиологические эффекты, о которых в разных традициях говорится тысячелетиями. В частности это объясняет феномен, почему йогическая концентрация на определённых каналах — нади способна мгновенно изменять локальный кровоток. Управляя вниманием, человек контролирует движение среды. При её смещении, он непосредственно воздействует на кровь. Вслед за этим перестраиваются процессы в жизни каждой клетки. Вся цепочка разворачивается за секунды, без участия сознательного анализа и посредничества мыслящего «я». По этой причине внимание следует рассматривать как прямое физическое действие на кровоток. Тот, кто способен перехватить его направление извне, руководит вовсе не «мнением» или «настроением» человека — это прямое вмешательство на уровне биохимии клетки. В любой другой ситуации подобную манипуляцию отнесли бы к сфере инвазивной медицины, где требуется согласие пациента, лицензия и жёсткий контроль. Но в данном случае вашего согласия никто не спрашивает.

Внимание устроено многоуровнево и проявляет разные свойства в зависимости от регистра, в котором оно функционирует. Его уместно уподобить подзорной трубе, которая при смене настройки фокусного расстояния, выдаёт полярные изображения одного и того же объекта. Без схемы этих уровней невозможно понять как устроена та структура, которую я условилась называть «фермой». Вся её инженерия построена на управлении тем, на каком этаже сознания человек застрял прямо сейчас. Предлагаю «погулять» по этим этажам. Сначала мы спустимся вниз, поскольку фермерское воздействие направлено сверху вниз, «прижимая сознание к низам». И затем поднимемся вверх, потому что освобождение формируется в обратном направлении — от нижних к верхним этажам, постепенно возвращая сознанию доступ к высшим, с которых открывается вся панорама целиком.

Первый, самый нижний этаж, включает непосредственные физические ощущения. Сюда поступают все сенсорные стимулы, и здесь возникает мгновенный ответ организма, опережающий любую ментальную интерпретацию. Услышанное слово может вызвать напряжение или расслабление мышц. Увиденный образ — ускорение или замедление сердцебиения. Внезапная перемена в окружающей среде влечёт за собой едва уловимый сдвиг в глубине и ритме дыхания, перистальтике, температуре тела и состоянии зрачков. Мозг, столкнувшийся с любым смысловым триггером, за десятки и сотни миллисекунд, то есть в масштабах, где разум ещё не включился, активирует физиологические процессы, которые возникли бы при реальном столкновении с объектом. Эти программы разворачиваются раньше, чем человек успевает понять, что вообще произошло. Именно на этом этаже работают самые грубые и эффективные инструменты влияния: от рекламного баннера до резкого звука за спиной или внезапной перемены освещения в торговом центре. За долю секунды до того, как сознание успевает распознать, что именно появилось на экране, диафрагма наблюдателя моментально сжимается, надпочечники выбрасывают в кровь первую порцию адреналина, и миндалевидное тело отдаёт команду «опасность». При этом сознанию, которое «опоздало на сцену» уже совершившегося биологического действия, остаётся только подобрать к нему словесное описание. Сделать это нужно достаточно быстро и убедительно, чтобы у самого человека возникла иллюзия, будто это объяснение и было причиной. Тогда по факту реакция возникла раньше всякой повестки и совершенно независима от неё.

На цокольном этаже обитает не столько человек, как сознательный субъект, сколько эволюционно древние структуры, предшествующие самосознанию: зеркальные нейроны, миндалевидное тело и ствол мозга. Это система, чей возраст исчисляется сотнями миллионов лет, сформировалась задолго до появления речи. Здесь автоматически срабатывает базовая реакция, роднящая человека с любым млекопитающим. Внимание мгновенно переключается на резкий, неожиданный сигнал. В условиях среды, в которой жили наши предки, такой импульс означал одно из трёх: добычу, угрозу или появление сородича, и потому оправдывал пребывание любой текущей активности. Всё, что реагирует быстрее мысли, сосредоточено на этом этаже. И человек, привыкший воспринимать себя автономным субъектом, оказывается здесь, как правило, постфактум, когда действие, инициированное вне его осознанного участия, совершилось.

Ещё этажом выше располагается фоновое состояние — тот самый общий аффективный климат, в котором человек живёт изо дня в день. В отличие от вспышки первого этажа, он не воспринимается как сигнал, поскольку у него нет чёткой фигуры, от которой можно было бы отстраниться. Это среда и именно в её невидимости заключается её главная сила. Бодрствование, усталость, тревога, покой, подавленность, приподнятость, настороженность, расслабленность, открытость, замкнутость — каждое из этих состояний задаёт фильтр, через который человек оценивает всё остальное. Причём делает это столь устойчиво и незаметно, что эта призма кажется ему естественным свойством мира, точно воздух, которым он дышит, как что-то тождественное ему самому. Действие этого внутреннего состояния проще показать на простых жизненных ситуациях. Если вы находитесь в подавленном настроении, непреднамеренное опоздание партнёра воспринимается как «разлюбил», «я не важен», как предвестие утраты и начало конца. Подобное опоздание, на фоне душевного спокойствия, вызовет совсем другие мысли: возможно человек просто попал в пробку. Взгляд незнакомца в метро, встреченный в настороженном состоянии, считывается как угроза или вызов. Но когда вы открыты миру, он же покажется обычным человеческим любопытством. Один стимул, в зависимости от настройки «приёмника», формирует для нас разную реальность. И тот, кто ей управляет, влияет на всё последующее восприятие — раньше, чем успевает включиться сознание и принять решение. Второй этаж труднее всего идентифицировать именно потому, что он не проявляется как отдельная фигура. Если первый этаж проявляет резкий импульс и от можно осознанно дистанцироваться, то второй формирует устойчивое состояние, в котором человек живёт неделями, месяцами, годами — иногда десятилетиями, не воспринимая его как что-то отдельное от себя. Лишь изредка, например в деревне, в горах, на берегу моря или после длительной прогулки в лесу — человек с изумлением обнаруживает, что внутри него всё это время стоял непрерывный шум, напоминающий гул плохо настроенного трансформатора. И когда он на короткое время утихает, путник впервые за долгие годы начинает слышать самого себя. Это тот редкий момент, когда фон внезапно становится видимым. Но он кратковременен, возвращение в привычную среду немедленно возвращает и прежнее состояние. Именно скрытность делает второй этаж главным стратегическим ресурсом фермы. Удары по первому этажу эпизодичны и могут быть осознаны задним числом. Присутствие фермы на втором, напротив, почти неуловимо. Новостные потоки, бешеная ритмика соцсетей, освещение торговых центров, вибрации смартфона в кармане, цветовые решения интерьеров и дизайн интерфейсов — вся инфраструктура филигранно настроена на поддержание состояния транса, в котором все прочие инструменты работают в разы эффективнее. Стоит разрушить фон, и вся мегаструктура даст сбой. Но пока трансляция продолжается без помех, ферма может сколь угодно долго не заботиться об отдельных выпадах со стороны жителей. Если бы какой-нибудь правитель XV века получил в распоряжение доступ к фоновому состоянию своих подданных, его бы сочли колдуном и, вероятно, сожгли на костре как врага человечества. В начале XXI века такой доступ продаётся в виде рекламного контракта — и его покупатель носит галстук.

Этажом выше располагаются конкретные эмоции — те аффективные модальности, которые обладают чёткой выраженностью, узнаваемой феноменологией и нейрохимической подписью. Страх связан с выбросом кортизола и норадреналина, радость — с дофамином и эндорфинами, гнев — с тестостероном и адреналином, интерес — с дофамином в связке с ацетилхолином, отвращение — с активацией островковой коры, удивление — с одновременным выбросом нескольких нейротрансмиттерных систем. У каждой эмоции, помимо нейрохимии, есть своя интенсивность — рычаг управления. К нему легко получить доступ, зная точные координаты и необходимую силу воздействия. Современный алгоритм рекомендаций работает с этими рычагами с точностью, превосходящей интроспективные способности пользователя. Система анализирует миллионы локальных действий: каждый свайп, перелистывание, задержанное внимание на конкретном изображении, отказ, лайк или комментарий и на основе массива данных выстраивает поведенческий профиль. В нём эмоциональные ответы человека каталогизированы по степени их реактивности: какой контент вызывает страх, условно на 70 % из 100», интерес — на 60 % или возмущение — на 95 %. На основе этих данных собирается оптимальный коктейль, позволяющий удержать пользователя на платформе как можно дольше. Данный поток не настолько однообразен, чтобы вызвать утомление и не настолько разнообразен, чтобы выбить из эмоционального потока. Образуется точно выверенная смесь, рассчитанная нейронной сетью, ради оптимизации одного-единственного параметра — времени удержания.

Том Уокер в своей книге «Библия кукловодов» выдвинул понятие «стек влияния». Это система из семи работающих в параллель — колонн с одним общим эффектом. Отдельный человек перед ней совершенно бессилен, даже если он гений. Причина в перегрузке нервной системы, на которую стек воздействует по всем каналам одновременно. Декодер желаний вычисляет, какие из восьми базовых потребностей управляют поведением конкретного пользователя. К ним относится выживание, безопасность, статус, принадлежность, любовь, автопилот, самореализация и валидация. Алгоритм анализирует иерархию всех дефицитов в структуре личности и подбирает контент, бьющий прямиком в её доминанту. Следующий элемент — «ковач связи». Он создаёт эмоциональную привязку к источнику информации, превращая уход с платформы в субъективное переживание утраты, и работает на аналогичной нейрохимии, что и привязанность к живому существу. Выброс окситоцина при каждом уведомлении от «близкого», по молекулярному составу неотличим от гормонального всплеска при реальном объятии с другом. Нервная система не различает кого именно «она обнимает». Наконец, «нарративный нейрализатор» встраивает пользователя в эпическую историю. Там ему отведена особая роль, смысл и судьба и становится чем-то большим, чем просто потребитель контента. В нём просыпается борец за справедливость, хранитель традиции, провозвестник новой этики, защитник угнетённых, герой мистической битвы добра со злом. И это грандиозное шоу разворачивается прямо сейчас, в вашей персональной ленте перед вашими глазами. Единожды занятая роль прирастает к носителю с такой органичной плотностью, с какой у Достоевского в «Бесах» маска идейного героя приживляется к недоразвитой личности, обрекая его до конца дней на воспроизводство театрального движения. Выход из роли неминуемо вернул бы его к обыденной жизни, где он — абсолютный ноль. Такой статус невидимки субъективно куда невыносимее любых рисков, идущих в комплекте с выбранным статусом.

Следующая колонна — «лингвистическая отмычка» работает с ключевыми словами как с триггерами готовых нейронных сетей и предполагает под собой отдельный пласт для анализа, к которому мы перейдём чуть позже. «Когнитивный эксплойт» использует более двухсот ментальных ловушек, упорядоченных Канеманом и его последователями: якорение, социальное доказательство, эффект фрейминга, иллюзию контроля, ошибку подтверждения. Каждое искажение — оставленная эволюцией дверь, в которую без препятствий может войти любой, кто владеет кодом доступа. «Этическая дорожная карта», парадоксальным образом усиливающая власть кукловода, маскирует алгоритм под нравственную позицию. Демонстративная сдержанность платформы в отдельных вопросах работает гораздо эффективнее прямой эксплуатации, поскольку декларируемая этика полностью усыпляет у пользователя какие-либо подозрение. «Нейронная перенастройка» лежит в основании всего стека. Пока человек не владеет своими «ментальными паттернами», он не различает чужих, и любая комбинация шести предыдущих колонн проходит сквозь него, минуя сопротивление. Когда пользователь искренне верит, что участвует в осмысленной дискуссии, по факту он перемещается по заранее отстроенной сцене, на которой каждая его реплика была предсказана за месяцы до того, как он её произнёс, ведь сценарий построен на основании математической модели, обученной на цифровых следах миллиардов таких же, как он, пользователей — марионеток.

Выше располагается когнитивный уровень, на нём происходит интеграция первых трёх. Сенсорные ощущения, состояние и конкретные эмоции собираются здесь воедино. На такой базе мозг выстраивает интерпретации, ищет закономерности, выстраивает логические цепочки, сравнивает входящую информацию с прежним опытом, формирует и проверяет гипотезы. На этом этаже «властвует» префронтальная кора, эволюционно самая молодая и ресурсоёмкая часть нашего мозга. Для её полноценной работы требуется значительное количество глюкозы, кислорода, времени и относительного покоя. «Ферма» не случайно систематически угнетает её хроническим кортизолом: человек, поднявшийся на четвёртый этаж, видит как устроен алгоритм — это последнее, что цифровая индустрия готова допустить. Скот, увидевший ограду, перестаёт быть таковым. Хронический кортизоловый прессинг подавляет префронтальную кору и перенаправляет ресурсы в лимбическую систему, отвечающую за реакции «бей, беги или замри». Такое устройство оправдано эволюцией, при реальной угрозе размышлять некогда, надо действовать. В условиях перманентного стресса, вызванного бесконечным потреблением кликбейтного и тревожного контента, организм переходит в режим рефлекторного ответа. Человек попросту теряет способность подняться выше третьего этажа. В его арсенале нет больше такой возможности и даже представления о том, что над его головой существуют другие этажи.

Большинство дискуссий, которые в медийной среде преподносятся как политические, идейные или содержательные — происходят не на четвёртом, а на третьем этаже, искусно замаскированном под четвёртый. Это чистые эмоциональные реакции, облачённые в видимость аргументов, стычки внутригрупповых идентичностей, оформленные как столкновение позиций, коллективные битвы, переодетые в философские диалоги — всё то, о чём Достоевский писал в «Бесах». И сказал он по этому поводу более чем достаточно. Ведущие вечерних ток-шоу не спорят друг с другом, они слаженно, как две руки, играющие на одном инструменте, дёргают за рычаг третьего этажа у миллионов зрителей. Видимый конфликт на сцене — это структурная кооперация за кулисами. Каждая сторона кровно нуждается в противнике, ведь без врага нет спектакля, без зрелища нет возбуждения, соответственно без аффекта нет рейтинга. Четвёртый этаж практически бесшумен. Он требует дней на обдумывание одного-единственного вопроса, что не помещается в рамки поста в социальной сети, он не собирает лайков и не порождает виральных реакций. Его экономика несовместима с экономикой внимания и именно поэтому в публичном поле он отсутствует. Когда широкой аудитории встречается человек, мыслящий на четвёртом этаже, его рассудительная, осторожная в выводах речь, кажется скучной и неубедительной. Нервная система слушателя настроена на совершенно иную динамику, и медленный ритм настоящей, глубокой мысли воспринимается ею как провал и отсутствие чего-то, что должно быть. У Чехова есть замечательный пример: провинциальный учитель, годами думающий одну мысль, кажется смешным столичному фельетонисту, но через двадцать лет выясняется, что бедолага всё это время перебирал чужие мысли по одной в неделю, и ни одна из них не была лично его.

Над четвёртым этажом располагается системный этаж. Тот, кто сумел сюда подняться, видит гораздо больше, чем разрозненные элементы: его сознанию открываются глубинные связи между ними. Он не видит мир как конгломерат случайных событий, ему открываются программы, причинно-следственные связи и структурные изоморфизмы. Объяснение его состояния больше не укладывается в примитивные линейные схемы. Оно развёртывается в сложную последовательность: «Я встревожен, потому что утром посмотрел новости — кортизол подавил мою префронтальную кору, и я машинально приписал внутреннее напряжение внешним обстоятельствам, тогда как источник паники находится внутри запущенного контентом нейрохимического цикла». На пятом этаже полностью исчезает фигура личного врага. Человек перестаёт видеть в конкретном политике, начальнике или родственнике, первопричину своих бед. Он воспринимает структуру целиком и осознаёт, что матрица контента штампует точно такие фантомы у миллионов других людей, и сами «враги» — это просто маски сменяющие друг друга на бесконечной сцене. Перед ним стоит подобная декорация, её архитектор безлик и всегда остаётся за кадром. Осознавая эту архитектонику, человек перестаёт бросаться на маски. Это одно из самых сильных освобождений, доступных ему в нынешней среде, поэтому доступ к нему тщательно перекрывается. Подняться на системный этаж невозможно, находясь в суете. Он требует времени, тишины, умения одновременно удерживать в уме противоречащие друг другу факты и без спешки свести их к простой сути. По этой причине его последовательно вытесняют из нашей жизни.

Самый высокий из этажей — планетарный. Здесь центр восприятия смещается с эгоцентричного «я» на всю систему в целом, и ключевой вопрос будет звучать не «как это влияет на меня», а «как это влияет на всё». Когда мысль исходит от первого лица, выбросить окурок из окна автомобиля кажется незначительным проступком: «Всего-то одна сигарета в большом городе, ничего страшного не произойдёт». Но когда восприятие переключается на планетарный уровень, становится очевидно: действие либо помогает, либо вредит и третьего не дано. В результате один окурок, помноженный на миллиарды таких же, меняет водные системы, грунты и биоценозы. С такой высоты не бывает «мелочей», здесь расширение сознания означает смену фокусного расстояния в подзорной трубе внимания. Когда вы учитесь свободно перемещать фокус по всему спектру — от уровня тела до масштабов планеты, вы перестаёте делить мир на чёрное и белое. Перед вами открываются полутона, комплексная оценка и системное видение, вследствие чего вы становитесь неуязвимы для примитивных манипуляций, которые работают исключительно на нижних этажах. Поднявшись на шестой этаж, вы видите «ферму» с высоты птичьего полёта: её положение, скрытые ограды и конвейеры. С этого ракурса нет смысла бояться теней на стене загона. Поэтому вся система оптимизирована таким образом, чтобы человек не поднимался выше второго этажа. Нет никакой нужды что-то запрещать или объявлять подъём вне закона. Достаточно сделать его физиологически дорогим — требующим тех метаболических ресурсов, которых у пользователя попросту нет, поскольку ферма их уже извлекла. Достаточно сделать тишину невыносимой, чтобы человек бежал от неё как от огня и наполнить каждый его час суррогатными стимулами, не оставляя префронтальной коре шанса на аналитическую работу. Так работает ферма.

В рассуждении об этажах внимания мы рассмотрели вертикальную ось — те уровни, на которых сознание способно находиться в каждый момент и перемещаться между ними. Тем не менее, помимо вертикали, в человеке существует и горизонталь, образно говоря, нравственный пейзаж. Накопленный за десятилетия опыт распределён в нём неравномерно, образуя светлые зоны и тёмные пятна, в которые сознание не заглядывает десятилетиями. И лень тут совершенно ни при чем, весь цимес заключается в энергетической экономии организма. Чтобы понять, почему «ферма» обладает такой сокрушительной силой в отношении людей, формально знающих о её существовании, нужно описать горизонтальный пласт. Он остаётся за пределами общественных разговоров о психике, хотя именно он определяет добрую половину поведения каждого, кто живёт на Мидгард-Земле.

Представьте старый дом, в котором живёт человек со всем, что он накопил за долгие годы. На первом этаже находится то, чем он пользуется ежедневно: кухня, спальня, рабочее место и обыденные предметы, то, что у него на виду. Этажом выше располагаются комнаты, в которые он заглядывает реже, но по-прежнему поддерживает там порядок: гардероб с зимней одеждой, библиотека, гостиная, двери в которую открываются по особому случаю. Ещё выше — мансарда с детскими вещами, письмами и памятными безделушками, расставаться с которыми рука не поднимается. И, наконец, подвал. Там за многие годы накопилось то, что в своё время не удалось выбросить: обувь покойного родителя, коробка с детскими рисунками и запахи, что не выветрились даже после ремонта. Подвал всегда чем-то заполнен. В условиях полутьмы и прохлады происходит то, чего в светлых верних помещениях никогда не возникает: находящиеся внизу вещи, шлют наверх тонкие, неосязаемые импульсы, которые обыкновенно человек вообще не замечает. Но как следствие, они оборачиваются беспричинной грустью, кошмарами, иррациональными реакциями на определённых людей и их интонацию голоса. Хозяин дома никак не связывает данные явления с подвалом. Он списывает всё на «усталость», «возраст», «осеннюю меланхолию», и на любую другую правдоподобную причину, лежащую вне его личной истории. Попытка отыскать истинный источник потребовала бы спуститься во тьму. Но делать этого не хочется по мотивам, столь неосознаваемым, как и сами сигналы. Подвал — это образ внутреннего мира, где консервируются все непроработанные эпизоды жизни, оставившие после себя сильное впечатление. По какому-то стечению обстоятельств человек не успел или не смог прожить их до конца. Он не довёл этот процесс до естественного завершения через действие, слёзы, слова или осмысление. Вместо этого, повинуясь требованиям обстоятельств, социальным нормам, страху, спешке, плотности повседневной жизни, он выбрал закрыть крышку и оставил всё как есть. Но вытесненный эпизод никуда не исчез, он переехал в подвал и продолжает там жить своей жизнью.

Что такое незавершённый эпизод и почему он не способен исчезнуть сам по себе? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к биологическому факту, известному каждому, кто наблюдал за животным, едва избежавшим гибели. Олень, ушедший от волчьей погони, оказавшись в безопасной чаще на другом берегу реки, останавливается, ложится на бок и вздрагивает ещё несколько минут. Так происходит сбрасыванию избыточной энергии, неизрасходованной после того, как угроза миновала. Телесная мобилизация не обнуляется автоматически, даже если вы мысленно произнесёте: «Теперь всё Позади». Разрядка происходит через физическое движение, дрожь, тряску, глубокий выдох и длинный выдох и любое другое соматическое проявление, которое пошлёт сигнал мозгу, что ситуацию можно отпустить. Олень испытывает дрожь некоторое время, затем поднимается, отряхивается и спокойно идёт пастись дальше, как ни в чём не бывало. В его теле нет ни малейшего следа от того, что час назад он находился в шаге от смерти. Стрессовая активность была полностью сброшена посредством протокола и нервная система вернулась в состояние абсолютного покоя, так как биологический цикл уже завершён. Человек, попавший в аналогичную ситуацию, ведёт себя иначе. Подняться, затрястись, отряхнуться, выпустить наружу скопившейся животный ужас для него означает «потерять самообладание», «опуститься», «показать слабость» или «не справиться». В процессе воспитания, с самого раннего детства ребёнка планомерно отучают от подобных проявлений через команды: «не плачь», «возьми себя в руки», «успокойся», «соберись!». Тело усваивает данное как программу. В следующий раз оно само, без участия сознательной воли, останавливает дрожь в самом её зачатке, проглатывает крик, запирает рыдание и заталкивает всю накопившуюся мобилизованную энергию обратно вовнутрь. Не имея возможности выйти наружу, импульс оседает в виде мышечного напряжения, которое будет сопровождать человека годами и десятилетиями. Все не до конца прожитые эмоции оставляют в теле след в виде пучка сжатия, смещения позвонка, напряжения в плечах и челюсти. Сам носитель давно не воспринимает данное как дискомфорт или аномалию, поскольку это стало для него естественным. Такие соматические маркеры имеют свойство накапливаться. Примерно к сорока годам у среднестатистического жителя мегаполиса их сотни, к пятидесяти — тысячи. Тело, в котором сейчас пребывает читатель этих строк, хранит плотный, осязаемый архив всего, что когда-то было пережито только наполовину и до сих пор не нашло возможности завершиться. У этой консервации есть конкретная физиологическая цена. Каждый зажим и центр напряжения требует на своё поддержание не малой энергетической подпитки. В случае одного зажима — расход минимален, но если их тысячи — цифры становятся колоссальными. Большая часть хронического утомления, которое ныне принято считать естественным спутником зрелости — это накладные расходы на удержание «библиотеки непрожитого». Человеку трудно это осознать, поскольку сравнить ему не с чем: в памяти не осталось свободного от блоков состояния. И текущий тонус принимается за норму, тогда как настоящее здоровье погребено где-то внутри на несколько этажей ниже и давно себя не проявляло.