Логово жнеца

— Ладно, — говорит он. — Готовимся к выходу. Эви, собери воду — по две бутылки на человека. Вероника, аптечку и инструменты. Ригги, ты берёшь карту и ведёшь. Я — оружие.

— Когда выходим? — спрашивает Вероника.

— Через час. — Калеб смотрит на вход в коллектор, который начинается где-то внизу, в недрах тюрьмы. — Пока светло. Пока мы не передумали.

Эви отворачивается.

— Я передумала уже сто раз, — шепчет она. — Но всё равно пойду. Потому что оставаться здесь — хуже.

Она идёт к бочкам с водой, берёт пластиковые бутылки. Пальцы трясутся, когда она наливает воду — проливает мимо, на пол.

— Дерьмо, — шепчет она. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Ригги стоит в углу и смотрит на неё. Старыми глазами. Грустными.

— Ты сильная, — говорит он. — Я видел. Ты танцевала, когда другие плакали.

— Ты не мог меня видеть. Тебя там не было.

— Я видел твоими глазами.

Эви замирает. Поворачивается к нему.

— Что ты сказал?

Ригги качает головой.

— Ничего. Просто старый человек в молодом теле.

Он уходит.

Эви остаётся стоять с бутылкой воды в руках, чувствуя, как холодный пластик нагревается от её пальцев.

— Странный парень, — шепчет она.

Калеб рядом с ней. Проверяет магазин автомата.

— Все мы теперь странные, — говорит он. — Добро пожаловать в новый мир.

Сверху, через бетон, снова доносится мычание. Ближе, чем утром.

Или просто так кажется.

Глава 3: Глаза в темноте

10:30

Спуск в коллектор начинается с люка в полу оружейной комнаты на третьем, самом нижнем уровне тюрьмы. Калеб откидывает тяжёлую крышку — стальной круг толщиной в палец — и отодвигает её в сторону. Металл скрежещет по бетону, звук разносится по коридорам, умножаясь эхом. Эви вздрагивает каждый раз, когда скрежет повторяется — через секунду, через две, через три. Будто кто-то передразнивает.

Из люка тянет холодом. Не таким, как в бункере — там холод сырой, тяжёлый, пропитанный бетоном и временем. Здесь холод другой: текучий, подвижный, будто сама темнота дышит в лицо.

Калеб смотрит вниз. Фонарик выхватывает первые ступени металлической лестницы — ржавые, покрытые какими-то разводами, похожими на высохшую слизь. Лестница уходит вниз на три метра, потом теряется во мраке.

— Ригги, ты первый, — говорит Калеб. — Ты знаешь дорогу.

Ригги кивает. Он стоит на краю люка, глядя в темноту с выражением, которое Эви не может прочитать. Не страх. Не решимость. Что-то среднее между узнаванием и тоской.

— Там темно, — говорит Ригги. — Темно и мокро.

— Мы знаем, — Вероника поправляет лямку рюкзака. В рюкзаке — аптечка, инструменты, три бутылки воды, сухари. Она взвешивает его на плече — килограммов двенадцать, не меньше. — Нам нужны противогазы. Ради них стоит рискнуть.

Ригги спускается первым. Его кроссовки с подклеенной подошвой ступают на металлические ступени, и лестница жалобно поскрипывает. Каждая ступень — своя нота. Эви закрывает глаза и слышит: фа, соль, ля-бемоль. Дребезжащая, больная гамма.

Калеб спускается вторым, держа автомат в одной руке, второй — придерживаясь за поручень. Фонарик закреплён на ремне, светит вниз, отбрасывая длинные тени за спины.

Вероника третья. Она двигается медленно, переставляя ноги осторожно — ботинки скользят на ржавых ступенях. Каждый шаг даётся ей с трудом, и Эви слышит, как учёная сбивчиво дышит.

Эви последняя. Она смотрит вверх, на люк, который остался открытым — серый круг света на фоне чёрного потолка. Последний раз она бетонную плиту над головой, но в этот момент бетон кажется ей самым прекрасным, что было в её жизни.

— Закрывай, — кричит Калеб снизу.

Эви наклоняется, хватается за край крышки, подтягивает к себе. Люк закрывается с глухим стуком, и темнота становится абсолютной. На секунду Эви чувствует, как паника подкатывает к горлу — чернота давит на глаза, на лицо, на лёгкие. Потом Калеб включает фонарик, и мир возвращается — серый, текучий, неуютный, но существующий.

Она спускается. Ступени скрипят под её босыми ногами — она так и не надела обувь. Надела только носки, толстые, шерстяные, в которых ходила по бункеру. Калеб спросил: «Ты серьёзно?», она ответила: «В ботинках я не чувствую пола. А здесь надо чувствовать». Он не стал спорить.

Последняя ступень. Эви ступает на дно коллектора.

Ноги проваливаются в воду по щиколотку. Вода ледяная, с маслянистой плёнкой на поверхности. Эви шипит сквозь зубы, чувствуя, как холод поднимается по ногам, выше, выше, до колен. Она негодует — но молча.

Коллектор — это труба. Огромная, трёхметровая в диаметре, сложенная из бетонных колец, которые уходят вдаль, теряясь в темноте. Стены покрыты зелёным налётом — водоросли или плесень, или что-то третье, что растёт в отсутствие света. Вода — чёрная, неподвижная, пахнет сероводородом и ещё чем-то сладковатым, приторным — как запах цветов на кладбище.

Вероника достаёт секундомер — старый механический, на ремешке.

— Сейчас десять сорок три, — говорит она. — Я засекаю время. Если через четыре часа мы не найдём склад, возвращаемся. У нас батареек для фонариков на шесть часов.

— Если мы не найдём склад за четыре часа, возвращаться будет некуда, — говорит Ригги. Он стоит впереди, спиной к группе, и смотрит в тоннель. — Коллекторы меняются. Вода поднимается. Вход, через который мы вошли, может оказаться под водой.

— Тогда придётся искать другой выход, — Калеб передёргивает затвор автомата. Звук металла гулкий, как выстрел в закрытой комнате. — Веди.

Они идут.

Эви в центре. Калеб впереди, за Ригги, но держится так, чтобы видеть обоих — и проводника, и группу. Вероника замыкает, то и дело оглядываясь назад. У неё в руках — самодельная дубинка: кусок арматуры, обмотанный изолентой. Оружие несерьёзное, но лучше, чем ничего.

Шаг. Ещё шаг. Вода чавкает под ногами, поднимая пузыри. Эви смотрит на стены. Бетонные кольца соединены не встык — между ними зазоры, из которых сочится что-то белое, тягучее, похожее на сопли. Она старается не касаться.

Капель. Сверху, где-то в потолке, вода просачивается сквозь грунт и падает вниз. Капли ударяются о поверхность чёрной воды — плюх. Плюх. Плюх. Звук распространяется по тоннелю, множится, возвращается с задержкой, создавая иллюзию, что кто-то идёт следом. Шаги. Тяжёлые, мокрые шаги за спиной.

Вероника оборачивается. Никого.

— Мне кажется, или… — начинает она.

— Кажется, — обрывает Калеб. — Не оборачивайся. Смотри вперёд.

— Но звук…

— Эхо. Это эхо. — Он не оборачивается, но голос жёсткий. — Если начнёшь оборачиваться, начнёшь паниковать. А паника — это смерть.

Вероника замолкает. Но продолжает оборачиваться. Через шаг. Через два. Каждый раз — пустой тоннель, только вода и зелёные стены. Но звук не исчезает. Шаги. Плюх. Шаги.

Эви чувствует взгляды.

Не со спины — с боков. Из зазоров между кольцами, из трещин в бетоне, из тёмной воды у её ног. Кто-то смотрит. И не один. Они не видят глаз — темнота слишком плотная, фонарик Калеба выхватывает только то, что прямо перед ним. Но Эви знает. Так же, как она знала, когда в клубе какой-то мужик пялился на неё с балкона. Кожей. Затылком. Нутром.

— Здесь кто-то есть, — шепчет она.

— Вода, — говорит Ригги, не оборачиваясь. — Вода создаёт звуки.

— Я не про звуки. Я про взгляды.

Ригги замолкает на секунду. Потом говорит:

— Не смотри на них. Они не любят, когда на них смотрят.

Идёт быстрее.

Калеб ускоряется, подстраиваясь. Вероника тоже — её ботинки хлюпают по воде, штаны промокли до колен. Эви старается поспевать, но носки на мокрых ногах скользят, и каждый шаг даётся с трудом.

— Далеко? — спрашивает она.

— Полкилометра, — отвечает Ригги. — Первый поворот налево. Потом ещё двести метров.

— Сколько мы прошли?

— Двести метров.

— А казалось — километр.

— Потому что темно, — философски замечает Ригги. — В темноте расстояние ощущается иначе.

Сверху снова капли. Плюх. Плюх. Плюх.

И шаги.

Прямо за спиной.

***

11:20

Они находят тело через полчаса.

Ригги останавливается первым — резко, вскинув руку назад. Калеб замирает, поднимает автомат. Вероника врезается в Калеба — затормозить не успевает, лбом утыкается в его рюкзак. Эви останавливается в двух шагах.

— Что там? — шепчет Калеб.

Ригги не отвечает. Он смотрит вперёд, в темноту, где фонарик выхватывает странный силуэт на стене.

Они подходят ближе.

Стена коллектора расширяется — это не труба, а камера. Круглое помещение диаметром метров пять, с куполообразным потолком. В центре — колодец, закрытый решёткой. И на стене — тело.

Человек приклеен к бетону.

Эви не может отвести взгляд. Мужчина — когда-то он был мужчиной, в военной форме, с нашивками, которые Эви не разбирает на расстоянии. Форма старая — не современный камуфляж, а тот, что носила советская армия. Оливково-зелёный, с красными звёздами на погонах. Восьмидесятые. Может быть, даже семидесятые.

Но тело выглядит так, будто его приклеили вчера.

Он висит на стене — ноги не касаются пола, руки раскинуты в стороны. Вокруг тела — серая, полупрозрачная слизь. Толстым слоем, в палец толщиной, она покрывает бетон и впитывается в форму, смешиваясь с тканью. Там, где слизь касается кожи, плоть стала серой, гладкой, восковой.

— Что это? — голос Эви срывается на шёпот.

Вероника подходит ближе. Очки запотевают от влажности, она снимает их, протирает пальцами, надевает обратно.

— Слизь. Секрет. Похож на тот, что выделяют некоторые виды лягушек для консервации добычи. Парализует, останавливает метаболизм.

— Консервации? — Калеб поднимает бровь. — Он что, еда?

— Или — как они это называют у насекомых — «живой запас».

Ригги подходит к телу. Протягивает руку, касается слизи. Она тянется за пальцем, как карамель.

— «Пастух», — говорит он. — Так они это называют. Пастух охраняет проход.

— Кто называет? — спрашивает Вероника.

— Они. Твари. — Ригги отрывает палец от слизи, смотрит на белую нить, которая соединяет его с телом. — Пастух охраняет гнездо. Если кто-то чужой приближается — будит стаю.

Калеб поднимает автомат, крутит головой, вглядываясь в темноту по бокам камеры.

— Где пастух?

Ригги пожимает плечами.

— Не здесь. Может быть, ушёл. Может быть, мы не спровоцировали.

— А это что? — Эви показывает на тело солдата. — Мы прошли мимо?

— Он не шевелится. Не пахнет. — Ригги нюхает слизь на пальце, морщится, вытирает о штаны. — Пастух чувствует только движение. Если мы тихо…

Грудь трупа вздымается.

Эви видит это первой — потому что смотрела прямо туда, когда Ригги говорил. Футболка под формой натягивается, поднимается, опускается. Вдох. Выдох. Ритмично, как у спящего.

— Он жив, — выдыхает Эви.

Все замирают.

Вероника делает шаг вперёд, достаёт из рюкзака фонарик, светит прямо в лицо солдата.

Лицо — серое, восковое, с закрытыми глазами. Губы сомкнуты, ноздри не раздуваются — дышит он ртом или грудью, не понятно. Вокруг глаз — белые разводы, будто соль выступила на коже. Волосы — седые, редкие, прилипли ко лбу.

— Он жив, — повторяет Вероника. — Метаболизм замедлен, но не остановлен. Уровень кислорода в крови… я не знаю. Может быть, его кожа впитывает кислород из воздуха.

— Или из слизи, — добавляет Ригги. — Слизь питает. Как плацента.

Калеб сглатывает. Он видел много мёртвых. Видел умирающих. Но такого не видел никогда — человек, приклеенный к стене, который дышит, но не просыпается, не двигается, не кричит. Живой труп. Будущая еда, которая ещё не знает, что умрёт.

— Мы должны помочь ему, — говорит Эви. — Отодрать от стены. Вытащить.

— Нет, — Калеб качает головой.

— Калеб!

— Я сказал нет. Посмотри на него. Он здесь — может быть, годы. Слизь стала частью его. Если ты оторвёшь его, он умрёт через минуту. Кровотечение, повреждение тканей, болевой шок.

— Но он жив!

— Пока здесь. Пока его не съели. — Калеб поворачивается к ней. В глазах — усталость. — Эви, я понимаю, это тяжело. Но мы не можем его спасти. Даже если оторвём. У нас нет лекарств, нет оборудования, нет даже нормальных бинтов. Мы можем только дать ему умереть быстрее.

— Или медленнее, — добавляет Вероника. — Если оставить его здесь, он проживёт ещё… я не знаю. Месяцы. Годы. Слизь поддерживает жизнедеятельность.

— Это не жизнь, — шепчет Эви.

— Возможно. Но это существование. И это не наше решение — прекращать его.

Ригги смотрит на солдата долгим взглядом. Потом отводит глаза.

— Нам надо идти, — говорит он. — Мы слишком долго здесь.

Он поворачивается и идёт к выходу из камеры — в узкий проход, который ведёт дальше, в темноту.

Калеб следует за ним. Вероника — за Калебом.

Эви остаётся на секунду. Смотрит на солдата. На его грудь, которая поднимается и опускается. Вдох. Выдох. Вдох.

— Прости, — шепчет она.

И уходит.

Она не видит, как веки солдата дрожат. Как под серой кожей что-то движется — червеобразные тени прокладывают дорожки под поверхностью. Как рот открывается — беззвучно, широко, слишком широко для человеческой челюсти.

Но звук она слышит.

Тихий, влажный звук. Будто кто-то ломает сухую ветку.

Она оборачивается.

Темнота. Только силуэт тела на стене.

Ничего.

Она догоняет группу.

***

11:45

Они идут ещё двадцать минут, когда звук возвращается.

Не капли. Не шаги. Что-то новое — ритмичный, низкий гул, который вибрирует в бетоне, передаётся через воду, через стены, через воздух. Калеб чувствует его костями. Вероника — зубами.

Эви — всем телом.

Гул становится громче, когда они входят в очередной тоннель — уже, чем предыдущий, с более низким потолком. Здесь приходится идти пригнувшись, даже Калебу, который на голову ниже Ригги.

— Что это? — спрашивает она.

— Вентиляция, — отвечает Ригги, не оборачиваясь. — Мы под тюремными корпусами. Наверху — система воздуховодов.

— Не похоже на вентиляцию.

— А на что похоже?

— На… я не знаю. Надрыв. Будто кто-то дышит.

Ригги останавливается. Поворачивается к ней. В свете фонарика его лицо выглядит старым — морщины, которых не было утром, глубокие тени под глазами, желтизна белков.

— Кто-то и дышит, — говорит он. — Много кто-то.

— Твари?

— Да.

Эви чувствует, как земля уходит из-под ног. Или вода — она всё ещё по щиколотку, но сейчас кажется, что она поднимается, доходит до лодыжек, до икр.

— Сколько? — спрашивает Калеб. — Где?

Ригги закрывает глаза. Дышит ртом — глубоко, шумно, будто принюхивается.

— Впереди. Метров сто. Поворот направо, потом ещё пятьдесят — и гнездо. Маленькое.

— Гнездо?

— Так я называю место, где они спят. Лежбище. Много тел. Много слизи.

Вероника достаёт карту, разворачивает её при свете фонарика. Водит пальцем по линиям.

— Склад военного имущества должен быть в другом направлении. Нам не нужно проходить через гнездо.

— Нужно, — Ригги открывает глаза. — Есть два пути. Длинный — полтора километра в обход, через затопленные тоннели. И короткий — четыреста метров через гнездо.

— Затопленные — насколько?

— Вода по пояс. И тихо. В гнезде — мелко, но шумно.

Калеб смотрит на Эви. На её босые ноги. На воду, в которой она стоит.

— По пояс — это холодно. Она замёрзнет.

— Я не замёрзну, — Эви поднимает подбородок. — Я танцевала в клубе, где кондиционер вымораживал всё. Два часа в бикини. Я не замёрзну.

— Это не клуб. Если вода поднимется до пояса, через час у тебя начнётся гипотермия. Ещё через час — потеря сознания.

— Тогда пойдём через гнездо.

— Эви…

— Калеб, ты спросил меня, хочу ли я идти. Я сказала — да. Ты обещал защищать. Значит, защищай там, где я решу. А я решила — через гнездо. Быстрее.

Калеб сжимает автомат так, что костяшки белеют. Хочет возразить — но не может. Потому что она права. Быстрее — значит меньше времени в коллекторах, меньше шансов, что батарейки сядут, меньше шансов, что их застанет прилив.

— Ригги, ты уверен, что сможешь провести нас тихо? — спрашивает Вероника.

Ригги кивает.

— Я проходил там. Они спят. Если не шуметь, не светить в глаза, не касаться…

— А если кто-то проснётся?

— Тогда бежим.

Ответ не успокаивает. Но других вариантов нет.

Они идут дальше.

Тоннель сужается ещё больше. Теперь Калеб идёт согнувшись почти вдвое, автомат волочится по воде, поднимая рябь. Вероника задевает головой за бетонную арку, охает, трогает макушку — крови нет, но шишка будет.

Эви идёт последней, босиком, чувствуя дно. Камни. Осколки бетона. Что-то скользкое, вязкое — она старается не думать, что это.

Гул усиливается. Теперь это не просто вибрация — слышимый звук, низкий, горловой, похожий на дыхание спящего великана. Или на храп. Десятки спящих.