Чужая в семье или двадцать лет лжи.

Потом положила телефон на стол экраном вниз.

«Не делай глупости» - написал человек, который двадцать лет мне изменял.

И я, кажется, всё ещё хотела ему поверить. Где-то глубоко внутри, несмотря на видео, несмотря на всё - я всё ещё хотела, чтобы это оказалось ошибкой. Недоразумением. Злой шуткой.

Но это была не шутка. Это была моя жизнь.

В дверях появилась Вика.

- Мам, я заварила чай. Будешь?

Я обернулась к дочери.

- Буду, - сказала я. - Спасибо, солнышко.

Мы сидели на кухне, пили чай и молчали. За окном совсем стемнело. Где-то внизу проехала машина, мелькнули фары.

- Мам, - сказала Вика, - ты справишься. Мы справимся.

Я посмотрела на неё - на мою взрослую дочь, которая держала меня за руку, как когда-то я держала её.

- Справимся, - сказала я. - Мы обязательно справимся.

ГЛАВА 7

Я легла в постель около полуночи. Вика уснула в своей комнате - слышала, как затихли её шаги, а я лежала в темноте, смотрела в потолок и не могла заснуть.

Постель казалась слишком большой. Слишком пустой. Двадцать лет я засыпала рядом с ним - чувствовала его тепло, слышала дыхание. А теперь...

Теперь я знала, что всё это время он думал о другой. О других.

Волна отчаяния накрыла меня внезапно.

Я вспомнила, как он целовал меня перед сном. Каждый вечер, двадцать лет - лёгкий поцелуй в лоб, «спокойной ночи, милая». Я думала, это любовь. Я думала, это наш ритуал, наша близость.

А он в это время... что? Вспоминал её губы? Считал дни до следующей встречи? Планировал очередную «командировку»?

Я перевернулась на бок, скрутилась в клубок. Горло сжало так, что стало трудно дышать.

Не плакать. Не плакать. Он не заслуживает моих слёз.

Но слёзы не слушались. Они текли сами – горячие, злые, беспомощные. Я уткнулась лицом в подушку и зарыдала – впервые за весь этот безумный день. Зарыдала так, как не плакала, наверное, с детства: навзрыд, вздрагивая всем телом, захлёбываясь воздухом.

Двадцать лет.

Двадцать лет я была дурой.

Двадцать лет я верила каждому его слову. «Люблю тебя». «Ты моя единственная». «Мы справимся». «Всё будет хорошо».

Ложь. Всё ложь. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение - ложь.

Я села на кровати, обхватив колени руками. Трясло так, что стучали зубы.

Перед глазами стояло это видео. Пляж. Зонтики. Его рука на её талии. Улыбка - та самая улыбка, которую я считала своей. Он улыбался ей так, как когда-то улыбался мне. Или нет - он никогда не улыбался мне так. Я просто не знала, что он может так улыбаться.

Господи, как больно. Как невыносимо больно.

Я вскочила с кровати. Ходила по комнате - из угла в угол, как зверь в клетке. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись.

На комоде стояла наша свадебная фотография в стеклянной рамке. Я схватила её, поднесла к глазам.

Вот мы - молодые, счастливые, влюблённые. Я в белом платье, он в костюме. Мы смеёмся. Мы держимся за руки. Мы верим, что впереди - целая жизнь.

Целая жизнь лжи.

Я размахнулась и швырнула рамку в стену.

Стекло разлетелось с оглушительным звоном. Осколки брызнули на пол, на кровать, на мои босые ноги. Боль - острая, короткая - прошила ступню.

Я смотрела на разбитую фотографию, и внутри меня что-то рвалось - с таким же хрустом, с таким же звоном.

- Сволочь, - прошептала я. - Какая же ты сволочь.

Голос не слушался. Я попробовала ещё раз - громче:

- Сволочь!

И ещё:

- Ненавижу! Ненавижу тебя!

Я кричала - в темноту комнаты, в никуда. Кричала так, как никогда не позволяла себе кричать. Все эти годы я была хорошей женой: тихой, терпеливой, понимающей. Глотала обиды, улыбалась сквозь слёзы, делала вид, что всё нормально.

Хватит.

Хватит!

Я схватила с комода его бритвенный набор - дорогой, в кожаном футляре, мой подарок на годовщину - и швырнула в угол. Схватила его рубашку, которую он забыл на спинке стула, - и рванула, а затем рвала изо всех сил, пока ткань не затрещала.

- Двадцать лет! - кричала я, разрывая рубашку на полосы. - Двадцать лет я тебе верила! Двадцать лет я терпела твою мать! Двадцать лет я ждала тебя с работы! А ты... ты...

Слова кончились. Остался только крик - животный, нечеловеческий.

Дверь распахнулась.

- Мама!

Вика стояла на пороге в пижаме, с испуганным лицом.

- Мама, что случилось? Я слышала...

Она увидела разбитое стекло. Порванную рубашку. Меня - босую, с окровавленной ногой, с мокрым от слёз лицом.

- Мамочка..., ты поранилась.

Она бросилась ко мне, обняла - крепко, как в детстве, только теперь она была выше меня на полголовы.

Я обмякла в её руках. Колени подогнулись, и мы вместе опустились на пол - прямо на осколки, на обрывки ткани.

- Мамочка, всё будет хорошо, - шептала Вика, гладя меня по голове. - Всё будет хорошо. Я с тобой. Я никуда не уйду.

Я плакала и не могла остановиться. Плакала обо всём сразу: о потерянных годах, о преданной любви, о себе - той глупой девочке, которая верила, что её сказка будет со счастливым концом.

- Я его ненавижу, - прохрипела я сквозь слёзы. - Вика, я его ненавижу. Как он мог? Как он мог так со мной?

- Не знаю мама. Не знаю, я всё ещё не могу поверить, что он мог так подло поступить с тобой.

- Я ему всё отдала. Всю себя. Каждый день, каждую минуту. Я жила ради него, ради нашей семьи. А он...

Голос сорвался.

- Он никогда меня не любил, - прошептала я. - Никогда. Я была просто... удобной. Та, которая всегда рядом. Та, которая готовит ужин и режет салаты. Та, которая не задаёт вопросов.

- Мама, не надо...

- Надо! - я отстранилась, посмотрела дочери в глаза. - Надо, Вика. Надо это сказать вслух. Двадцать лет я молчала. Двадцать лет я уговаривала себя, что всё нормально. Что это я придумываю. Что он меня любит, просто по-своему. А он... он просто использовал меня. Как вещь. Как мебель.

Злость возвращалась - новая, холодная, острая.

- Знаешь, что самое страшное? - я вытерла слёзы. - Я бы так и не узнала. Если бы не Таня, я бы так и жила дальше. Резала бы салаты. Улыбалась бы его матери. Ждала бы с работы.

Я засмеялась - хрипло, невесело.

- А он бы продолжал жить на два дома. На три. На сколько угодно. И я бы ни о чём не догадывалась. Потому что я идиотка. Слепая, глухая идиотка.

- Мам, ты не идиотка. Ты просто... ты просто любила его и верила ему.

- Любила. - Слово прозвучало как приговор. - Любила человека, которого не существовало. Он всегда носил маску, Вика. Которую надевал для меня. А под ней...

Я замолчала.

Под ней был незнакомец. Чужой человек, который двадцать лет спал в моей постели, ел мою еду, целовал меня перед сном - и всё это время врал.

Каждый божий день - врал.

- Я хочу, чтобы он сдох, - сказала я, и сама испугалась своих слов. - Вика, я правда хочу, чтобы он сдох. Это ужасно, да? Это делает меня плохим человеком?

- Нет, мам. Это не делает тебя плохим человеком.

Вика помогла мне подняться. Усадила на кровать, принесла аптечку, обработала порез на ноге.

- Неглубокий, - сказала она. - Быстро заживёт.

Я смотрела, как она заклеивает ранку пластырем, и думала: вот она, моя дочь. Моя взрослая дочь, которая сейчас заботится обо мне, как я когда-то заботилась о ней.

Единственное, что было настоящим в этом браке.

- Вик, - сказала я, - спасибо.

- За что?

- За поддержку, за то, что ты есть.

Она подняла голову, посмотрела на меня - и я увидела в её глазах слёзы.