Ледовый Гамбит

Я ещё раз вежливо поклонился льду и неторопливо поехал к ожидающей меня у бортика ошарашенной группе.

— Ну вот, — улыбнулся я, принимая кружку. — Вот теперь можно и горячего чаю попить, и за гитару взяться.

Спокойно, без суеты сняв фигурные коньки в раздевалке и вернувшись в свитере, я сделал пару глотков и посмотрел на притихших хоккеистов. Взяв в руки шестиструнку, я резко ударил по струнам, задавая чеканный спортивный марш:

— Исполняется специально для команды ВВС. Эта песня звучит в Москве впервые в истории. «Гимн хоккеистов»!

— Звенит в ушах лихая музыка атаки,

Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь!

И всё в порядке, если только на площадке

Великолепная пятёрка и вратарь

Суровый бой ведёт ледовая дружина,

Мы верим мужеству отчаянных парней.

В хоккей играют настоящие мужчины

—Трус не играет в хоккей!

Трус не играет в хоккей!..

Пока в манеже стояла оглушительная, благоговейная тишина и мастера переваривали эти фантастически точные слова про «великолепную пятерку», я заговорщицки подмигнул Сталину и сразу же продолжил:

— А для боевых лётчиков ВВС и лично для товарища генерал-лейтенанта — ещё одна песня!

И яростный, ревущий аккорд гитары, похожий на запуск поршневого двигателя, расколол тишину катка, переходя к бессмертной балладе Высоцкого:

— Я — «Як»-истребитель, мотор мой звенит,

Небо — моя обитель!

Но тот, который во мне сидит,

Считает, что он — истребитель...

«А вот теперь, Володя, тебя эти суровые мужики точно на руках носить будут...» — промелькнула в голове весёлая мысль, едва я перевёл дух после финального аккорда «Истребителя».

И пока над притихшим ледовым манежем в Марьиной Роще ещё стояла звенящая, ошарашенная тишина, из толпы хоккеистов, активно работая локтями, вперёд пробился невысокий плотный мужчина. Судя по его строгому цивильному пальто и интеллигентному лицу, это был кто-то из спортивного руководства ВВС или ведущих методистов округа. Он смотрел на меня так, словно перед ним только что приземлилась летающая тарелка.

— Молодой человек... Вольдемар... или как вас там? — заикаясь от избытка чувств, выдавил он из себя. — А вот то, что вы сейчас только что показали на льду... Все эти немыслимые обороты, шаги... Это как? Это из какой вообще науки?!

Я лишь понимающе улыбнулся, глядя на его круглые от шока глаза, и снова мягко перебрал струны гитары. «Ну что же, спасибо замечательной поэтессе Анне Соколовой за её песню из будущего, — подумал я про себя. — Думаю, её строчки — это сейчас самый лучший, самый исчерпывающий ответ для этих людей».

И над замершим московским льдом, под тихий, хрустальный перебор шестиструнки, поплыл мой негромкий, но удивительно чистый голос:

— Как только касаются лезвия льда,

Я словно во власть волшебства попадаю.

Скользить так легко — я как будто летаю,

И этот полёт манит сердце сюда

Узоры на хрустальном полотне

Рисую, как в последний раз,

И на трибунах не осталось, нет,

Холодных душ и глаз.

Мечту свою вовеки не предам,

Трудом открою все замки,

И снова принесут победу нам

Фигурные коньки!..

Последний аккорд мягко растаял под высокими сводами манежа. Мужчина в пальто так и остался стоять с приоткрытым ртом, медленно переваривая эти пронзительные слова о верности своей ледовой мечте. Володя Ворон в этот день окончательно и бесповоротно заставил всю спортивную элиту Москвы поверить в невозможное.

Вот теперь, когда все присутствующие в манеже заворожённо смотрели на меня, можно было со спокойной совестью попросить ещё одну чашечку горячего чаю. Погрев ладони о металл, я сделал последний глоток и бережно зачехлил шестиструнку.

— Прошу прощения, товарищи, но пальцы уже совсем замёрзли, — мягко улыбнулся я хоккеистам. — Концерт на этом мы, пожалуй, будем заканчивать.

Подхватив в одну руку свой походный рюкзак с коньками от дяди Йоси, а во вторую — гитару, я неторопливо пошёл в сторону выхода, к ожидавшей нас веренице ЗИСов. Однако далеко уйти мне не удалось. Сталин, Сергей и Бобров мгновенно догнали меня у дверей и, взяв в плотное, своеобразное кольцо, вместе со мной направились к машинам. Никакой вальяжности в их движениях больше не было — они шли рядом с равным.

Едва мы захлопнули тяжелые двери просторного генеральского авто и машина плавно тронулась с места, Василий Иосифович развернулся ко мне с переднего сиденья. Он протянул свою открытую ладонь и глухим, сорванным от нахлынувших эмоций голосом произнес:

— Спасибо за «Як»-истребитель, Володя. До печёнок проняло.

Всеволод Бобров не остался в долгу. Его огромная, мозолистая ладонь тут же веско легла поверх наших:

— И за хоккей спасибо, парень. Сильнее слов я в жизни не слышал.

Дядя Сергей, загадочно улыбаясь, аккуратно протянул мне обратно гитару:

— А теперь, Володенька, давай за Победу. И о матери — пожалуйста. Сделай милость для фронтовых друзей.

Сталин и Бобров непонимающе уставились сначала на полковника, а затем на меня. Они ведь ещё не знали, какие козыри остались в моей тетради. Ну а мне что оставалось делать в такой компании? Только петь, выворачивая душу наизнанку.

— Ну что ж... — я покрепче перехватил гриф, приглушил струны и тихонько тронул меланхоличный, плачущий аккорд. — Тогда всё же начну с «Баллады о матери».

Мой ломающийся подростковый голос зазвучал в замкнутом пространстве машины удивительно камерно и пронзительно:

— Постарела мать за тридцать лет,

А вестей от сына нет и нет.

Но она всё продолжает ждать,

Потому что верит, потому что — мать.

И на что надеется она?

Много лет, как кончилась война

Много лет, как все пришли назад,

Кроме мёртвых, что в земле лежат

Сколько их в то дальнее село

Мальчиков безусых не пришло...

В салоне ЗИСа стало нечем дышать. Василий Сталин намертво замер, уставившись в лобовое стекло, а его пальцы, сжимавшие папиросу, заметно дрожали. Всеволод Бобров опустил голову, тяжело вздыхая в такт мелодии. Песня о материнской вере и боли послевоенных лет безжалостно резала по живому.

Не давая им окончательно погрузиться в эту пучину скорби, я сделал короткий вдох-выдох и перешёл к своей самой любимой песне. Я резко ударил по струнам, и салон автомобиля заполнился торжественным, ликующим и одновременно щемящим маршем великого триумфа:

— День Побены, как он был от нас далёк,

Как в костре потухшем таял уголёк.

Были вёрсты, обгорелые, в пыли —

Этот день мы приближали как могли!

Этот День Победы —

Порохом пропах,

Это праздник —

С сединою на висках,

Это радость —

С слезами на глазах

День Победы!

День Победы!

День Победы!..

Дальнейший путь до гостиницы ВВС прошел в полной, оглушительной тишине. Ни Василий Сталин, ни Всеволод Бобров больше не проронили ни слова — они сидели, глубоко погруженные в свои мысли, переваривая услышанные песни будущего. Тяжелый генеральский ЗИС плавно шуршал покрышками по московскому асфальту, унося нас прочь от катка в Марьиной Роще.

И только когда автомобиль мягко затормозил у парадного входа в массивное сталинское здание гостиницы, Василий Иосифович медленно повернулся ко мне. Он внимательно, уже без тени былой генеральской снисходительности, посмотрел мне прямо в глаза и тихо спросил:

— Ну хорошо, Володя... Песни твои я услышал, катание и приемы на льду увидел. Теперь скажи мне прямо: что конкретно ты хотел предложить лично мне?

Я аккуратно опустил гитару в чехол, застегнул рюкзак с коньками от дяди Йоси и спокойно, с уверенностью опытного тренера-деспота ответил:

— Василий Иосифович, предложение у меня простое. Давайте этой зимой заберем для СССР золотые медали чемпионатов Европы и мира по фигурному катанию. А параллельно — прямо сейчас начнем готовить ваших ребят из ВВС, чтобы на ближайшем чемпионате мира по хоккею в пух и прах разнести канадцев и взять мировое золото.

Сталин на секунду опешил от такой космической наглости, а затем на его лице проступила горькая, но азартная усмешка. Он покачал головой:

— Да-а... Совсем скромная молодёжь у нас в Чите пошла, как я погляжу. Задачи планетарного масштаба ставишь, парень. Но... я тебя понял. Я очень хорошо подумаю над твоими словами и решу, что мы можем сделать на самом верху. А теперь — иди. Хорошего отдыха тебе, Володя. Маме привет.

— Спасибо, Василий Иосифович. До свидания.

Попрощавшись с генералом, Бобровым и дядей Сергеем крепким кивком, я толкнул тяжелую дверь автомобиля. ЗИС плавно тронулся с места, увозя потрясенное спортивное руководство округа, а я перехватил рюкзак поудобнее и уверенным шагом направился внутрь гостиничного вестибюля, навстречу ждущей меня маме. День в Москве определенно удался. Колеса истории были запущены.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 6. Космическая спираль смерти.

Гостиничный номер, который нам выделили по личному распоряжению Василия Иосифовича, поражал воображение. Он состоял из трех просторных, высоких комнат, до потолка утопающих в тяжелой лепнине, позолоте и каком-то вычурном номенклатурном показушничестве, столь характерном для ведомственных люксов той эпохи. Мама от такого великолепия пришла в полный, неподдельный восторг, а мне, если честно, было абсолютно всё равно. В своей прошлой жизни я повидал сотни пятизвездочных отелей по всему миру, так что удивить меня бархатными портьерами было трудно. Остаток вчерашнего вечера прошёл спокойно: мы спустились в роскошный ресторан на первом этаже, плотно, со вкусом поужинали настоящими столичными деликатесами, и на этом безумный день наконец-то закончился. Стоило мне добраться до постели и коснуться головой подушки, как я мгновенно провалился в глубокий сон.

Утро встретило меня непривычной для Москвы тишиной. Немного полежав на мягких простынях, я отчетливо понял, что затекшие бока и молодой организм уже вовсю требуют физического действия. Терять форму было непозволительной роскошью. Поэтому — немедленно поднимаемся, делаем короткую изометрическую разминку прямо на ковре и выскакиваем на утреннюю пробежку. Тише воды выскользнув из номера, чтобы не разбудить маму, я на цыпочках сбежал по парадным ступеням вниз и под немым, глубоко изумлённым взглядом заспанного усатого швейцара выбежал из дверей гостиницы в прохладный московский рассвет.

Минут через сорок, хорошенько пропотев и разогнав кровь по жилам, я вернулся. Входя в холл, я сразу заметил, что на меня с нескрываемым интересом и каким-то пугающим удивлением смотрят несколько человек в одинаковых серых плащах, тихо о чём-то шушукаясь между собой. Загадка такого странного внимания разрешилась сама собой, едва я, взбежав по лестнице на свой этаж, приблизился к нашему люксу.

Прямо у входа в номер, на жестких стульях, сидели двое крепких мужчин кавказской наружности в строгих штатских костюмах. При моем появлении они синхронно подобрались и удивлённо уставились на мою взмыленную физиономию:

— Эээ... молодой человек, а вы, собственно, куда это направляетесь? — со строгим, веским акцентом спросил один из них, заступая мне дорогу.

— Доброе утро, — спокойно выдохнул я, вытирая пот со лба. — Я вообще-то проживаю в этом номере. Вместе с мамой.

Они ошарашенно посмотрели друг на друга, затем перевели взгляд на массивные круглые часы, висящие на стене коридора, потом снова уставились на меня и дружно, скорее утверждая, чем спрашивая, констатировали:

— Спортсмен, значит?

— Можно и так сказать, — усмехнулся я. — Я с утренней пробежки.

Они вновь переглянулись, синхронно и как-то очень тяжело вздохнули, после чего освободили проход:

— Ладно, проходи, спортсмен. Тебя там внутри уже заждались.

Войдя в прихожую номера, я тут же услышал доносящиеся из гостиной знакомые голоса мамы и дяди Сергея. На секунду заглянув в приоткрытую дверь, я поприветствовал их:

— Доброе утро! Я в душ быстро, смою дорожную пыль, и сразу к вам.

И, не дожидаясь их ответа, я стремительно направился в свою комнату, чтобы переодеться и забрать чистые вещи. Нас определенно ждал очень важный и долгий разговор.

Из-за двери ванной донёсся весёлый мамин голос:

— Серёж, ну я же тебе говорила! Он просто на пробежку убежал, а ты сразу панику развёл: «Умыкнули, умыкнули!» Кому он нужен в шесть утра?

— Ну кто его знает, Тамарочка, твоего сына... От него теперь чего угодно ожидать можно.

Дальнейшую их пикировку я уже не слушал, так как с огромным удовольствием залез под горячие струи душа, смывая с себя остатки утренней усталости.

Выйдя из ванной комнаты, я быстро прошёл к себе, переоделся в чистую отутюженную рубашку, аккуратно привёл себя в надлежащий вид и только после этого чинно прошествовал в просторную гостиную. На массивном круглом столе, покрытом накрахмаленной скатертью, уже дышал жаром накрытый завтрак на три персоны. Две из них — мама и дядя Серёжа — терпеливо сидели на своих местах, поджидая меня. Стоило мне опуститься на тяжелый дубовый стул, как взрослые молча, словно по команде, приступили к трапезе. Особого желания отставать от них у меня не было, аппетит после сорока минут бега по московским переулкам разыгрался зверский, так что я с большим энтузиазмом принялся уничтожать столичные припасы.

И только когда мама разлила по чашкам крепкий ароматный чай из большого пузатого самовара, оба взрослых синхронно отложили приборы и уставились прямо на меня.

А я что? Я тут абсолютно ни при чём. Сижу себе спокойно, пью горячий чай с пышными сдобными плюшками, никого не трогаю, примус починяю. Я медленно обвёл их самым невинным, непонимающим взглядом, безмолвно спрашивая: «Ну чего вы опять хотите от маленького, беззащитного мальчика?»

Оба, не сговариваясь, тут же залились искренним, звонким смехом.

— Ну я же тебе, Серёжа, говорила! — сквозь смех покачала головой мама. — Он сейчас обязательно начнёт делать из себя невинную овечку. Лицо такое честное-честное, будто он ничего не делал и знать ничего не знает!

— Это точно, Тамара, — ухмыльнулся полковник, придвигая к себе чашку. — Сидит как ни в чём не бывало, словно и не он вчера в Марьиной Роще таких делов наворотил, что у нас весь округ на ушах стоит.

Недолго думая, я решил разрядить обстановку и, сохранив самую серьёзную, каменную мину, ляпнул цитату из любимого фильма своего будущего:

— А что, простите... И церковь шестнадцатого века тоже я развалил?

Мама с дядей Серёжей от неожиданности аж привстали со своих мест, едва не опрокинув фарфоровые блюдца. Полковник вытаращил на меня глаза:

— Какую ещё церковь развалил?! Володька, ты когда её развалить-то успел, на пробежке своей, что ли?!

Удерживая маску абсолютной серьёзности, я преспокойно продолжил гнуть свою линию. Мои собеседники, родившиеся в первой половине двадцатого века, разумеется, понятия не имели о кинокомедиях Гайдая, поэтому приняли мою шутку за чистую монету.

— Да вот на входе в гостиницу эти двое в штатском меня караулили, строго так спрашивали: зачем, гражданин Ворон, церковь развалил? Кому мешала?

Мама первая сообразила, что её четырнадцатилетний сын просто водит их за нос. Она не выдержала и громко рассмеялась, всплеснув руками:

— Ах ты паразит! Он же издевается над нами, Серёж, посмотри на него! Чистой воды комедию ломает!

— А чего вы сразу на меня вдвоём набросились? — я картинно надулся, отправляя в рот кусок плюшки. — С самого утра поджидают, смотрят как на допросе в МГБ. Так ведь и заикой стать недолго на всю жизнь.

— Нет, Тамара, ты погляди, он ещё и права качает! — весело покачал головой дядя Серёжа, но тут же посерьёзнел, подавшись вперёд. — Ладно, шутки в сторону, Володя. Ситуация на самом деле аховая. После твоего вчерашнего бенефиса на искусственном льду все московские спортивные общества — и «Динамо», и «ЦДКА», и «Спартак» — Москву вверх дном переворачивают! Ищут, где это Василий своего нового секретного игрока прячет. А главные наши мэтры фигурного катания, Глязер с Новожиловой, уже до самого командующего ВВС дошли! Напрямую требуют, чтобы Сталин своего новичка от общественности не скрывал. Требуют, чтобы ты на официальном просмотре показал своё мастерство перед комиссией.

Я задумчиво отхлебнул чаю. Имена зазвучали весомо.

— Значит, Самсон и Лариса меня, получается, ищут... Интересно.

Дядя Серёжа от удивления чуть ложку в стакане не разбил. Он ошарашенно переглянулся с мамой:

— Тамара, ты слышала?! Он ещё и наших великих фигуристов по именам запросто называет! Самсон, Лариса... Будто всю жизнь с ними на одном катке тренировался! А вот хоккеисты, я гляжу, ему вообще не нужны, даже бровью не повёл.

— Дядя Серёжа, в хоккей я играть не буду, — твёрдо отрезал я, аккуратно поставив чашку на блюдце. — Я уже говорил об этом отцу, повторил вчера Боброву и вам. Если команде ВВС действительно надо — я помогу. Приду на тренировку, расскажу тактику, покажу наглядно, как улучшить скольжение и биомеханику шага. Но сам на лёд с клюшкой в официальных матчах не выйду. С хоккеем покончено.

Полковник ВВС ошарашено покачал седеющей головой:

— И вот ты прямо так, в глаза, и скажешь об этом самому Василию Иосифовичу?

— Так я ему ещё вчера это сказал, — спокойно пожал я плечами. — И моё решение уже ничто не поменяет. Моё предложение Сталину остаётся прежним: золото на европейском и мировом первенствах по фигурному катанию уже этой зимой.

— На меньшее он, видите ли, не согласен! — всплеснула руками мама, но в её голосе уже звенела скрытая гордость. — Золото ему подавай, сразу и всё!

— Мама, на сегодняшний день то, что я вытворяю на льду, в мире не делает вообще никто. Ни у нас, ни за рубежом. Поэтому — только золото, без вариантов.

Дядя Серёжа внимательно всмотрелся в моё каменное лицо, вздохнул и развёл руками:

— Спорить с тобой, как я успел понять, дело абсолютно бесполезное.

Я лишь молча развёл руки в стороны, подтверждая его правоту. Спорить с профессиональным тренером-деспотом из XXI века действительно было глупо.

— Тогда план действий у нас на сегодня такой, — полковник деловито постучал пальцем по столу. — Тамара, ты, если хочешь, можешь спокойно погулять по Москве, пройтись по столичным магазинам. Один сопровождающий из комендатуры округа будет неотлучно следовать за тобой. И даже не спорь, это личное распоряжение Василия. Безопасность превыше всего. Ну а мы с этим нашим юным, но изрядно упрямым дарованием к двенадцати часам дня поедем обратно на каток. Пусть парень раскатается, разомнёт кости. Ты как, Володя, согласен?

— А вот с этим я согласен на все сто, — азартно кивнул я. — Только у меня к вам будет огромная встречная просьба, дядя Серёжа. Нам для тренировки жизненно необходим магнитофон. И несколько конкретных музыкальных произведений. Я сейчас набросаю на листке список, каких именно. — Я повернулся к матери: — Мама, а ты как? Гулять пойдёшь или с нами на лёд поедешь?

— Я, пожалуй, пройдусь по городу, — задумалась Тамара Эрастовна, аккуратно складывая салфетку. — Да и в ВУОАП мне обязательно надо сегодня заглянуть. Хочу сама, из первых уст разузнать, какие документы и заявления понадобятся для официальной регистрации твоих песен. Так что, мальчики, на каток сегодня давайте без меня.

— Договорились, — Серёжа поднялся со стула, поправляя портупею. — Володь, пиши давай, что тебе там из техники и музыки требуется. Попробую поднять свои связи в округе, поискать этот твой магнитофон. И помни: без меня из номера ни одной живой душой не высовываться! Понял?

Дождавшись, пока я быстрым почерком набросаю на вырванном из блокнота листке свои технические «хотелки», Сергей веско махнул нам на прощание рукой и стремительно вышел из люкса.

— Ну, я тоже пойду собираться, — мама ласково потрепала меня по затылку. — А ты будь умницей, сиди в номере и жди полковника.

И, даже не дожидаясь моего послушного ответа, она поспешила к себе в комнату наводить марафет перед выходом в город.

Оставшись в абсолютном одиночестве посреди огромной позолоченной гостиной, я подошёл к окну. За стеклом шумела утренняя Москва. Мне действительно было над чем хорошенько подумать — начиная от того, какую именно программу собирать под грядущие чемпионаты, и заканчивая самым главным, фундаментальным вопросом: а нужно ли мне всё это вообще? Стоит ли игра свеч?

Внутренний ответ на это «надо ли» пришёл мгновенно, заставив сердце забиться чаще. Однозначное, бесповоротное — ДА! Я вернулся на лёд не для того, чтобы просиживать штаны в безвестности. Значит, отставляем сомнения. Думаем и просчитываем, что именно мы сегодня катаем на глазах у изумленной Москвы.

Ровно через час тяжелая дубовая дверь люкса снова распахнулась. На пороге появились двое — дядя Серёжа и сам Василий Иосифович. Коротко и по-военному кивнув в знак приветствия, они по-хозяйски, с видимым удовольствием расселись в глубоких кожаных креслах гостиной. Всё-таки правительственная гостиница ВВС держала марку — мебель здесь была отменной.

Василий Сталин, не теряя времени на пустые церемонии, сразу же пошёл в лобовую атаку:

— Ну что, Владимир, давай начистоту. Как я успел понять из утреннего доклада Сергея, ты окончательно и бесповоротно решил, что в хоккей играть не будешь?

— Абсолютно точно, Василий Иосифович, — твёрдо ответил я, прямо встретив его тяжёлый генеральский взгляд.

— Тогда объясни мне, парню из пехоты, я искренне не понимаю: чего конкретно ты вообще от меня хочешь? Зачем тебя сюда привезли?

— Я предлагаю вам историческую сделку, — спокойно произнёс я, подавшись вперёд. — Давайте вы лично возглавите нашу советскую спортивную делегацию на грядущих чемпионатах Европы и мира по фигурному катанию уже в этом сезоне. Со своей стороны я даю вам стопроцентную тренерскую гарантию: наше появление на мировом льду произведёт грандиозный фурор. Если международное судейство окажется хотя бы относительно адекватным, все первые места будут безоговорочно за нашей страной. И естественно... — я сделал весомую паузу, — мы обязаны прямо сейчас заявить сборную СССР по хоккею на битву за мировое чемпионство. Подождите, пожалуйста, не перебивайте меня! — твёрдо вскинул я руку, заметив, как генерал открыл рот. — Я прекрасно понимаю, что у наших ребят сейчас критически мало опыта игр против канадских и европейских профессиональных клубов. Но ведь когда-то надо начинать это делать! Я на сто процентов, наперёд знаю: советские хоккеисты очень скоро будут безоговорочно задавать тон на всех ледовых площадках планеты!

После моего горячего, чересчур уверенного выступления в роскошной гостиной повисла гулкая, звенящая паузу. Офицеры молча переваривали мою дерзость. Пользуясь моментом, я нанёс главный удар:

— И самое главное, Василий Иосифович. Весь этот мировой триумф должен пройти под прямой эгидой вашего родного общества ВВС. Скажу вам без малейшего преувеличения: на сегодняшний день в Советском Союзе вы — один из лучших, если не самый лучший спортивный менеджер. Вам и карты в руки.

Сталин от неожиданности едва папиросой не поперхнулся. Он уставился на меня, округлив глаза:

— Кто я? Кто-кто? Менеджер? Это ещё что за матерное слово такое?

— Менеджер — это по-капиталистически управленец, — весело пояснил я, ничуть не смутившись. — Человек, умеющий собрать вокруг себя мощный коллектив и способный добиваться с этим коллективом самых высоких, казалось бы, недостижимых целей. Ну или, если выражаться понятнее, можно смело сказать, что вы — полноправный владелец одного из лучших и самых сильных спортивных обществ в мире.

Генерал ошарашенно повернулся к полковнику, на его лице проступила азартная, довольная усмешка:

— Серёжа, ты только посмотри на этого читинского наглеца! Меня, советского генерала, взял и к капиталистам в открытую причислил! Но... черт меня дери, приятно ведь говорит, что ни говори, а приятно. — Василий Иосифович затушил папиросу в пепельнице и веско добавил: — Обещать с ходу ничего не могу, Володя. Вопрос сложный, политический. Но я очень крепко подумаю над твоими словами. Очень крепко. Ладно, Сергей, что мы там ему в итоге привезли из материальной части?

Дядя Серёжа виновато улыбнулся и развёл руками:

— Володя, с портативным магнитофоном прямо сейчас, в этот момент, на складах округа не сложилось — дефицитная техника. Но мы без подарка не пришли. Ребята из комендатуры доставили целую стопку хороших пластинок, на катке есть радиорубка, так что порядок. Сумели отыскать для тебя «Шторм» Вивальди, классические «Очи чёрные» и даже зажигательную кавказскую «Лезгинку». Подойдёт для твоих тренировок?

— Потрясающе! Спасибо огромное, это даже больше, чем я рассчитывал, — искренне обрадовался я. В голове сразу начали выстраиваться схемы хореографии под мощные аккорды Вивальди. — Тогда давайте прямо сейчас быстро послушаем, что за записи вы привезли, и можно будет немедленно выдвигаться. Кстати, на сколько времени нам сегодня удастся каток в Марьиной Роще занять?