Ледовый Гамбит

— Дома поговорим.

На третий день моего пребывания в больнице я, к полному изумлению Ивановны, уже уверенно начал вставать и ходить по коридору. На четвертый — запершись в больничном туалете, вовсю отжимался от подоконника и приседал, возвращая мышцам былой тонус. На пятые сутки Пантелеймон Иннокентьевич лично осмотрел мой затягивающийся затылок, удивленно покачал своей седовласой головой и официально выписал меня домой долечиваться, взяв строгое комсомольское обещание через неделю обязательно явиться на контрольный осмотр.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Берлинская защита») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

Глава 3. Наглец из Забайкалья (Первый выход на читинский лёд).

Глава 3.

Вечером дома состоялся тот самый, давно назревавший разговор с отцом. Он застал меня в нашей скромной комнате, когда я делал легкую разминку.

— Смотрю, форму-то не теряешь, — ровным голосом произнес Иван Петрович, остановившись в дверном проеме. — Доктор твой, Пантелеймон этот, матери сказал, что ты и в госпитальной палате умудрялся заниматься.

— Да, отец. Только отжимался и приседал, если честно. Больше-то ничего толком не делал, аккуратничал.

— Ладно. Когда к полноценным тренировкам в секции приступишь? Леонидыч твой уже два раза справлялся, ждет.

Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Отступать было нельзя.

— Не знаю, отец... Я вообще больше не хочу серьезно заниматься спортивной гимнастикой. Так, чисто для себя на снаряды и в школьный зал ходить буду, форму поддержать, но не более того.

Отец удивленно, исподлобья посмотрел на меня. В его глазах уже готово было вспыхнуть привычное разочарование — опять, мол, пацан от трудностей бежит, бросает начатое. Но я не дал ему вставить ни слова и быстро продолжил, сделав шаг вперед:

— Отец, я хочу у тебя разрешения попросить. Можно, когда у ваших хоккеистов тренировки заканчиваться будут и лед останется свободным, я стану выходить на каток? Просто покататься. Для себя.

Удивление на его суровом лице отразилось еще сильнее. Настоящее, неподдельное изумление. Хоккейный каток для Ивана Петровича был святыней, и то, что сын-«гимнаст» сам добровольно просится туда, ломало все его прежние обиды.

— Можно, сын... Почему же нельзя? Конечно, можно, — негромко ответил он.

И вдруг редкая, непривычно теплая улыбка легла на его жесткие губы. Шагнув ко мне, он крепкой, тяжелой ладонью коротко потрепал меня по волосам и, ничего больше не сказав, вышел из комнаты. Напряжение, царившее между нами годами, растаяло в одну секунду.

На следующий день я первым делом отыскал в кладовке свои старые коньки. Скептически осмотрев то убожество, которое в начале пятидесятых гордо именовалось коньками, я понял, что прыгать на этом режущем лед кошмаре из мягкой кожи невозможно. Завернув их в газету и прихватив школьную тетрадь со своими рисунками, я прямиком направился к дяде Йосе.

Дядя Йося был местной легендой — лучшим в Чите мастером-сапожником, который вручную шил и собирал коньки для взрослых хоккеистов. Мой приход его искренне удивил. Но еще сильнее старый мастер изумился, когда я развернул тетрадь и показал ему подробные эскизы фигурных коньков, профиль лезвий и принялся деловито, языком профессионального инженера-биомеханика выдавать инструкции:

— Дядя Йося, смотрите. Ботинки нужно сделать непривычно высокими — чтобы плотно держали голеностоп. Кожу берем натуральную, но максимально жесткую, в два слоя. Подошву тоже делаем многослойной, из плотной чепрачной кожи. Внутри обязательно нужно утеплить мягкой суконной материей или тонким цигейковым мехом. А лезвия... лезвия нужны из хорошей закаленной стали, с особым радиусом кривизны, зубцами впереди, и их обязательно нужно никелировать, чтобы не ржавели.

На все эти детальные объяснения старый сапожник поначалу смотрел с легкой, снисходительной усмешкой, как на очередную чудную блажь малолетнего ребенка. Но эта ирония продолжалась ровно до того момента, пока я не перевернул страницу тетради и не выложил перед ним второй чертеж — революционные, анатомически выверенные коньки для хоккеистов с жестким стаканом и защитой ахиллова сухожилия, каких в одна тысяча пятьдесят втором году в СССР еще никто и в глаза не видел.

Дядю Йосю в ту же секунду будто подменили. Глаза старого мастера азартно загорелись, дыхание перехватило — я попал точно в его стихию. Он схватил тетрадь, придвинул к глазам настольную лампу и зашевелил губами, вчитываясь в мои пометки.

После долгих, жарких споров о толщине кожи и углах заточки, старик бережно прижал к себе тетрадь с рисунками. Смотря на них влюбленными, фанатичными глазами истинного ремесленника, он вынес вердикт:

— За две, максимум за три недели я пошью для тебя эти ботинки, парень. Будут как влитые.

— Дядя Йося, дорогой, а быстрее никак нельзя? — с надеждой спросил я. — Лед-то уже скоро встанет.

— Сынок, быстрее никак не выйдет, — ласково проворчал он. — Чертежи у тебя, признаю, просто замечательные, у самого руки чешутся начать. Но весь вопрос в лезвиях. Придется на Читинский паровозовагоноремонтный завод идти, к знакомым лекальщикам, чтобы из правильной инструментальной стали по твоим углам выточили и никелировали. Вот как они на ПВРЗ сделают, так сразу все и соберу. — Старик хитро прищурился из-под очков. — И я так понимаю, ты Ивану Петровичу эти чертежи еще не показывал?

— Нет, дядя Йося. Как в голове все сложилось, так сразу к вам и прибежал.

— Вот и помалкивай пока, — заговорщицки подмигнул сапожник. — Сделаем твоему отцу настоящий сюрприз. Он ведь у меня уже второй год просит придумать какие-нибудь хорошие, крепкие коньки для канадского хоккея, чтоб ноги не сбивать. Вот по твоим наброскам и сготовим.

Пожав друг другу руки — мою мальчишескую и его сухую, мозолистую, — мы разошлись, безумно довольные друг другом. Первые профессиональные коньки будущего для советского фигурного катания были запущены в производство.

Взяв под мышку сверток со старыми коньками и прихватив простенькую спортивную форму, я направился на стадион к отцу. Иван Петрович как раз тренировал детскую команду — мальчишек из семей военных летчиков, расквартированных неподалеку в гарнизоне.

Быстро переодевшись в тесной, пахнущей потом и сыростью раздевалке, я накинул плотную куртку и не спеша подошел к низкому деревянному бортику. За ним, поднимая тучи ледяной крошки, юные хоккеисты шумно заканчивали свою тренировку, гоняя по полю тяжелую каучуковую шайбу.

Отец, заметив мою фигуру у бортика, призывно махнул мне рукой. На его обычно суровом лице промелькнула редкая, открытая улыбка:

— Ну что, сын, готов? Возьмешь клюшку, шайбы? Давай к ребятам!

— Спасибо, отец, но можно я сегодня просто покатаюсь? — мягко отказался я. — Хочу сначала форму вспомнить, почувствовать ноги. Я ведь действительно давно здесь не появлялся.

Отец буквально расцвел от этих слов. Было видно, как глубоко внутри него теплится надежда вернуть сына на лед, поближе к хоккею.

— Ладно, катайся так. Минут тридцать-сорок у тебя точно есть в запасе, пока следующая группа пацанов не подойдет. Давай, обживайся.

— Спасибо.

Я глубоко вздохнул и ступил на лед. Примитивные штампованные лезвия старых коньков коснулись замерзшей поверхности. Я сделал аккуратное, пробное отталкивание и покатил вперед. Но иллюзия превосходства растаяла в ту же секунду. Тело слушалось из рук вон плохо — оно казалось абсолютно чужим, жестким и деревянным. В моей взрослой памяти яркими вспышками сидели сотни сложнейших программ, музыкальных композиций и биомеханических схем прыжков будущего, но мышцы четырнадцатилетнего гимнаста просто не понимали этих команд.

Вдобавок под ногами отчетливо ощущались скрытые неровности и бугры. Лед на открытом читинском катке в пятьдесят втором году был далеко не пекинским: грязно-белый, скорее даже серый, крошащийся от ударов и излишне мягкий. Сцепление примитивных лезвий с такой поверхностью было вялым, непредсказуемым. Решив заложить крутой вираж и остановиться, я резко затормозил боком — и едва не растянулся во весь рост, комично замахав руками, словно испуганная бабочка крыльями. С огромным трудом, поймав баланс в последний момент, я все-таки устоял на ногах.

Иван Петрович, стоявший у бортика, удивленно и с явной тревогой смотрел на сына. Так неуклюже Влад ездил разве что года в пять, когда только-только учился держаться на коньках.

В этот момент сзади к отцу неслышно подошла Мария Николаевна — статная, строго одетая женщина, вокруг которой в Чите как раз объединялись немногочисленные пока любители фигурного катания.

— Иван Петрович, здравствуйте, — негромко произнесла она, кутаясь в пуховый платок. — А что это у тебя Влад сегодня чудит? Катается, прости господи, будтопервый раз на коньки встал.

— Здравствуй, Мария, — тяжело вздохнул отец, не сводя с меня хмурого взгляда. — Может, слышала уже... Сорвался он с перекладины в школе, сильно затылком приложился. Пять дней в госпитале без памяти лежал. Наверное, координация нарушилась после такого удара. Вот попросился на лед, упрямый... А я теперь и сам не знаю, надо ли было вообще разрешать. Похоже, поторопились мы.

А тем временем на другом конце площадки, вдали от их разговоров, я медленно опустился на одно колено прямо посреди серого крошащегося льда. Наплевав на то, как это выглядит со стороны, я бережно положил обе ладони на холодную, шершавую поверхность и тихонько прошептал, здороваясь со льдом как со старым, преданным другом:

— Привет, приятель... Ну вот я и вернулся. Потерпи немного, мы еще покажем им всем, на что способны.

Как это ни удивительно, но ладони сквозь холодную корку отчетливо ощутили ответное, идущее из самой глубины тепло и безмолвное приглашение: «Давай, друг. Я заждался тебя».

Двое взрослых у бортика завороженно смотрели, как мальчик тяжело, превозмогая слабость, поднялся на ноги, а затем сделал короткое отталкивание и покатил вперед.

Сначала он просто ехал по широкому кругу. Его затекшие, непослушные ноги постепенно, с каждым метром, оживали, обретая былую эластичность. Родная стихия брала своё: сердце Влада стремительно наполнялось яростным, пьянящим огнем, а руки непроизвольно порхали, ловя баланс. С каждым новым витком в его движениях проступала былая, выпестованная десятилетиями уверенность. Скольжение наливалось невероятной плавностью и скрытой мощью.

В какой-то момент, едва заметным микродвижением корпуса, он на полной скорости развернулся и пошел спиной вперед, закладывая идеальную дугу. При этом скорость его бега постоянно, лавинообразно росла. Два опытных тренера теперь физически не могли оторвать глаз от происходящего на катке.

Снова резкое, неуловимое для взгляда изменение направления движения — короткая перебежка, и парень стрелой несется вперед. И вдруг он прыгнул! Прямо из мощного разгона он взмыл в воздух: в высоком полете его ноги безупречно разошлись в идеальном поперечном шпагате, руки раскинулись, словно крылья, последовал резкий наклон корпуса вбок и филигранное, мягкое приземление на одну ногу с мгновенным переходом во вращение. Не давая зрителям перевести дыхание — снова мощный прыжок вперед, заставивший тело на мгновение замереть в воздухе, подобно парящей в небесах птице. Очередное чистое приземление, стремительный разгон, у самого бортика — резкий разворот на спину и глубокий выезд назад-наружу с наружного ребра правой ноги. Хлесткий, акцентированный толчок зубцом левого конька, стремительное вращение в воздухе и глухое приземление на правую ногу.

Мария Николаевна от неожиданности громко вскрикнула, до боли сжав кулаки:

— Господи... Иван, твой Володя прыгнул тулуп!

А безумное движение на льду и не думало прекращаться. Скользя по длинной дуге назад, парень выполнил мощный толчок от внутреннего ребра левого конька, мгновенный разворот, яростный взмах свободной ногой в воздухе, два чистейших оборота — и приземление на наружное ребро, уходя в глубокое скольжение назад.

У Марии Николаевны перехватило дыхание, лицо побледнело:

— Да не может быть... Двойной сальхов!

А Володя уже летел дальше. Практически без подготовки, с ходу, лед под его коньком послушно зазвенел, выбрасывая тело в закрутку — идеальный, высоченный двойной лутц! И снова стремительное, плавное скольжение назад, спиной к ходу движения. Парень долю секунды балансирует на правой ноге, резко разворачивается лицом вперед, переходит на левую ногу, глубоко приседая на нее и заставляя лезвие врезаться в лед. Прыжок вперед! Мощный стопорящий толчок коньком, яростный выброс правой ноги вверх, два с половиной оборота в воздухе и безупречное приземление на правую ногу с выездом спиной вперед.

Мария Николаевна уже просто комментировала происходящее пересохшими губами, не веря собственным глазам:

— Двойной... двойной аксель... Этого просто не может быть, и я это вижу своими глазами...

Он на огромной скорости понесся к самому центру площадки. Короткий разворот, резкое, эффектное торможение боком — и из-под его лезвий в воздух взметнулся целый рой сверкающих ледяных искр. Парень замер, тяжело дыша, а на его лице сияла счастливая, торжествующая улыбка. Тело, пусть пока еще слабое и не тренированное, вспомнило лед.

Единственные два зрителя у бортика находились в состоянии глубокой, легкой прострации. Наконец, придя в себя, Иван Петрович и Мария Николаевна ошарашенно посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, быстрым шагом бросились наперерез парню, который уже медленно, на прямых ногах скользил к выходу с площадки.

Мария Николаевна первая подбежала к Володе, едва не поскальзываясь на присыпанном крошкой льду. Её глаза горели лихорадочным, фанатичным блеском.

— Володя... Володя, что это сейчас было?! — задыхаясь от избытка чувств, выдохнула она.

Я вежливо затормозил, слегка придерживаясь за деревянный бортик, и спокойно посмотрел на неё взглядом умудренного опытом мастера:

— Здравствуйте, Мария Николаевна. Это была моя будущая олимпийская медаль в фигурном катании.

Отец, только что подошедший следом, замер на месте в полном замешательстве. Его суровое лицо окаменело, а челюсть слегка двинулась — он явно не узнавал собственного сына. Мария Николаевна недоуменно переводила потрясенный взгляд с хоккеиста Ивана на школьника Володю, пытаясь осознать услышанное.

— Но я пока объективно не готов к серьезным выступлениям, — как ни в чем не бывало продолжал я, деловито оценивая состояние своих затекших мышц. — Мне нужно еще месяца два-три плотных, ежедневных тренировок. Вот тогда я буду полностью готов крутить на льду тройные прыжки.

— Володя... какие еще... тройные? — окончательно растерялась женщина, нервно поправляя пуховый платок. Для нее и двойные-то были пределом мечтаний.

— Обычные, Мария Николаевна. Тройные. Двойные я без проблем могу делать уже сейчас, базовой высоты прыжка от гимнастики мне вполне хватает. А вот наката и ледовой практики пока нет, тело должно привыкнуть. Ну а если всё пойдет хорошо, то со временем я и на четверной замахнусь. — Я почувствовал, как наваливается свинцовая усталость: молодой организм после госпиталя выдал слишком мощный выброс адреналина. — Вы простите меня, я сегодня немного устал. Если вы не против, я пойду домой, отдохну.

Последовало два абсолютно синхронных, ошарашенных молчаливых кивка. Повернувшись, я медленно побрел к дощатому выходу с площадки.

Дождавшись, пока моя фигура окончательно скроется в сырой полутьме коридора раздевалок, Мария Николаевна резко развернулась и гневно, с явным упреком уставилась на Ивана Петровича:

— Ваня! Как это понимать? А?! Мы тут с девчонками в секции по крупицам информацию собираем, пробуем по редким книжкам и чехословацким журналам элементы учить... А ты, оказывается, нагло скрываешь от города собственного сына-самородка?!

— Маш, да ты чего? — отец растерянно развел огромными руками, впервые в жизни оправдываясь. — Я сам, честное слово, ни черта не ожидал такого! Он как ушел с головой в свою гимнастику, так на коньки годами, можно сказать, вообще не становился. А тут... я сам в прострации, Маша. Такое вытворять после тяжелого сотрясения...

— Ладно, Вань... Что делать-то теперь будем? — уже мягче, но с затаенным азартом спросила она.

— Что делать... — Иван Петрович тяжело вздохнул, почесав затылок. — В Москву его везти надо, в Спорткомитет сдавать. Что еще остается с такими прыжками? Здесь мы его загубим.

— Какая Москва?! — Маша прикрикнула на него так, что пара воронов сорвалась с заснеженного тополя у катка. — Заберут же парня с концами, и поминай как звали! А нам самим в Чите такой алмаз нужен. Я лично со всеми начальниками в ОДО договорюсь, лед Володе будет в любое время, хоть по ночам! На область мы его выставим, я уверена — первое место железно будет за нами. А там, глядишь, и на чемпионат Союза замахнемся!

Отец недоверчиво хмыкнул, глядя на нее исподлобья:

— Маша, ну ты скажешь тоже... Вот так сразу — и чемпионат Союза? И первое место?..

В ответ Маша лишь выразительно посмотрела на него. И этот твердый, горящий взгляд забайкальской энтузиастки сказал всё куда лучше любых громких слов.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 4. Аплодисменты заказывали? Или Квартирник с последствиями.

От автора:Приветствую! 4-я глава уже на сайте. Нравится история? Обязательно поставь лайк и подписку!

И загляните в комментарии под книгой — я запустил там конкурс-угадайку с призом в виде бесплатной подписки на второй том. Жду ваши безумные теории! Приятного чтения!

Глава 4.

Две недели пролетели в бешеном, но упоительном ритме между домашними стенами и катком. Мой предшественник, как выяснилось из его личных архивов, всерьез увлекался написанием стихов. До Пушкина с Есениным пацану, конечно, было как до луны, но это юношеское хобби дало мне прекрасную легальную возможность. Теперь я мог совершенно открыто по вечерам закапываться в общие тетрадки и писать, писать и писать часами напролет, не вызывая подозрений у родителей. Память, подстегиваемая моим скрытым информационным даром, услужливо извлекала из будущего и переносила на пожелтевшие листы слова песен, ноты, целые музыкальные композиции, а главное — детальные схемы сложнейших программ, шагов и связок.

По субботним вечерам в нашей небольшой читинской квартире по старой советской традиции собирались соседи и близкие знакомые. В эти часы в доме неизменно царили музыка и смех. Мама с легкой королевской грацией садилась за тяжелое фортепиано, а мне в руки ложилась старая шестиструнная гитара. Мы подбирали аккорды, импровизировали, а гости дружно, в несколько голосов пели душевные романсы и популярные советские песни.

Одной из любимых добрых шуток в нашей компании всегда был я. Все взрослые прекрасно знали про моё «тайное» увлечение поэзией. Но на любые настойчивые просьбы гостей продекламировать хоть что-то из своего личного творчества прежний Володя обычно лишь краснел, смущенно улыбался и скромно отмалчивался. Тетради моего предшественника с его наивными юношескими виршами теперь были надежно убраны в самый дальний ящик стола. Их место законно заняли мои воспоминания о музыке и хореографии будущего.

Сегодня днем, как и всегда, я сначала плотно отзанимался на льду в гордом одиночестве, а затем остался на катке и принялся помогать Марии Николаевне с её подопечными. За последнюю неделю я стал замечать странную тенденцию: на мои личные тренировки у бортика собиралось всё больше и больше случайного народа. Люди специально приходили на стадион ОДО, превращая мою обычную раскатку в настоящие сольные выступления. Сказать, что это меня как-то сильно напрягало? Пожалуй, нет, к полным трибунам мне было не привыкать. Но это изрядно сдерживало. Мне категорически не хотелось раньше времени раскрывать перед праздной толпой все свои технические козыри. Хотя, с другой стороны, чистые, искренние эмоции замерзших читинских зрителей знатно подхлестывали к действию.

Едва закончились занятия секции и лед опустел, я подъехал к бортику, за которым переобувалась тренер.

— Мария Николаевна, у меня к вам есть одна большая просьба.

— Слушаю тебя, Володя, — она подняла на меня свои усталые, но теплые глаза.

— Вы простите меня за дерзость... Но мне сейчас жизненно необходимо заниматься одному. Без лишних глаз, без случайных зрителей, в абсолютной тишине. Скажите, возможно ли организовать это на нашем катке?

Мария Николаевна удивленно замерла, держа в руках конёк.

— Я, конечно, постараюсь переговорить с администрацией стадиона, Володя... Но ведь люди приходят сюда специально, чтобы просто насладиться твоим потрясающим катанием. Ты действительно хочешь вот так жестко взять и запретить им приходить?

— Но вы и меня поймите как профессионал, — я бессознательно перешел на свой привычный, веский тон взрослого тренера-деспота. — Мне нужно отрабатывать сложнейшие элементы, падать, ошибаться, искать баланс. Для этого нужна предельная концентрация. Я готов приходить сюда когда угодно: хоть самым ранним утром, до школы, хоть поздним вечером, при свете фонарей. А для желающих и прессы мы можем иногда устраивать специальные, открытые тренировки. И еще, Мария Николаевна, подумайте, пожалуйста, как тренер. Программа фигуриста — вещь сугубо индивидуальная, штучная. А на эти импровизированные трибуны приходят самые разные люди. Мне бы очень не хотелось, чтобы до официального выступления на области кто-то из конкурентов или спортивных чиновников подсмотрел и скопировал наши находки.

При упоминании профессиональной скрытности и конкуренции взгляд Марии Николаевны мгновенно изменился. Мои доводы попали точно в цель.

— Хорошо, Володя. Я организую тебе тишину, — Мария Николаевна понимающе кивнула, затягивая шнурки на своих ботинках. — Кстати, сегодня суббота, так что вечером я обязательно загляну к вам на посиделки. И когда мы уже наконец услышим нашего скромного поэта? Ладно-ладно, иди, не красней, вечером увидимся.

Придя домой, я ещё с порога услышал, как из кухни доносится аппетитный аромат домашних пирогов, а мама тихонько, вполголоса напевает какую-то старинную грузинскую мелодию.

— Мама, можно тебя отвлечь ненадолго? Мне очень нужна твоя помощь.

— Что-то случилось, сынок? — она обеспокоенно обернулась, вытирая руки о белоснежный фартук.

— Да нет, всё в порядке. Просто... хочу попросить тебя сегодня на вечере сыграть несколько моих вещей. Вы ведь с отцом и гостями всё время уговариваете меня показать хоть что-то, вот я наконец и решился.

Тамара Эрастовна замерла, одарив меня долгим удивленно-вопросительным взглядом.

— Пойдём-ка в твою комнату, — наконец мягко произнесла она. — Покажешь, что у тебя там за тайны.

В комнате мама присела на скрипучий стул у окна. Я достал из ящика стола одну из своих новых общих тетрадей, где плотным убористым почерком были записаны шедевры советской и мировой эстрады будущего, и протянул её маме.

Открыв первую страницу, Тамара Эрастовна будто выпала из реальности. Для всего остального мира её просто не стало. Она медленно листала страницу за страницей, её тонкие музыкальные пальцы непроизвольно порхали по краю стола, словно по невидимым клавишам фортепиано, считывая нотные знаки. Время от времени она испуганно отрывала взгляд от тетради, пристально, словно силясь разглядеть во мне чужака, смотрела мне в глаза, а затем снова торопливо возвращалась к партитурам.

Перевернув последнюю исписанную страницу, мама медленно, словно в прострации, поднялась со стула. Она подошла ко мне вплотную, крепко, до боли обняла за плечи и внезапно горько разрыдалась.

Кое-как успокоившись и всё ещё прерывисто всхлипывая, она заглянула мне в лицо:

— И вот это... вот это всё ты столько времени скрывал от нас?! Володя, у тебя хоть крупинка совести есть? Как можно было так поступать с собственными родителями? Это же... это поразительно!

— Мама, ну я же писал это исключительно для себя, — мягко соврал я, аккуратно поглаживая её по спине. — Просто слушал, как вы с отцом и друзьями рассказываете свои истории, видел, как вы искренне переживаете, думаете о прошлом... Вот в голове само собой и сложилось то, что есть.

— У тебя же к каждой песне прикреплена идеальная партитура! — мама восхищенно покачала головой, бережно прижимая тетрадь к груди. — Ты расписал буквально всё, до малейшего аккорда. Я чувствую, ты ведь даже точно знаешь, как именно должна звучать вживую каждая из этих композиций. Сколько своих песен ты хочешь, чтобы люди услышали сегодня вечером?