Закон волжского течения

Набережная Светловодска встретила её абсолютным безлюдьем. Днем здесь наверняка бегали дети и прогуливались редкие курортники с заходящих в порт теплоходов, но сейчас, в десятом часу вечера, перед лицом надвигающейся бури, берег вымер. Широкая Волга казалась огромным зеркалом из черного стекла. Вода замерла, не слышно было даже легкого плеска волн — река словно затаила дыхание, ожидая удара стихии.

Старый заброшенный дебаркадер уныло высился метрах в пятидесяти от причальной стенки. Когда-то, в советские времена, это была двухэтажная деревянная пристань, выкрашенная в казенный бело-голубой цвет, куда швартовались стремительные «Ракеты» и «Метеоры». Теперь же дебаркадер напоминал огромный, выброшенный на мель корабль-призрак. Краска на его бортах давно слезла, обнажив серую, изъеденную грибком древесину, окна первого этажа были заколочены крест-накрест потемневшими досками, а крыша местами провалилась.

Полина остановилась у ржавого причального кнехта, к которому когда-то крепились толстые швартовы. На часах было ровно без пяти девять. Наручные швейцарские часы с тонким золотым ободком тускло блеснули в свете далекой зарницы.

— Аркадий Семенович! — негромко позвала она.

Голос прозвучал как-то плоско и сразу утонул в тяжелой, душной тишине. Никто не ответил. Лишь в зарослях прибрежного ивняка зашуршал поднявшийся из ниоткуда резкий, холодный порыв ветра. Он пронесся по набережной, поднял сухую пыль и так же внезапно стих.

Полина плотнее запахнула джинсовую куртку. Ей стало неуютно. Рассказы краеведа о «респекстабельных людях», которые готовы на всё ради купеческого золота, больше не казались ей бредом одинокого старика. Одиночество этого места вдруг начало давить на психику. Она сунула руку в карман куртки, нащупав пальцами прохладный пластиковый корпус газового баллончика. Это немного успокоило её внутреннюю столичную штучку.

Девять часов. Ноль-ноль минут.

Набережная оставалась пустой. Аркадий Семенович не появился ни со стороны центрального спуска, ни из темноты береговой аллеи.

«Ну конечно, — подумала Полина с растущим раздражением. — Старик просто испугался непогоды. Или его престарелая сентиментальность уступила место здравому смыслу, и он решил остаться дома, пить свой вишневый компот. А я, как дура, стою на заброшенной пристани и жду у моря погоды».

В этот момент небо над Волгой раскололось.

Это не было плавной вспышкой зарницы — это был яростный, ослепительно-белый зигзаг, который на мгновение превратил ночь в полярный день. Полина увидела противоположный берег со всеми подробностями: каждую сосну, каждый изгиб песчаной косы. И почти одновременно город оглушил такой страшный, громовой раскат, что у Полины заложило уши. Земля под ногами явственно дрогнула.

В ту же секунду ветер, который до этого лишь робко пробовал силы, превратился в ревущий ураган. Он налетел с реки, мгновенно взломав зеркальную гладь воды. На Волге поднялись крутые, пенные волны, с шумом обрушившиеся на бетонные плиты набережной. Старый дебаркадер жалобно, протяжно заскрипел всеми своими древними шпангоутами, словно живое существо, умоляющее о пощаде.

А затем пошел дождь. Он не начинался с редких капель — он обрушился сверху сплошной, тяжелой стеной, словно кто-то наверху перевернул гигантский резервуар.

— Черт, черт, черт! — вскрикнула Полина, мгновенно теряя всю свою напускную нотариальную строгость.

Первые же тяжелые струи пробили её джинсовую куртку насквозь. Волосы, так аккуратно собранные в хвост, за секунду превратились в мокрые плети. Ни о каком ожидании больше не могло быть и речи. Спасая сумку с документами и телефоном, Полина прижала её к груди и, согнувшись под ударами ветра, бросилась обратно, вверх по крутому холму.

Этот подъем она запомнила на всю жизнь. Раскаленный за день асфальт и булыжники под первыми же потоками воды превратились в скользкое, опасное месиво. Кроссовки скользили по мыльной грязи, которую потоки воды несли сверху, из городских палисадников. Молнии полыхали теперь непрерывно, заливая Светловодск мертвенным, призрачным светом. Город казался декорацией к фильму-катастрофе: деревья гнулись до самой земли, срывая листву, старые вывески дребезжали, а ливневая канализация, не видевшая ремонта со времен постройки собора, не справлялась — Полина бежала фактически по щиколотку в бурлящей воде.

Когда она, задыхаясь и кашляя от летящих в лицо брызг, наконец ворвалась в переулок Нижней Набережной, сил у нее почти не осталось. Джинсы промокли до нитки и тяжелыми кандалами липли к ногам, футболка превратилась в ледяной компресс, а в кроссовках хлюпало при каждом шаге.

Дом тёти Серафимы встретил её темным, суровым силуэтом на фоне грозового неба. Окна были черны. В соседнем дворе, за штакетником, дом бабы Нади тоже стоял темным — очевидно, из-за грозы в этом районе города вырубило электричество. Ни один уличный фонарь больше не горел.

Полина взбежала на веранду, едва не поскользнувшись на мокрых досках. Пальцы, окоченевшие от холодного ветра и дождя, отказывались слушаться. Она судорожно порылась в сумке, молясь, чтобы телефон не залило водой, выудила массивный ключ и с третьей попытки вставила его в замочную скважину. Ключ, помня утренний урок бабы Нади, она с силой потянула на себя и крутанула вправо.

Раздался спасительный щелчок. Полина навалилась плечом на тяжелую дверь, ворвалась в темные сени и с силой захлопнула дверь за собой, отсекая рев бури.

Внутри дома воцарилась относительная тишина, хотя тишиной это можно было назвать с большой натяжкой. Потоки воды с шумом лупили по железной крыше второго этажа, словно стая безумных барабанщиков. Старые бревна стен гудели от напора ветра, а где-то на чердаке что-то мерно, раздражающе похлопывало — видимо, оторвался лист старого железа.

Полина стояла в кромешной тьме, тяжело дыша. Вода стекала с неё ручьями, образуя на свежевымытых утренних половицах лужу.

— Так, спокойно, Коршунова, — прошептала она, пытаясь унять крупную дрожь, которая била всё тело. — Ты дома. Ты в безопасности. Это просто гроза. Обычное природное явление.

Она достала телефон. Экран светился, но связи не было — полоски сети исчезли, сменившись унылой надписью «Только экстренные вызовы». Зато работал фонарик. Яркий луч белого света разрезал темноту прихожей, выхватив из мрака пыльное зеркало и старинную вешалку.

Полина прошла в гостиную. Первым делом она проверила все окна, которые открывала днем во время уборки. К её облегчению, они были закрыты, но старые деревянные рамы вибрировали от ударов ветра, а сквозь щели на подоконники уже просачивались мелкие капли воды. Латы и шпингалеты были такими хлипкими, ржавыми, что Полина невольно усомнилась в их надежности. Но сделать ничего было нельзя.

Она вернулась в прихожую. Посмотрела на тяжелую дверь. Вспомнив напутствие бабы Нади и наглую рожу Глеба, Полина решила, что сейчас не время для столичного скепсиса. Она посветила фонариком на косяк и обнаружила огромный, кованый железный засов, который днем проигнорировала. Он был покрыт слоем старой смазки и ржавчины. Полина уперлась в него обеими руками и с силой толкнула. Засов со страшным, скрежещущим звуком вошел в паз.

— Вот теперь всё, — выдохнула она. — Сюда никто не войдет.

Она прошла в спальню первого этажа, где остался её чемодан. При свете телефонного фонарика Полина быстро скинула с себя мокрую одежду, растерлась жестким холщовым полотенцем, которое нашла в комоде, докрасна, и переоделась в сухое: свободные серые спортивные штаны и теплую флисовую толстовку с капюшоном. Стало намного уютнее.

Электричества по-прежнему не было. Полина поняла, что ужинать сыром и йогуртом в темноте ей совершенно не хочется. Ноги гудели, голова раскалывалась от перепада атмосферного давления. Единственное, чего ей сейчас хотелось — это залезть под одеяло и дождаться утра. Утро, как известно, всегда приносит логику и порядок.

Она устроилась на старом диване с гобеленом, где были изображены олени. Положила телефон рядом, направив луч фонарика в потолок, чтобы комната освещалась мягким, рассеянным светом. Натянула на себя тяжелое ватное одеяло, которое пахло сухой лавандой и старостью. За окном продолжался ад: молнии вспыхивали каждые несколько секунд, озаряя комнату мертвенным синеватым светом, а гром грохотал так, что посуда в буфете на кухне жалобно звенела.

Постепенно монотонный, яростный шум дождя начал укачивать её. Мысли Полины путались. Ей казалось, что она плывет на старом дебаркадере по бурлящей, золотой от купеческих монет Волге, а на капитанском мостике стоит Глеб в кожаной куртке и крутит руль, который почему-то сделан из огромного швейцарского хронографа...

Она проснулась мгновенно. Без переходного состояния между сном и явью.

В комнате было темно — фонарик телефона погас, видимо, сработал таймер отключения или сел аккумулятор. Но дело было не в темноте. Её вытолкнул из сна звук. Звук, который никак не вписывался в естественный шум грозы.

Дождь за окном немного утих, сменившись ровным, густым шуршанием, а грозовой фронт ушел дальше за реку — раскаты грома теперь звучали глухо и отдаленно. Но именно в этой относительной тишине Полина услышала его.

Со стороны веранды, которая примыкала к задней части дома и выходила в заросший сад, донесся отчетливый, резкий скрежет. Так звучит металл, когда им пытаются поддеть старое, сухое дерево. Кто-то ковырялся в замке верандной двери.

У Полины перехватило дыхание. Сердце сделало бешеный кувырок и застряло где-то в горле, мешая дышать. Всё тело мгновенно покрылось липким, холодным потом. Она замерла под тяжелым одеялом, превратившись в слух.

«Может, показалось? — судорожно подумала она. — Может, это ветка яблони стучит по стеклу? Да, конечно, это просто ветка...»

И тут же её иллюзии разлетелись в прах. Раздался короткий, сухой треск раскалываемого дерева, а затем глухой звон разбитого стекла. Кто-то просто выставил оконное стекло в двери веранды. Полина услышала, как осколки с тихим шуршанием посыпались на крашеный пол веранды. Затем хлопнула створка, и наступила тишина. Но эта тишина была еще страшнее — это была тишина присутствия. Чужак вошел в дом.

Паника, настоящая, дикая, животная паника едва не парализовала её. Полина Коршунова, успешный московский юрист, привыкшая управлять своей жизнью с помощью законов и параграфов, вдруг поняла, что в этой темной купеческой избе никакие законы не работают. Здесь был только один закон — закон силы. И этот силуэт сейчас находился на её первом этаже.

Шаги. Тяжелые, осторожные, но отчетливые шаги человека в массивной обуви. Половицы в коридоре заскрипели. Ночной гость шел медленно, очевидно, пробираясь на ощупь или подсвечивая себе чем-то очень слабым.

Полина поняла, что оставаться на диване нельзя. Если вор войдет в спальню, она окажется в ловушке, прижатая к стене. Бежать через парадную дверь? Но коридор один, и путь к выходу перекрыт чужаком. Окно? Она бросила взгляд на раму спальни — шпингалеты заклинило от сырости, пока она их откроет, вор будет уже рядом.

Оставался один выход. Прятаться.

Она бесшумно, как тень, сползла с дивана. Колени дрожали так, что едва держали вес. В темноте спальни, едва озаряемой редкими, слабыми вспышками уходящих зарниц, высился огромный, трехстворчатый дубовый шкаф — дореволюционный монстр, который Полина днем с трудом протерла от пыли. Он казался монолитной скалой.

Полина сделала два шага к шкафу, молясь, чтобы половицы под её ногами не издали ни звука. Слава богу, ковер на полу скрадывал шаги. Она взялась за холодную латунную ручку средней створки. Дверца поддалась на удивление плавно и без единого скрипа — видимо, тётя Серафима регулярно смазывала петли своего любимого гарнитура.

Внутри шкафа пахло нафталином, сухой полынью и старой шерстью. Полина протиснулась внутрь, забившись в дальний угол между какими-то тяжелыми зимними пальто и громоздкими сундучками с постельным бельем. Она аккуратно потянула дверцу на себя, закрывая её почти до конца, но оставив крошечную, буквально в пару миллиметров, щелку для воздуха и обзора.

Едва она успела занять свое убежище, как дверь в спальню со скрипом отворилась.

Полина зажала рот обеими ладонями, сдерживая рвущееся наружу судорожное дыхание. Сердце колотилось в груди со страшной силой, ей казалось, что этот стук слышен на весь дом.

В комнату кто-то вошел. Яркий, узкий луч мощного светодиодного фонаря разрезал темноту спальни. Луч прошелся по дивану со скомканным одеялом, замер на мгновение, словно вор соображал, куда делась хозяйка, а затем начал методично обшаривать комнату.

Сквозь щелку в шкафу Полина видела лишь часть помещения, но этого было достаточно. Когда луч фонаря отразился от зеркала комода, комната на секунду осветилась сильнее, и Полина увидела силуэт ночного гостя.

Это был мужчина среднего роста, плотного сложения. На нем была надета черная кожаная куртка-косуха — мокрая, блестящая от дождевых капель, которые отражали свет фонаря. Капюшон толстовки был накинут на голову, скрывая лицо, но общая конституция, манера двигаться — резкая, пружинящая — и эта самая куртка... Всё кричало о том, что перед ней Глеб. Тот самый наглый парень из супермаркета, который обещал, что её «зубки здесь обломаются».

«Боже мой, он пришел поджечь дом? Или убить меня?» — паническая мысль обожгла мозг Полины. Она потянулась рукой к карману штанов, но с ужасом поняла, что куртка с газовым баллончиком осталась лежать на стуле у дивана, прямо на виду. Она была абсолютно беззащитна.

Однако вор, похоже, не искал Полину. Его интересовало совсем другое.

Он подошел к комоду. С грохотом выдвинул верхний ящик, перевернул его, вываливая на пол старые тётины платки, кружева и документы. Послышался сухой треск — вор безжалостно рвал старые конверты, просматривая их на свет.

— Сука, где эта хрень? — донесся до Полины приглушенный, хриплый шепот. Голос показался ей знакомым, хотя из-за шума дождя и капюшона стопроцентной уверенности не было. Но интонации были те же — наглые, злые.

Вор действовал с пугающей, варварской жестокостью. Он подошел к дивану, сорвал гобеленовое покрывало с оленями, швырнул его на пол. Затем достал из-за пояса длинный, зловеще блеснувший в луче фонаря нож и с силой вонзил его в матрас. Послышался отвратительный звук рвущейся ткани. Вор методично, полоса за полосой, кромсал старый матрас, запуская внутрь руку, ища что-то среди пружин и ватина. Летели клочья набивки.

Полина в шкафу зажмурилась, слезы брызнули из глаз от дикого страха и бессилия. Её идеальный мир порядка уничтожали прямо на её глазах, и она ничего не могла сделать. Если бы этот человек открыл шкаф, её жизнь оборвалась бы здесь, среди нафталиновых пальто.

Уничтожив диван, вор переключился на книжный шкаф в углу. Он хватал старинные книги в кожаных переплетах, варварски листал их, вытряхивая возможные вложения, и бросал на пол. Страницы летели в разные стороны, как подбитые птицы. На пол полетел и ноутбук Полины, оставленный на столике — тяжелый пластиковый корпус треснул, но вор даже не посмотрел на дорогую технику. Деньги, гаджеты — его это не интересовало. Он искал клад. Или подсказку, о которой говорил Аркадий Семенович.

Разгромив спальню и не найдя ничего, кроме старых бумаг, вор глухо выругался. Он с силой пнул венский стул, тот отлетел к стене и с треском лишился одной из гнутых ножек.

— Нету... Ни хрена тут нету, старая карга всё с собой унесла, — пробормотал он.

Луч фонаря в последний раз прошелся по комнате, замер на дверцах дубового шкафа, где пряталась Полина. Сердце у нее, казалось, вообще перестало биться. Она замерла, превратившись в статую. Секунда... две... три... Луч сдвинулся. Шаги направились к выходу из комнаты.

Вор вышел в коридор, и оттуда сразу донеслись звуки погрома: грохот падающей мебели, звон разбиваемой посуды на кухне. Он переворачивал дом вверх дном, ломал буфеты, выбивал филенки дверей, проверяя каждый потайной уголок, каждую половицу.

Этот кошмар продолжался, казалось, целую вечность, хотя на самом деле прошло не более пятнадцати минут. Наконец, со стороны кухни донесся громкий треск верандной двери — ночной гость покидал дом тем же путем, каким и пришел. Напоследок он с силой хлопнул створкой, и в доме снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным, затихающим шумом летнего дождя.

Полина просидела в шкафу еще минут десять. Ноги окончательно затекли, превратившись в чужие, покалывающие игольками бруски, но страх по-прежнему держал её в тисках. Ей казалось, что это ловушка, что вор притаился за дверью спальни и ждет, когда она выйдет.

Наконец, инстинкт самосохранения подсказал: нужно бежать. Оставаться в этом разгромленном, беззащитном доме с разбитыми окнами было чистым безумием. Вор мог вернуться с сообщниками.

Она осторожно толкнула дверцу шкафа. Та тихо скрипнула. Полина выбралась наружу, едва не упав от слабости в ногах.

В комнате царил сущий хаос. В слабом предрассветном свете — а небо за окном уже начало едва заметно сереть — спальня выглядела жутко. Разорванный матрас, горы разорванных книг и бумаг на полу, обломки стула. Настоящее пепелище её порядка.

Полина подбежала к стулу, схватила свою джинсовую куртку, судорожно проверила карман — газовый баллончик был на месте. Она подхватила сумочку, где лежал телефон и документы. Телефон по-прежнему показывал отсутствие сети.

Она вышла в коридор. Кухня была разгромлена: старинный буфет повалили на пол, посуда — тот самый кузнецовский фарфор, который она так бережно протирала утром — превратился в гору белых и расписных осколков. Банка с вишневым компотом была разбита, и темно-красная, похожая на кровь жидкость медленно растекалась по вымытому полу, смешиваясь с осколками стекла.

Полину захлестнула новая волна паники. Ей стало душно, стены дома словно сжимались, пытаясь раздавить её. Ей нужно было выбраться отсюда. Немедленно.

Она подбежала к парадной двери, трясущимися пальцами отодвинула тяжелый железный засов, который так и не спас её от проникновения с тыла, повернула ключ и выскочила на крыльцо.

На улице по-прежнему шел дождь — уже не ураганный ливень, а ровный, монотонный, холодный предрассветный дождь. Воздух стал свежим, даже прохладным. Светловодск спал. Окна соседних домов были темны. Полина посмотрела на забор бабы Нади. Ей безумно хотелось постучать в её окно, попросить помощи. Но логичный разум нотариуса мгновенно выдал суровое резюме: «Нельзя. Баба Надя — пожилая, беззащитная женщина. Если вор крутится рядом, ты просто подставишь старуху под удар. К тому же, её внук Денис... Этот хмурый парень, который так странно смотрел на вас с Аркадием Семеновичем... Можно ли ему доверять? Кто знает, на кого он работает».

Куда идти? В полицию? Но где в этом незнакомом ночном городе находится отделение? Телефоны не работают, связи нет.

И тут Полина вспомнила. «Дмитрий Николаевич, хозяин порта нашего... Мужик серьезный, бывший военный, порядка строгого держится», — всплыли в памяти утренние слова бабы Нади. А Аркадий Семенович перед тем, как убежать, кричал: «Не верьте никому в этом городе... Особенно тем, кто кажется самым надежным».

Но выбирать не приходилось. Порт работал круглосуточно — Полина видела это еще из окна поезда, да и баба Надя упоминала, что там вечно горят огни и разгружаются баржи. Там люди. Там сила. Там есть охрана и, скорее всего, стационарная телефонная связь.

Полина, не разбирая дороги, бросилась вниз по переулку, в сторону реки.

Дождь мгновенно промочил её сухую толстовку, капюшон упал, и холодные капли заструились по лицу, смешиваясь со слезами, которые она больше не пыталась сдерживать. Она бежала по темным, пустым улицам Светловодска, спотыкаясь о камни и проваливаясь в лужи. Город, который еще вечером казался ей уютным и купечески-очаровательным, теперь превратился в лабиринт, полный скрытых угроз. Из каждого темного переулка ей чудился треск мотоциклетного мотора или блеск длинного ножа.

Вдруг впереди, сквозь пелену дождя и серую предрассветную хмарь, пробились мощные, ровные огни. Это были не тусклые городские фонари, а мощные прожекторы на высоких мачтах. Они заливали ярким, желтовато-белым светом огромную территорию.

Речной порт.

Полина выбежала на финишную прямую — широкую асфальтированную дорогу, ведущую к проходной. Сквозь шум дождя донесся тяжелый, мерный гул работающего дизеля и приглушенные крики рабочих. На причале у огромного крана стояла массивная баржа. Порт жил своей ночной, суровой жизнью, не обращая внимания на непогоду.

Полина бежала из последних сил. Сердце хрипело в груди, ноги были словно налиты свинцом, а промокшие спортивные штаны тяжело хлопали по щиколоткам. Она видела впереди небольшое кирпичное здание проходной со светящимся окошком и шлагбаумом. За стеклом виднелся силуэт человека в форме.

Она ворвалась на территорию порта как безумная тень — мокрая, растрепанная, с дикими глазами, сжимая в руке сумочку. Охранник на проходной, пожилой мужчина с заспанным лицом, от неожиданности едва не выронил кружку с чаем.

— Эй, девка! Ты откуда такая? Сюда нельзя, закрытая территория! — крикнул он, выходя на крыльцо под навес.

Но Полина даже не остановилась. Она проскочила мимо шлагбаума, тяжело дыша, и бросилась вглубь портового двора, туда, где на возвышении стояло двухэтажное здание управления с вывеской «Светловодский речной порт» и большими панорамными окнами, в одном из которых горел теплый, мягкий свет. Там, за этим окном, была её единственная надежда на спасение. Её причал в этой безумной, штормовой ночи.

Глава 4

Асфальт на территории речного порта был уложен на совесть — ровный, крупнозернистый, без утренних светловодских колдобин. Но для Полины, чьи ноги после безумного спринта вниз по холму налились свинцовой тяжестью, этот гладкий путь казался бесконечным. Мощные портовые прожекторы, установленные на высоких металлических мачтах, безжалостно разрезали серую предрассветную хмарь. Их резкий желтовато-белый свет дробился и множился в огромных лужах, превращая портовый двор в подобие фантастического зеркального лабиринта.

Позади что-то кричал старый охранник, высунувшись из окошка проходной, но Полина не оборачивалась. Она бежала вперед, мимо циклопических силуэтов портальных кранов, которые в утреннем тумане походили на замерших гигантских богомолов. Справа, у причальной стенки, глухо и мерно рокотал дизель пришвартованной баржи; доносился тяжелый металлический скрежет, крики майнавших груз докеров. Порт жил своей суровой, невиданной для обывателя ночной жизнью, плюя на закончившуюся грозу и монотонный июльский дождь, который теперь просто уныло сеял с неба, превращая флисовую толстовку Полины в мокрый холодный панцирь.

Двухэтажное здание управления из темно-красного кирпича выросло перед ней внезапно. Огромные панорамные окна второго этажа были темны, но на первом, прямо под козырьком во всю стену, горели уютные теплые огни. Над дверью покачивалась аккуратная вывеска: «Капитанская дочка. Портовое кафе». Изнутри доносился негромкий гул работающих холодильников и, кажется, приглушенные звуки радио.

Полина взлетела по трем ступеням крыльца, толкнула тяжелую стеклянную дверь, краем сознания удивившись тому, что она не заперта, и буквально ввалилась внутрь.

Сухой, почти одуряюще горячий воздух кафе мгновенно ударил в лицо. Здесь пахло так, как может пахнуть только в правильном прибрежном заведении: свежемолотым кофе, корицей, печеным тестом и едва уловимо — соленой речной свежестью, которую заносили на одежде редкие ночные посетители. После ледяного ливня, разгромленного дома и нафталинового ужаса дубового шкафа этот зал показался Полине филиалом рая на земле.

Она остановилась у порога, тяжело, со свистом дыша, прижимая к груди мокрую сумочку. Вода с её серых спортивных штанов и рукавов толстовки размашистыми струями стекала прямо на идеально чистый плиточный пол плиточного пола.

За стойкой из темного дерева, протирая стеклянный бокал белоснежным полотенцем, стояла девушка. На вид ей было не больше двадцати четырех лет. Тоненькая, гибкая, с высокой, точеной шеей и копной темно-рыжих волос, собранных в задорный конский хвост на макушке. На ней был надет строгий фартук цвета горького шоколада поверх простой зеленой футболки. Лицо девушки — с тонкими чертами, россыпью забавных веснушек на переносице и огромными, удивительно ясными карими глазами — мгновенно отразило крайнюю степень изумления.

Она замерла с бокалом в руке, окинула взглядом мокрую, дрожащую Полину с дикими, воспаленными глазами и растрепанными волосами, и тут же, без лишних слов, бросила полотенце на стойку.

— Господи... Вы откуда же такая? — голос девушки был мягким, но в нем чувствовалась привычка действовать быстро, без провинциальной медлительности.

Она ловко откинула секцию барной стойки, вышла в зал, подхватила под локоть готовую упасть от усталости Полину и потащила её к дальнему столику, расположенному в уютной нише у большой чугунной батареи-радиатора.