L'enfant terrible

Прима-балерина Мария Абрамова и Михаил Уланов репетировали па-де-де из Щелкунчика. Отец раздражался. Он хотел все и сразу.

— Спасибо! — Отец поднялся на сцену. — Мария, я не хочу видеть движения. Я не хочу слышать топот пуант. Покажи мне сказку! Еще раз! Можно! — Он махнул рукой и спустился в зал.

Наши взгляды встретились. Я стояла в середине прохода в партере. Жестом он показал, что я могу к нему подойти.

— Тебе не кажется, что приличный человек предупреждает о своем визите? — Он продолжал смотреть на сцену и ходить из стороны в сторону.

— А еще приличный человек не забывает о своей дочери. — Я как тень следовала за ним.

— Тебе всегда требовалось слишком много внимания.

— Надо было стать балериной. Встречались бы на репетициях.

— Надо было. С моей… твоей генетикой ты бы уже…

— А я тебя разочаровала.

— Стефания, ты не можешь меня разочаровать. Ты мое творение. Но…

— Всегда есть но.

— Спасибо! Закончим на сегодня. А сейчас внимание. Хочу представить вам свою дочь, Стефанию. — Он повернулся ко мне. — Стефания могла бы сейчас танцевать на этой сцене, а может быть на сцене Большого или Мариинки. Но она решила, что мир журналистики для нее более привлекателен. Всем спасибо и до завтра. Мария! — Балерина посмотрела на отца как кролик на удава. Страх и трепет. — Спать с народным артистом — не то же самое, что быть народным артистом. Подумай над этим, моя кошечка. А ты, Михаил, бога ради, выспись сегодня! Иначе переедешь жить ко мне! Теперь точно все.

Артисты, точно побитые собаки, скрылись в кулисах, чтобы в них не полетел еще один тапок. Мы остались одни.

— Расскажешь наконец, что тебя привело? Хотя нет, прибереги свою историю. Нам ни к чему лишние уши. Дома. Все дома. — Он взял шарф со спинки кресла. Безусловно это был чистый кашемир благородного винного цвета. Наверняка на нем и пятна от бургундского мог ли бы остаться незаметными. Небрежно обмотал им свою шею и зашагал к выходу.

— Ты хотел сказать у тебя дома? — Я поравнялась с ним.

— Это и твой дом. Мне нужно забрать вещи из кабинета, сейчас вернусь. — Он взлетел по ступенькам. Торопиться?

Эта была наша первая встреча за долгие годы. В нашем доме, как он говорил, я не была уже 10 лет.

***

В квартире ничего не изменилось. Время здесь законсервировалось и покрылось пылью воспоминаний. Бабочки в рамках под стеклом: от махаона до индийского шелкопряда. Отец любил снова и снова повторять названия этих созданий. Надеялся, что я заинтересуюсь, запомню, может даже принесу в его коллекцию свой экземпляр. Я же приносила грязных и пищащих котят. У них не было породы. Но самое главное — они были живыми. Они дышали, бегали, нарушали порядок, так тщательно организованный отцом. Самые смелые могли даже забраться на его стол. Он с отвращением сбрасывал их на пол, кричал, клялся, что больше не потерпит в доме животных. Однажды он поставил замок на дверь в своем кабинете. И если приглашал меня внутрь, это означало лишь одно — серьезный разговор. Едой здесь не пахло. Только аромат кофе и табака. Вне дома с собой он предпочитал брать самокрутки, так он контролировал, что было внутри сигареты и в каком количестве. В квартире же курил трубку. Трубок было не так много, как бабочек — всего три. Эти аксессуары помогали ему, как он говорил, настроится на процесс. У артистов есть сценические костюмы, они накладывают грим. У отца были его трубки из дерева вишни, можжевельника и оливы. Они гордо, будто боги на Олимпе возвышались на своих подставках на его рабочем столе и наблюдали за всем, что происходило в этой квартире. Безмолвные свидетели.

Мы прошли на кухню. Он вымыл руки, вытер полотенцем. Повесил его и три раз поправил. Взял турку. Внимательно посмотрел внутрь, будто там могло что-то остаться. Затем засыпал в нее три ложки кофе, залил все водой и поставил на плиту.

— Итак. Слушаю тебя.

— Тебе долгую историю или короткую? — Я чувствовала, как ладони становились холодными и влажными. Инстинктивно терла одну о другую. Массировала запястье. Ничего не помогало.

— Что ж, мы давно не общались. Думаю, я могу выделить время и на длинный вариант. Если оно того стоит. — Внимание все еще было сконцентрировано на турке. У него-то кофе никогда не убегал.

— Ты ведь очень близок с Михаилом Улановым? Ходят слухи, что он для тебя, как сын. Ему наверное повезло обрести отца, которого у него никогда не было? — Мне хотелось вонзить в него эти слова словно дротики в мишень для дартса. Но я промазала.

— Ты все еще пьешь с молоком и сахаром? Или доросла до настоящего вкуса? — В чашку полилась ароматная кофейная нефть.

— Черный без сахара. — Я перестала пить капуччино еще лет пять назад. Не из-за вкуса. В черном кофе было меньше калорий. Когда тебя растят в балетной среде, ты просто не можешь себе позволить быть не в форме. Так что движение и контроль — твои вечные спутники. Редко я позволяла себе латте на кокосовом с карамельным топпингом и взбитыми сливками. Иногда я даже себя не ругала. Но сейчас перед ним я должна была быть…идеальной? Проблема была в том, что тогда пришлось бы стать как его бабочки и трубки — неживой.

— Достойный выбор, Стефания. К тому же у меня все равно нет ни того, ни другого. — Он поставил чашки на стол. — Присаживайся, я сейчас вернусь.

Он сходил в кабинет за табаком и можжевеловой трубкой. Пока он набивал и раскуривал, я продолжила, не дожидаясь ответа.

— Так вот, никто кроме тебя не сможет уговорить Михаила дать интервью, и тем более серию интервью. А я хочу…

— Как сын говоришь? Если бы он был мне, как сын, боюсь, я позволял бы ему… Видишь ли, Стефания, родственные связи часто подразумевают чувства. Я бы даже сказал — слабость. Ты моя дочь. Я был слишком мягок с тобой. Позволил тебе ослушаться меня. И вот, где мы сейчас.

Повисла пауза. Я посмотрела на кухню, в которой когда-то мы были семьей. Это была единственная комната, где не было бабочек. Отец боялся, что они пропахнут едой. Непозволительно. На стене висели старые фото в рамках. Вот отец держит меня на руках еще младенцем. Черная водолазка, угольные волнистые волосы. Он улыбается. Счастлив? Тут мы втроем с мамой. Мне уже лет десять. Я не хотела фотографироваться. В тот день мне очень коротко подстригли челку и я была уверена, что больше никогда не выйду из дома. Мой взгляд остановился на снимке, где отец по-свойски, непривычно фривольно закинул руку на плечо своего друга. Лето. Оба в легких рубашках. Как и все изображения — это тоже черно-белое, но я помнила, какие у Марка глаза. Голубые с четкой черной обводкой и маленьким красным пятнышком рядом с правым зрачком. Мысленно я дотронулась подушечками пальцев до его лица.

Отец сидел в облаке дыма и казался ненастоящим. Призрак. Я немного встряхнула головой, чтобы точно убедиться в реальности происходящего.

— Да, да, да, я помню. Меня не прельщала перспектива ходить с вечно раздробленными пальцами, терпеть детей, которые только и ждут, чтобы намазать тебе одежду финалгоном. Ну и самое главное — я не хотела, чтобы меня оценивали через тебя и маму. Так что да, я сделала выбор. И пожалуйста, давай хотя бы сегодня больше не будет об этом. Я хочу поговорить о Михаиле. — Я отхлебнула из чашки и посмотрела ему прямо в глаза. — В тебе было что-то, чего нет почти ни у кого. Ты могла говорить танцем. Я пытаюсь объяснить многим артистам, что танец не может быть немым! Это текст, поэзия, молитва, заклинание, которые нужно произносить, пропевать! — Отец продолжал выпускать дым. Выдох за выдохом он наполнял им всю комнату. — Я нашел ЭТО в Михаиле и довел до совершенства.

— Но почему он никому не дает интервью? К чему такая скрытность? Тем более сейчас, когда желтая пресса пытается обвинить его в убийствах!

— У следствия нет улик, нет мотива. Михаил сделал все, что от него требовалось в рамках расследования. Если его попросят дать показания еще раз — он это сделает. Все в рамках закона. Желтой прессе и глупой общественности он ничего не должен.

— Так не работает в современном мире. Люди просто могут перестать ходить на его спектакли. Что тогда? Он же артист, публика хочет знать о нем больше. Да хоть что-нибудь знать!

— Хочешь сказать, что тебе будет интереснее смотреть спектакль, если ты узнаешь, что ест на завтрак твой кумир? Что он читает? С кем он спит? Или важнее его талант и форма? Погружение в роль? — Отец встал из-за стола. Вышел из кухни. Через пару минут он вернулся. В руках у него была фарфоровая статуэтка Щелкунчика, которую когда-то привез мне с гастролей в Германии. Время его не изменило. Такой же маленький и страшненький в нелепо большой шляпе. И все же он был мне дорог. Ведь его подарил мне отец. Какое-то время была надежда, что он превратиться в принца. Но все мы знаем, что такое случается только в сказках.

Отец считал, что Щелкунчик должен остаться в его кабинете, чтобы я его случайно не сломала. После развода родителей я его так и не забрала. Боялась нарушить правило?

— Что ты видишь, Стефания?

— Щелкунчика?

— Верно. Это все, что ты должна видеть. На сцене не должно быть Михаила. Должен быть только Щелкунчик, Дон Кихот, Спартак! Только это важно!

— Просто познакомь меня с Михаилом лично, я его уговорю. В конце концов, он самостоятельный человек…

— Человек?! Он артист прежде всего! Как тебе еще объяснить? — Он встал и начала ходить по кухне от стола до двери и обратно.

— Понимаю. — Пискнула я. — Я просто хочу дать ему голос. Неужели ты не понимаешь, что люди сейчас готовы и за меньшее отменить человека. Если он будет продолжать молчать, его карьера может закончиться. Хочешь, я согласую все материалы с тобой. Мы можем все встречи проводить в твоем присутствии. Прошу тебя, помоги мне! — На слове помоги мой голос дрогнул. На стуле сидела десятилетняя Стефания. Она пристально смотрела на отца, чтобы не упустить ни одно его движение. Все имело значение. Длительность вдоха и выдоха. Ширина шага. Скорость.