Я- Волна 3. Возвращение

Глава 3 Новое назначение

Февраль-март 1945г

Германия

действующая РККА

Полуторка бодро катила на юго-запад. Полноватый водитель, в возрасте уже, крутил баранку, пыхтя и отдуваясь. Поел, видимо, сытно, да еще и впрок. На мне была новая форма, как привыкла: ватник и стеганые штаны. Мне настойчиво пытались втюхать юбку и красивый берет – нет уж, сами сверкайте зимой голыми ляжками. Кирзачи на теплые портянки и толстую войлочную стельку сели вполне нормально. Это был самый маленький размер, что нашелся. Сорок первый против моего тридцать восьмого. Ладно, сойдет. Кроссы бегать, думаю, не придется. В кузове сидел тот самый голубоглазый разведчик из Паруса. Он, свесившись оттуда, отдал мне мой автомат и нож. Видимо, Кравцов все же усовестился. Вернул законный трофей. И документы мои – надо же сохранились! Стало значительно веселее. А еще при мне был запечатанный пакет – вручить новому начальству. Разведчик пару раз стукнул по крыше кабины, и мы поехали.

Вот чего не отнять у немцев, дороги у них хорошие. Через пятнадцать минут машина остановились возле распахнутых ворот покинутой хозяевами усадьбы, теперь занятой нашими военными. Водитель показал часовому пропуск и проехал внутрь. За забором стояли три крытых машины-фургона с антеннами на крышах. Разведчик легко перемахнул через борт. В руках у него был туго набитый вещмешок.

– Вот, забирай свои вещи.

– Это не мое.

–Твоё-твоё. Не сомневайся. Васильич тебе передать велел, ну и наши немного доложили немного: перекусить чего, подсумок, два магазина патронов трофейных и россыпью еще. Так что, бери и не сомневайся даже.

Ну я и приняла, невольно охнув. Тяжеленько. Ладно, хоть тащить недалеко.

–Мы часа через три обратно здесь будем, успевайте тут.

И полез уже в кабину.

-Угу. ответила я, помахала ему рукой и пошла к новому месту своей службы. Командовала тут женщина лет сорока с круто завитыми каштановыми кудрями, что почти касались ее капитанских погон. Я азартным движением вскинула руку к виску:

– Товарищ капитан, старшина Ермолаева прибыла для прохождения службы.

И протянула ей конверт. Она осмотрела меня строго и очень внимательно, с головы до ног, изучающе так. Напугала ежа Я знала, кого она сейчас видит. Тощую, коротко стриженую девчонку с тяжелым взглядом, одетую на мужской манер в новенькую форму безо всяких наград и знаков отличия, но зато с погонами старшины. С недоверчивым прищуром она уставилась глаза в глаза. Я, так и смотря чуть исподлобья, не стушевалась и взгляда не отвела. « Ну, вот! И она туда же!» Зато начальница моя новая сделала это первой, причем резко, даже головой дернув немного. Ага! Моя красноармейская книжка заинтересовала ее больше. Она пролистала странички внимательно и полностью. Я следила за ее мимикой. Опять у нее на лице отметилось несоответствие написанного и внешности.

– Опыта работы в радиороте нет?

– Так точно. Нет, – честно созналась я. А чего таиться-то, если мало того, что не работала, так и не видела никогда близко таких подразделений. Знала, что они есть. Каждый день почти убеждалась, что мои радиограммы кто-то где-то принимает. Но кто и где? Оказывается, вот здесь и принимали. Времени на беседы у нас не было, и новая моя начальница повела меня знакомиться с будущей напарницей. То есть с той девушкой, которая поедет в разведгруппу, куда меня не взяли. А я буду отсюда держать с ней связь. Девушка-брюнетка с погонами сержанта, яркой привлекательной, восточной внешности, старше лет минимум на пять, посмотрела на меня снисходительно. Форма, кстати, на ней сидела идеально. Сапожки начищенные блестели. Я бы не сказала, что приказ о переводе ее сильно обрадовал. Эх, дурында! А я бы бегом, да за счастье бы почла туда, к разведчикам. Но, увы, не судьба мне Слово-то какое – забраковали – надсадно скребущее изнутри, даже если вслух его не произносишь. Только подумаешь, а оно уже вот, больнёхонько царапает. Бракованная я теперь. Даже просто в стрелковую роту не разрешили. «Ну, фашисты гады! Так ведь отсюда их и не достанешь. И пострелять вряд ли доведется. Обидно»

Нас представили друг другу. Девушку звали Маша. Мария Саянова. Еще одна Маша на моей военной дороге. Здесь-то мне что сколько просижу в эфире столько и ладно. А ей закругляться быстрее нужно будет. Но она еще об этом не знает. Ну, вот зачем надо было нас менять местами? И ей непривычно будет, и мне, руку на сердце положив, тоже. По новой привыкать. Я бы справилась там, в разведгруппе. Я же там все как свои пять пальцев знаю Чертовы медики! Что они понимают! Забраковали! Заслали! Возле нас столпились пять девушек. Чуть позже парни присоединились. Один темненький полноватый немного, в круглых, тоже черных очках. Другой повыше, русый, с вытянутым, узким лицом, заметно прихрамывающий. Допрашивала Маша меня (иначе не скажешь) со снисходительной интонацией. Ну и пусть. Мне было необходимо скорее послушать ее в эфире, а ей меня. Чтоб запомнить. И манеру передачи нового корреспондента уловить, и скорость хоть примерно прикинуть. Чтоб легче потом искать было, чтоб быстрее сеанс закончить.

– Ты чего как вырядилась? – спросила будущая напарница, скептически оглядывая меня.

– Так удобнее же и теплее.

– Удобнее! – неодобрительно скривилась она.

– Ага! Сама завтра так же оденешься. Или сегодня уже.

– Вот еще! – дёрнула она красивой головкой. И перевела разговор, спрашивая меня уже о другом: – Ты на РБ работала? А на этом? – она по-хозяйски обвела рукой рабочее место.

– Нет, – честно созналась я, – изучали только на курсах, а так не приходилось. Но если посадят, значит, сориентируюсь. А так только на «Север-Бис»

– И сюда ты, свеженькая, сразу с курсов что ли?

– Нет. Из госпиталя прямой наводкой. Сначала по ранению. Потом по болезни. За рацией давно не сидела.

– Как передачу вести хоть помнишь?

– Помню, конечно.

– И то хорошо Произнесено это было тоном: мол, вот смотрите, милые девушки, с кем вам работать придется.

– Что у тебя со скоростью? – продолжила она в том же духе.

– Не знаю. Проверять нужно. Прикидывать. Говорю же, давно не работала. Могла руку сбить. Но примерно по среднему должна бы передавать.

– И чего мы тут разговариваем? – почти приказала мне она.

– Садись! Передавай! Я послушаю кого мне прислали. Учти, я 25 групп передаю. Успеешь за мной?

– Догадайся с трех раз. – я уже не сдержалась и подколола новоявленную командиршу: – Буду тебе передавать четко и медленно.

– Медленно?! Ты издеваешься?! – взвилась она.

– Нет. Только давай сначала ты на передачу, а я на прием. Тут девушка уже начала заводиться. Раздражение у нее разрасталось. С одной стороны, это и хорошо. Хоть узнаю, как она будет работать на психе. Как говорил нам инструктор: в стрессовой ситуации

– Вот это буду передавать! Вот волна. Ищи. Слушай!

Она, припечатав раскрытой ладонью, выложила на стол передо мной листок с текстом смешанной радиограммы. Я слушала ее передачу и смотрела на листок. Пока ничего не записывала, просто вслушивалась в эфир, стараясь уловить нюансы в звучании морзянки. Почерк у этой Маши жёсткий, выколачивающий буквы. Чуть затянутое тире. Особенно, которое идет последним в букве и слове Понятно. Узнаю. Попросила передать радиограмму еще раз. И, слушая, прикрыла глаза сцепленными в замок пальцами, чтоб не отвлекаться. На просьбу третьего повтора Маша вообще психанула.

– Ты чего, совсем тупая, что ли? Со слухом плохо? Я уже десять месяцев как здесь. Я передавала, и никто не жаловался, что не понимает. Ты первая! Меня вообще, просто посадили и сказали: вот волна, вот позывной. Принимай.

– Мне тоже. Да я и не жалуюсь. Запомнить тебя стараюсь. И ты мой почерк запоминай.

Такую скорость на передачу, как для нее потребуется, я спокойно выдам даже сейчас, без тренировок. Кто поопытней уже поняли, что происходит. Начальница и другие любопытствующие одна за другой надели головные телефоны.

– Теперь ты меня слушай. Этот же текст передавать?

– Другой.

– Ну, другой так другой, – согласилась я и протянула руку за листком. – Без разницы.

Я передала предложенную мне радиограмму. Покосилась на будущую напарницу. Она старательно писала. Я повторила передачу еще раз. И вдруг из-за соседнего стола вскочил тот самый высокий парень, сгрёб меня в охапку. Я еле успела головные телефоны снять, а то бы оборвал все к ляду. А он поднял меня и закружил:

– Волна! Я узнал! Волна! Каскад! – приговаривал он радостно.

– Я же Волга! Помнишь?

– Волга? Это ты? Правда? Ты?

Это было неожиданно и так тепло, что я искренне улыбалась. Вот только времени сейчас у меня на воспоминания совсем не было, и я быстро выпуталась из его рук.

– Подожди. Пожалуйста! Мы сейчас разберемся с моей будущей напарницей и поговорим. Обязательно поговорим. У нас с ней времени очень мало.

А Маша смотрела на меня подозрительно и непонимающе. Ну, да, если десять месяцев, значит, она пришла сюда чуть раньше, чем я ушла из эфира, самый конец захватила. Но ладно. Все потом. Зато начальница моя будущая взглянула на меня совершенно по-другому. Я еще раз передала текст, уже чуть быстрее.

– Так принимать успеваешь? – девушка вроде бы успевала.

– Уже лучше. А еще быстрее?

Руки-то у меня, оказывается, до сих пор помнили еще кое-что. Всё. Для нее это был предел. Она начала ошибаться. Переспрашивать.

– Понятно. – выдохнула я, – Но ты все равно, когда в свободное время, тренируйся, нагоняй скорость, а то, чем медленней передача идет, тем быстрее бегать потом приходится.

– То есть? Почему бегать?

– Ну, если немцы запеленговать сеанс успевают, то сразу же почти присылают по координатам привет. Минометный или артиллерийский. Вот и бежишь оттуда до задыху. И только тут до девушки начало доходить то, что я не зеленый новичок, как она решила поначалу.

– Подожди, – немедленно поинтересовалась она после запоздалого озарения. – Тебе сколько лет-то?

– Восемнадцать. И уточнила для солидности. – С половиной.

– А на фронте ты тогда сколько?

– С января сорок третьего. В разведгруппе.

– Подожди, – Маша уже повторялась, – Так это по тебе Семен в мае ходил плакал? – И рукой показала на смущенно опустившего голову Волгу. – Он ведь тогда больше недели в эфире всё свободное время сидел, искал. Его ругали уже, а он всё звал. Надеялся, что отзовешься. Я только недавно тогда пришла. А у него место рядом, от меня справа. Поэтому я и запомнила.

– Ладно. Это потом, – отмахнулась я, – ты запомнила, как я передаю? Узнаешь меня по почерку? Или повторить?

И я повторила еще дважды. А затем мы удалились ото всех любопытствующих в сторонку и оставшиеся полтора часа до приезда полуторки, во время Машиных лихорадочных сборов, обсуждали всякие нужные мелочи. И сколько еще чего я ей забыла сказать, наверное! Расстались мы вполне по-дружески. Машу тоже посадили в кабину, и машина тронулась, кстати, третьей в колонне. Потому что вечер уже почти. Опасно по одиночке ездить.

Теперь бывшая Машина койка была моей. И рабочее место тоже. Но мне все равно было грустно. Почему не я? Ну, почему? Я же там всё-всё знаю. А здесь – нет. Да еще, этим же вечером, одна из девушек, кудрявая и красивая, прижала меня своим внушительным бюстом к стене и прошипела, только что ядом не плюнула:

– Не вздумай к Семену клинья подбивать, новенькая! Я – Лида, запомни. И еще накрепко запомни: он – мой! А иначе, пеняй на себя!

И быстро пошла прочь. Ничего себе заявочки с первого дня! Собственница нашлась грудастая! Эх, мне бы хоть половину того богатства! А Семен? Да не нужен он мне как жених! Ни кляпа не нужен. У меня Сережа есть. Его просто нужно найти. Ведь официальной похоронки на него не было. А что без вести, не считается. На меня тоже присылали, и чего? Живехонькая.

Прижиться в женском коллективе было непросто. Девушки в открытую меня ревновали ко всем мужчинам. И не только к Семену, но даже к водителям. Я попыталась объяснить, что мне мужское внимание вовсе не нужно. Не поняли. Ну и пусть! Я делала свою работу, общалась по необходимости и с разговорами ни к кому не лезла. Ни с кем из девушек подружиться не пыталась. От расспросов уклонялась. Регулярно наводила идеальный лоск на свое оружие: и ТТ, и автомат трофейный. Хоть там и грязи-то не было. Не пользовалась ведь. Но лишь бы руки чем-то занять. С Машей вроде бы сработались. Она в эфире, как и при нашем знакомстве, была не очень быстрой, но передачу вела четко, без сбоев и принимала ответное, не переспрашивая. Но и я для нее особо не торопилась. Эх, я бы предпочла сама с разведгруппой походить.

В конце марта Маша перестала выходить на связь. Не резко, когда группа на задании и связь сегодня была, а завтра вдруг нет. Просто не давали мне указаний, что с Парусом нужна связь. А загружали меня всякими одноразовыми поручениями. Может быть их никуда и не посылали, а сидели они себе всей разведгруппой где-нибудь в одиноко стоящей бывшей господской усадьбе, колбасками немецкими баловались, содержимое погребов втихаря дегустировали, хотя это и не приветствовалось. Неделю тихо, другую тихо – тоска зеленая Это я думала, что все плохо. Говорят, если человек не понимает всей глубины своих заблуждений, ему показывают это наглядным образом.

Весна наступала быстрее, чем наши войска. Но и они продвигались. И мы вместе с ними. На шестнадцатый день от обрыва связи стало известно, что со старым господским домом я угадала, но в остальном...

Разведгруппа Парус в полном составе была откомандирована для получения какого-то груза в недалекий, но уже тыл. Получение задерживалось. До наступления сумерек загрузиться не успели. Так как передвижение в темноте настоятельно не рекомендовалось, им пришлось заночевать в бывшей усадьбе – у тыловиков АХЧ, хозяйственной части то есть. В правом крыле одиноко стоящего одноэтажного здания. Глубоко за полночь усадьба эта была атакована и сожжена. Часовых сняли беззвучно. Оказывается, не только мы умеем это делать. И в первую очередь разгромили то самое правое крыло. Фауст-патронами. Вообще-то, они для уничтожения танков предназначены. Но по окнам спящего здания тоже как говорится, без шансов А потом бутылками с зажигательной смесью. Те, кто выжил после первого удара, организовали оборону, и к утру полностью уничтожили нападавших. Но разведчиков Паруса в числе оборонявших усадьбу уже не было. Ни одного. Вот так. Даже не в бою. Ночью. Спящих.

После этого нам прислали приказ усилить ночное патрулирование территории. А через день мы передислоцировались на новое место, продвигаясь вперед – вслед за нашими войсками. Я тогда ехала внутри фургона, а значит, следить за дорогой у меня возможности не было. Хотя и старалась прислушиваться, держа автомат под рукой. Просто так, одним разом разведчика в себе не отключишь. Семен, несмотря на недовольство девушек, сидел рядом со мной. Он всё равно еще на что-то рассчитывал в наших отношениях. Может, надеялся, что я увижу в нем наконец, не только друга, хотя жёсткие границы в общении я выставила в первый же день. Как это нередко бывает, дружбы ему было слишком мало. Мне – в самый раз. Ехали мы около часа. Потом машина притормозила и остановилась. Я услышала голос снаружи.

– За ворота и направо, до двухэтажки. Там покажут.

Машина проехала еще немного, и вот мотор заглох. Приехали. Я забрала свои вещи, автомат и спрыгнула первой, как только открыли дверь. Самостоятельно спрыгнула, хотя Семен снизу протягивал мне руки. Зато Лида, стоявшая за моей спиной, радостно воспользовалась его помощью. Я повернулась, чтобы оглядеться, куда же нас привезли. Вскинула глаза и невольно поперхнулась воздухом:

– Ёж!

Аж дыхание перехватило. Чего-чего, но этого я увидеть никак не ожидала. Совсем. Впереди, за полосой ровно постриженного кустарника и не ожившим еще после зимы газоном, ровным бесконечным рядом стояли железобетонные столбы с натянутой на изоляторы многорядной колючей проволокой. А за ними, строго параллельно друг другу, располагались, вполне узнаваемые длинные строения с крупными номерами, белеющими на торцовой стене каждого блока. Далеко слева высилась красная кирпичная труба, сейчас без черного дыма над ней. Я немедленно присела на корточки, опустила голову, пытаясь отдышаться. И, словно сквозь вату, слышала, как переговариваются наши девушки:

– Ой, что это? Настоящий концлагерь?

– Да, ну! На самом деле? Страшно как!

– Так он же пустой сейчас.

– Надо будет посмотреть.

– Вставай, – позвал меня Семен, – построение. – И спросил еще: – Ты чего такая бледная?

– Они что, совсем сдурели?! Другого места не нашли, нас разместить?!

Хотя логику размещающих я понимала, здесь обороняться проще, случись чего. Особенно если опять ток по проволоке пустить и пулеметчиков на вышки.

Мы сейчас находились на административной территории. Вдали просматривалась бывшая казарма для охраны. Возле нее было многолюдно и шумно. Даже аккордеон, видимо трофейный, неуверенно пиликал. Там уже расположилась какая-то воинская часть. Ближе к нам жилой особнячок с большим цветником, отгороженный от проволоки часто посаженными пушистыми елочками. И длинные здания слева – склады, скорее всего. Но проволоку и вышки по периметру никуда не денешь.

А еще здесь меня буквально сводил с ума запах. Мне он явственно чудился и жестко перехватывал горло, забивая ноздри и легкие. Незабывающийся запах смерти Может, остальные просто ничего такого вовсе не чувствовали? Выдохся? Просто не знали наши девушки какой он бывает? Я же помнила все его оттенки: где, как и почему. И мне было от этого запаха уже физически откровенно плохо.

Как я поняла, для нас отвели административное здание. Внутри него было еще хуже, чем снаружи. Здесь нестерпимо воняло эсэсовцами. Их формой, их сапогами, одеколоном, оружием и всем остальным. Хоть сто раз проветри! Хоть противогаз нацепи! И дезинфекция не помогла бы. Даже на втором этаже всё пропахло. Для меня, по крайней мере. Про первый этаж вообще молчу – через него столько народу прогнали!

Нам сказали, что можно будет группой пройтись по территории бывшего лагеря. Так сказать, на экскурсию. Очень даже рекомендовали это сделать. Я выглянула в окно предназначенного под нас кабинета. Южное, оно смотрело на внешний газон. За пределы лагерной зоны. Словно в другой мир. Всё остальное у меня за спиной. Но я же знала, что там есть! Вместо того, чтобы развивать бурную деятельность по размещению, я обреченно плюхнулась на стул возле окна и закрыла глаза, намертво стиснув автомат. Я-то думала, что у меня нервы гораздо крепче. И вот, нате вам Сорвалась.

– Ермолаева, ты чего уселась? – голос начальницы был строг. Я услышала ее, видимо, не сразу. Но с трудом уловила-таки, что обращаются ко мне. Подняла затравленные глаза.

– Тебе что плохо, что ли? – оценила она мой не совсем адекватный вид.

– Плохо. – подтвердила я. – Можно я пойду в машину?

– Ты беременна? Только в этом меня еще не обвиняли!

– Нет, конечно! Просто плохо и все! Заболела я! Эти три дня я пережила с трудом. Естественно, ни на какую экскурсию я не пошла, в отличие от остальных наших. А девушки меня еще, как нарочно спросили, что я думаю о таких экскурсиях. И я ответила.

– Вам полезно сходить. Такое оно злость к врагу очень стимулирует. Чтоб понимали, за что их гадов, до последнего бить надо.

–А ты? – спросили меня, – не пойдешь?

– Не пойду, – я отрицательно помотала головой. – Вы там как-нибудь без меня. У меня своей злости – и вдоль подбородка себе резко ребром ладони чиркнула, – через край уже. Да только стрелять-то не в кого! И вообще, отстаньте уже от меня.

Девушки, ушедшие на территорию лагеря в сопровождении наших парней и водителей, вернулись потрясенные и даже в слезах. Если бы мне еще как-то удалось насовсем отключиться и не слышать, как они делились меж собой впечатлениями! И так плохо было. Семен сложил в уме один к одному, припомнив январский сеанс связи. И тихо спросил меня, едва мы оказались одни:

–Ань, ты так реагируешь на это место, потому что? – Сём, отвали а? Без тебя тошно!

– Понял! – отозвался он и больше до меня не домогался. И от других меня старался беречь. Первую ночь я напросилась дежурить, лишь бы только не спать. А потом каждый раз перед сном настойчиво уверяла себя, что это не Зандхоф. Совсем не Зандхоф. Другой лагерь.

Спать я ложилась рядом с Семеном. Внаглую. Сама его попросила. Ему в радость моя просьба оказалась. А мне это было просто жизненно необходимо. Да он и сам это понял. В первую же ночь. Потому что я, как только засыпала, почти сразу проваливалась в кошмар. Лагерная моя память была разнообразна и жутка. И Семен, не раз за ночь, тряс меня за плечи, пытаясь разбудить. А я потом долго еще не могла отдышаться и понять, где я на самом деле нахожусь. Дожила! Лида сначала из себя выходила. Потом вместе с остальными послушала, как я истошно кричу во сне, вроде бы смирилась. Тем более, днем я Семену не подмигивала, как это делала она, рук к нему не тянула. Я вообще вела себя нейтрально. Девчонки убедились, что мой вид вовсе не притворство и даже вроде бы стали меня немножко жалеть. И непонятно, что было обидней: равнодушие или эта общая снисходительная жалость. И когда мы, наконец, покинули это богом проклятое место, я не просто вздохнула с облегчением. Я вернулась к жизни.

Глава 4 Последний оскал

апрель-май 1945г Германия