Я- Волна 3. Возвращение

Евгения Корешкова

Я- Волна 3. Возвращение

Глава 1 Допрос

январь 1945г.

Пруссия, действующая РККА

2й Белорусский фронт

Мы с Медведем ехали на заднем сиденье раздрыганного "Виллиса" штаб нашего полка. Оружие мы так никому и не отдали.

У Медведя голова обмотана бинтом, а правая рука висела на перевязи. Мне повезло больше. – я была цела. Мы ехали, и у меня в голове долбящим вопросом, крутилась одна навязчивая мысль:

– Что же теперь с нами будет?

Особисты расположились в аккуратном домике. Мы вошли, и я сразу увидела, что внутри планировка знакомая. И дом другой, и местность другая, а планировка похожая. Как тогда, у коменданта при моем прерванном побеге: прихожая, направо кухня, прямо – дверь. Хоть она и была закрыта, я знала, что, за ней, зал и две спальни налево-направо. А вот теперь, на входе оружие у нас отобрали. Всё полностью. Даже ножи. Хотя, какое право имели? Не они же его мне выдавали! Надеюсь, удастся вернуть автомат. Зря что ли его начищала-вылизывала? А сюда нас – под конвоем. Как врагов каких. Медведя сразу вперед провели и дверь прикрыли. Мне просто сказали: жди. Я и ждала. Долго. Натоплено в доме хорошо. Я даже расстегнула ватник-только позавчера его на складах добыла. Он мне привычнее и удобнее, чем женская лагерная полосатая пародия на пальтишко, насквозь продуваемая. И прочую одежку поменяла. Платок снимать не стала, лишь ослабила.

Тепло –это хорошо. Даже в сон потянуло. Если начальник у особистов не поменялся, то мне он знаком. Тот самый майор (или уже не майор?), у которого водитель – Пархатый Кандибобер. Но ни одной машины возле дома не было. Только часовой снаружи. И ещё один внутри. И пол затоптан изрядно – уже не та немецкая стерильность. Кто-то даже руки о занавеску вытер, оставив отпечатки грязных ладоней на светло-голубой тонкой ткани. Ладно, это их дело. А время тянулось, долго тянулось. Я уже и перетаптываться с ноги на ногу устала. Ладно, на аппеле дольше стояли. Этот разговор (или допрос) всё продолжался и продолжался. Жаль, изоляция хорошая, не слышно ничего. Но, по крайней мере, голоса до крика не повышали. А то бы я услышала. Я ждала. И на душе было как-то пакостно. Ну, зачем своих таскать по допросам? Или мы теперь не свои уже? Наконец дверь распахнулась. Медведь вышел. Внешне спокойный, но глаза! Такая в них плескалась темная тоска и почти отчаяние, что у меня внутри все в комок сжалось. Он поймал мой обеспокоенный взгляд, и сразу же мне ободряюще улыбнулся. Лицо его потеплело. Но улыбка эта вышла у него кривоватой и как бы неловкой. Наш зрительный контакт продлился пару секунд, и его увели. Под конвоем. Своего! Под конвоем. Почему? Видимо сейчас и узнаю.

Автоматчик – незнакомый мне сержант, что встал рядом со мной, скомандовал: пошли. И распахнул белую дверь с бронзовой ручкой. В хозяйской спальне, превращенной в рабочий кабинет, за бывшим обеденным столом, откинувшись на спинку кресла, сидел горбоносый брюнет с погонами лейтенанта. Тоже незнакомый, лет под тридцать или даже чуть больше. Он изучающе смотрел на меня. Долго смотрел. И взгляд у него был темный, строгий, нечитаемый. Нехорошо это, не к добру. А стол был завален папками и какими-то бумагами россыпью. Провожавший меня автоматчик вышел, аккуратно прикрыв дверь. Но я слышала, что он встал там, снаружи.

Лейтенант положил перед собой чистый лист бумаги и занес над ним черную, с серебристой опояской ручку. Ух, ты! Вечная ручка! Вот бы такую трофеем взять! Не надо каждый раз в чернильницу макать. Сесть он мне не предложил, хотя стул сбоку стоял. Ладно, не гордые, постоим. Я старалась не показывать на лице никаких эмоций. И очень надеялась, что у меня это получится. Только бы побыстрее допрашивали. В кабинете было сильно натоплено и от этого душно. Хоть и недолго я здесь пробыла, а перед глазами нет-нет, да и плыло всё. Странно. Вроде бы вчера ела. И утром тоже. Не работала. Что за фигня? С чего бы? Перед фашистами стойко держаться у меня получалось. Ну или почти всегда получалось. Один срыв считается или нет? Я потихоньку, чтоб со стороны было незаметно, чуть расставила ноги для большей устойчивости. А потом еще раз. Так стало получше. Хоть бы стул дали или позволили к стене встать. Вот был бы номер, брякнись я перед ним в обморок!

А лейтенант тем временем приступил к допросу. А начал с того, что предупредил меня об ответственности за дачу ложных показаний. Статьей пригрозил. Допросным голосом можно было резать вместо ножа: такой же холодный и острый. А еще абсолютно спокойный и равнодушный. Следом он потребовал назвать входные данные: имя, фамилию и так далее На дате рождения я замялась, не зная, как правильно сказать год. Потом, решив, что я уже все равно уже совершеннолетняя, назвала настоящую дату. Особист эту заминку сразу почувствовал:

– Ты даже года своего рождения не помнишь?

– Помню. Пришлось объяснять. Но лучше от этого не стало.

– То есть ты с первых вопросов начинаешь лгать и изворачиваться?

–Я не изворачиваюсь.

– При каких обстоятельствах ты сдалась в плен?

– Я не сдавалась!

Никакой реакции у этого лейтенанта: спокойное лицо, нечитаемый ледяной взгляд.

– Повторяю вопрос. При каких обстоятельствах ты сдалась в плен? Я начала рассказывать, как всё было, ничего не скрывая. Он меня перебил, не дав поведать и четверти:

– Где в момент твоего пленения находилась твоя рация и шифровальный блокнот?

Я опешила:

– Я не знаю. И меня не брали в плен.

– Ты преднамеренно бросила рацию или отдала врагу?

– Нет.

–Ты всё уничтожила согласно предписанию?

– Нет. Не уничтожала.

– Почему ты не сделала этого?

– Потому что сначала в этом надобности не было. А потом меня ранили. И я больше ничего не помню.

–То есть, фашисты захватили твою рацию целой и невредимой? И шифры тоже?

– Нет. Думаю, что нет.

– Но, если ты не уничтожила рацию, значит, она досталась врагу?

– Не должна

– Почему ты так считаешь?

– Наши бы этого не допустили.

– Ты отдавала такой приказ другим членам разведгруппы?

– Нет.

– У тебя есть конкретные доказательства того, что числящаяся за тобой рация действительно была уничтожена?

– Нет. – Кто может подтвердить или опровергнуть твои слова?

– Никто.

– То есть ты не исключаешь того, что твою рацию захватил враг и впоследствии использовал против нашей армии?

– Нет. Фашисты рацию с собой в село не привозили. Только трупы.

– Гибель скольки членов вашей разведгруппы ты можешь конкретно подтвердить?

– Пятерых.

– Назови.

Я начала перечислять. Меня почти сразу остановили:

– Давай без этих ваших кличек. Фамилия, имя, отчество, звание каждого.

– Есть.

Я назвала.

– С твоих слов, четверо оставшихся разведчиков, как и ты, могли сдаться в плен.

– Нет. Я этого не говорила.

– Но ты не видела их мертвыми, а это значит, они могли оказаться в плену.

– Нет. Никто не сдавался. Убитых было восемь человек. Только я не знаю, кто именно остался в живых. Если остался. Наши бы не сдались никто.

– Кроме тебя, получается? Ты не подорвалась, не застрелилась. Струсила. Добровольно сдалась и оказалась в плену.

– Нет. То есть, да. Я не сдавалась.

Окончательно запутавшись в этих каверзных вопросах, я стала понимать, что меня преднамеренно и планомерно я топят. Влипла!

– Кто может подтвердить твои показания?

– Никто. Полищуки, мальчики. Только я не знаю, где они сейчас.

– Несовершеннолетние?

– Да.

– А взрослые?

– Никто. Деревню сожгли, жителей частью уничтожили, остальных угнали в плен. Я не знаю, где кого искать.

– То есть подтвердить твои слова никто не может? Получается твое слово против моего? Так? Я заметила, что он не все писал, упуская свои такие вот провокационные вопросы.

– Так.

– Теперь твое табельное оружие. Ты сдала его фашистам. Он даже не спрашивал. Он утверждал! – Нет!

– Кто может это подтвердить?

– Мальчики. Они забирали меня вместе с пистолетом. И с гранатой.

– То есть ты добровольно отдала свое оружие незнакомым несовершеннолетним?

– Нет.

– Тогда что я должен написать в протоколе? Что ты потеряла свое табельное оружие? Оставила его без присмотра, и им воспользовались посторонние люди? Возможно, враги?

– Нет!

– Хорошо. Допустим. Что мы имеем на данный момент? Четырнадцатого мая сорок четвертого в районе деревни Селищи после гибели части разведгруппы тебя взяли в плен? Или ты сдалась добровольно? На момент пленения ты потеряла, оставила без присмотра или передала врагу как рацию и шифровальный блокнот, так и табельное оружие.

– Нет! Это неправда все. Я не сдавалась.

– Кто это может подтвердить?

– Никто.

– Тогда я записываю все, как озвучил выше.

– Нет! Все было не так.

– А как? Учти, я записываю. А ты начинаешь путать показания, хотя я предупреждал об ответственности за дачу ложных показаний.

– Я не путаю ничего. Меня ранили. Меня подобрали мальчишки. Я находилась на излечении на партизанской явочной квартире. Из партизанского отряда несколько раз приходила врач или фельдшер. Я не знаю. Мне сделали немецкие документы. Аусвайс. Как несовершеннолетней. Мы дожидались команды из партизанского отряда, когда мне можно будет покинуть населенный пункт. Но приехала айнзацкоманда, то есть каратели. Деревню сожгли. Жителей частично убили, частично угнали в Германию.

– Итак. Ты сотрудничала с оккупационными войсками, чтобы получить соответствующие документы.

– Нет. Я ни с кем не сотрудничала.

– Но документ ты получила?

– это аусвайс дочери Полищуков.

– Кто может это подтвердить?

– Никто. Возможно, члены партизанского отряда, но я не знаю, где их сейчас искать.

– Название партизанского отряда? Фамилия командира?

– Я не знаю.

–А может быть, никакого отряда не было, и ты сейчас его просто придумала?

– Нет. Он был.

– Опять только твои голословные утверждения? Что ты рассказала фашистам на допросе? О своей части, о задании, которое выполняла ваша разведгруппа? О своих бывших сослуживцах?

– Ничего я не говорила. Не было никакого допроса. Они не знали, что я военнослужащая. Это был трудовой концлагерь. Зандхоф.

– Итак. Ты добровольно работала на немцев в трудовом концентрационном лагере Зандхоф. До момента освобождения лагеря нашими войсками? –Нет. Не добровольно.( Это он еще не знает про помощника капо! Медведь меня не сдал. Я не сболтнула. А вот как если узнает тогда мне совсем трындец!) И мы сами освободились. Лагерь поднял восстание. Потому что его хотели полностью уничтожить. Наши войска только помогли нам. Через сутки.

– Тебя в свое время должны были ознакомить с 270-ым приказом. И ты помнишь, что сдавшиеся в плен и сдавшие врагу свое оружие и прочее снаряжение считаются злостными дезертирами и подлежат расстрелу на месте. Я понятно объяснил?

– Понятно.

– Тогда подписывай протокол допроса.

– Не буду я это подписывать. Это неправда! Я не сдавалась и ничего врагу не передавала. Просто я доказать ничего не могу.

– Как хочешь. Можно и без подписи. Сейчас я закончу оформление документа. И вызову конвой. Они сопроводят тебя на гауптвахту, где ты будешь находиться до исполнения приговора трибунала.

– А побыстрее можно? Сразу. Чтоб не ждать.

Сзади скрипнула дверь. Кто-то вошел и, обойдя меня справа, встал у стола. Я невольно скосила глаза. Мгновенная вспышка восторга, как от неожиданной радостной встречи. Впрочем, тут же угасшая, скрывшись под маской сосредоточенного внимания. Андрей Кузьмич. Наш особист.

– Товарищ майор, – начала я бойко, но сразу осеклась. Как лбом об стену: он-то майор, а кто я сама теперь? Кем я стала для них, бывших сослуживцев? Предатель? Дезертир? А! Да провались все! Терять было уже нечего.

–Товарищ майор, разрешите обратиться. Это срочно. Очень срочно. Пока конвой не пришел.

– Какой конвой? – он посмотрел удивленно.

(А взгляд по моему лицу просто скользнул. Эх! Не узнал).

– Ну, сказали, чтобы расстрелять.

Взгляд майора стал сосредоточенным, внимательным.

–А почему ты решила, что именно расстрелять?

– А что в-веш-шать да? –и осеклась. «Черт! Сорвалась-таки. Не сдержала эмоций, голос дрогнул, и он это заметил. Это плохо. Не нужно бояться. А показывать, что страшно, тем более. Всё. Спокойно!» Я резко выдохнула. –А и где два раза, там не без третьего!

Я взяла себя в руки, пересилив всколыхнувшийся страх. Это был страх тела, знавшего, что такое виселица. Обидно только, что свои! Но дело сейчас не в этом. Я очень торопилась. Я боялась не успеть.

– Товарищ майор. Сейчас передо мной вели допрос Медведя, то есть капитана Силантьева. Нас вместе привезли. Но так нельзя! Его нельзя расстреливать! Он не виноват в том, что на него хотят навешать. Он герой настоящий! Он не дезертир и не предатель. Он ведь ...

– Стоп! – оборвал меня майор, чуть прищурясь и глядя в упор. Я замолчала на полуслове.

– Ты что, не понимаешь? Сейчас хотят расстрелять тебя. Именно тебя. Это за тобой сейчас придет конвой и Ты. Это. Понимаешь?

Он настойчиво пытался достучаться до моего сознания. Думал, что до меня не доходит. Что я с глузду съехала от испуга. Это он зря так. Нет времени бояться. Нужно успеть доказать. Чтобы он услышал меня. И понял.

– Ну, да! Товарищ майор, я поэтому и тороплюсь. Я боюсь, что не успею. Не успею рассказать, а это важно. Очень. Силантьева никак нельзя расстреливать. Это ошибка. Я видела его глаза. Значит, все пошло плохо. А это все неправда, то на него придумано. Его подставили. Здесь, сейчас подставили и оболгали. Значит, он просто так же, как и я, ничего не сумел доказать и подтвердить. Он нужный очень нашей армии! Прикажите его не трогать! Я спешила, и дыхания катастрофически не хватало. Майор подошел к столу, взял мой протокол допроса и внимательно прочитал.

–А ты? Вот тут написано... – он замолчал, изучающе глядя на меня.

Я глаз не отвела и не опустила.

–Да там неправда написана!– не выдержала я.

– Всё не так было!

– Представь себе, это все так говорят на допросах. Абсолютно все. «Я не виноват. И все неправда».

– Так оно же и в самом деле неправда.

Я вздохнула и сникла окончательно, поверив в несправедливую безысходность и невозможность ничего доказать. Сглотнула комок в горле, но не замолчала:

– Он просто так вопросы задавал, по-особому. Тут хоть да скажи, хоть нет, всё равно получается, что виновата кругом. Я просто ничего не смогла доказать. Майор вновь заглянул в листок допроса. – Ермолаева Анна? Старшина? Каскад?

– Каскад, – обреченно выдохнула, теперь уже глядя на качающийся пол. И опять передвинула ноги пошире, чтоб устоять. Голову опять повело и перед глазами потемнело. «Только бы не грохнуться. Нельзя. Сейчас никак нельзя. Вот еще, позориться перед ними не хватало» Я внаглую сделала два шага назад и привалилась спиной к стене. Так лучше. Так выстою. Старший особист, ничего не говоря, быстро вышел в коридор, и так же быстро вернулся.

– И ты утверждаешь, что все было по-другому? –от порога спросил он.

«А голос как бы удаляется. И звучит невнятно как-то. Мне бы только успеть доказать. Может хоть он поймет?»

–Да! По-другому. Но сейчас речь не обо мне. Силантьев, он же хороший командир. Он организатор. Он не сломался. Он сумел сбить группу интернационального сопротивления. Они там, в лагере, много чего полезного сделали для людей. Долго рассказывать. А когда возникла угроза экстренного уничтожения всего лагеря А это семнадцать тысяч с половиной примерно человек, их бы всех сразу Потому что фронт быстро приближался. Тогда сопротивление подняло восстание. Нас было семьдесят шесть человек сначала. Против четырехсот с заходом охранников. У нас было пять пистолетов и три карабина. А остальное – ножи, заточки и кирпичи. Это именно он, Силантьев, организовал всё так, что мы победили. И мы держали оборону больше суток, пока наши не подошли. Понимаете, товарищ майор, его нельзя расстреливать. И арестовывать нельзя. Он теперь фашистов зубами грызть будет. Он никакой не предатель. Мне нужно просто, чтобы вы сами с ним поговорили. По-честному, без подстав в допросе. Не заваливая нарочно, как меня сейчас заваливали, чтоб никакого выхода. Просто еще раз поговорить с человеком, прежде чем выносить приговор.

– Да не слушайте ее, товарищ майор. Они сговорились друг друга выгораживать. И этот Силантьев, он ее тоже выгораживал. Вон, даже бумагу с собой приволок. С подписями за нее. Вот! Представьте себе. С подписями. Целых двести тридцать восемь подписей с расшифоровкой, там пронумеровано даже.

Лейтенант подал несколько скрепленных между собой листков. Майор быстро пробежал глазами текст. Хмыкнул и дернул головой. Обратился ко мне:

–Тут такого про тебя понаписано! Это правда? Что скажешь?

–Ничего не скажу. Я не знаю, что там написано. Я первый раз вижу эти бумаги.

–Ты тоже принимала участие в этом восстании? –Да. То есть почти нет. Сначала мне запретили категорически. А потом в радиоузел. Но автомат свой я сама добыла.

– А еще здесь написано, что тебе восемнадцать лет.

–По факту – да.

–Но в Каскаде ты с января сорок третьего?

–Так точно, товарищ майор. Всё просто. Когда мне нужно было уйти на фронт, то я приписала себе два года. – и пожала плечами. – Многие же так делают.

– Сейчас сядешь к столу и будешь писать подробную объяснительную. Я уже сделала первый неровный шаг к столу, когда распахнулась дверь. На пороге стоял наш Кравцов. Александр Васильевич.

–Аня! Живая! Анечка!

Он подскочил и стиснул меня в объятиях.

А я самым позорным образом немедленно сползла в глубокий обморок.

Глава 2 Группа крови

Январь-февраль 1945г. Пруссия. Действующая РККА

Из-под одного ареста – под другой. Стремительно и неизбежно Нет. Не было ни решетки, ни конвоя – узкая койка за ширмой из простыни в прифронтовом медсанбате. Но шаг вправо – шаг влево – стой: лежи, сиди, ешь и спи. Да и не больно куда и выскочишь без одежды-то. Одно лишь солдатское мужское исподнее. И хорошо, что мужское. Кальсоны, они длинные. И не докажешь никому, что вполне нормально, то есть вовсе хорошо себя чувствовала на шести-то разовом питании. Всерьез откормить решили. Понемногу, но часто. А еще мне пришлось дважды писать объяснительную для особого отдела и рассказывать. Меня вызывали в освобожденный для этих допросов соседний врачебный кабинет. Я сидела около стола, кутаясь в дежурный, до невозможности пропахший куревом ватник и рассказывала Андрею Кузмичу. С ним общаться было проще. Он не старался меня нарочно утопить. Просто внимательно слушал. Иногда задавал конкретные вопросы. Когда с рассказом об одном и том же, а именно о последнем дне работы Каскада, мы завернули на четвертый круг, я не выдержала и спросила: – Вы всё еще надеетесь, что я собьюсь? Зря. У меня очень хорошая память. Я наших ребят никогда не забуду. Приказав мне уже успокоиться и поправляться, особисты от меня отстали. Андрей Кузьмич, когда прощался вдруг вернулся уже от порога. Вновь сел на стул и вздохнул.– Ты на нашу службу зла не держи. Один карьерист завелся, так не по одному дебилу о всех судить. Он ведь тоже из чисто благих побуждений с вами так. Он ведь как думал: чем больше шпионов вражеских выявит, тем больше ему славы. А что по головам людским шел, до него не доходило. Недавно прибыл. Не понимает еще ничего. Ловить гадов фашистских нужно обязательно. И таких много попадается. И пособники и лазутчики так, бывает, хитро маскируются и на жалость давят. Наше дело суметь разобраться. А он не сумел. Так что, давай прощаться. И больше на допросах не встречаться.–Не! Мне одного раза... – искренне заверила я.И вроде бы СМЕРШевцы окончательно отстали от меня. Но расписку о неразглашении я все-таки им написала. Ладно, хоть только ей отделалась.А врач мне открыто сказал, что в моем состоянии я для службы никак не гожусь. Это он зря! Очень даже гожусь! Сейчас, тем более. Они бы на меня перед побегом из Зандхофа посмотрели. Вот когда меня, действительно, от ветра качало. Не то, что сейчас. В зондеркоманде меня хорошо кормили, Вальтер потом тоже на работе меня подкармливал. К тому же норма девятого блока, который для немцев и прочих западных европейцев, от кормежки второго детского ощутимо отличалась в лучшую сторону. Так что к середине января я по лагерным меркам выглядела вполне нормально. А эти медики взялись ахать: "истощение, плохо выгляжу..." Не видели они еще тех, кто действительно плохо выглядит! А я видела. И Вальтер видел. Ему, наверное, на территории лагеря до сих пор работы невпроворот. Пока всех заключенных, теперь бывших, по домам не отправят, без медицинской помощи их оставлять нельзя. Он не был коммунистом – обычный немецкий доктор, оставшийся верным клятве Гиппократа и своей человеческой совести даже в условиях концлагеря. Посмотреть бы на него через пару лет Мне принесли погоны, новенькие, завернутые в чистую тряпочку. Звание старшины сохранили. На исподнее их не прицепишь, но, даже находясь под подушкой, они меня успокаивали. Сказали, что и документы попозже отдадут. Уф! Можно выдохнуть. Капитана Савельева отправили в тыловой госпиталь. Что-то у него с рукой было не совсем ладно. Здесь оставлять не рискнули. Мы с ним еще раз поговорили на прощание. Я ему свой домашний адрес дала. Может быть, и напишет когда. Вроде бы и от него обещали отстать. Безо всяких статей, трибуналов и фильтрационных лагерей. Это хорошо. А то ведь разные варианты могли случиться. На третий день моего госпитального ареста Кравцов принес мне новость. Оказывается, это Сережа вышел к партизанам. И вывел того самого пленного гауптмана, что стреляя тогда, попал в меня. Как оказалось, это был очень ценный специалист по оборонительным сооружениям. И все его документы Сергей вынес. А в них – подробнейший план постройки сооружений для обороны, подготовленный фашистами, чтоб сдержать наше наступление. Через неделю скитания по лесам, а Сергей был ранен, он находился в очень плохом состоянии. Их обоих немедленно отправили специально вызванным самолетом. Как говорили партизаны, на Большую Землю. За этот подвиг Сергею Сарматову было присвоено звание Героя Советского Союза. Остальные ребята из Каскада были награждены орденами Отечественной войны. Посмертно. И еще предстояло доказать, что я-то не посмертно. А потом Кравцов помялся и сказал, что Сережа умер в госпитале. То есть погиб при авианалете во время перевозки. – Нет! Он не мог умереть! Так нельзя! Так неправильно! У меня было много времени для тоски. Я и тосковала. Знала, что обо мне шушукаются. Но с разговорами я ни к кому не лезла, лежала у себя и молчала. Общалась только с соседом через занавеску, взрослым уже мужиком, лет под пятьдесят, с тремя пулевыми. Да и общалась только потому, что он сам то и дело звал меня – просил поправить повязку на поросшей рыжим волосом спине. Вечно она у него сбивалась, и узел под лопатку сползал так, что лежать становилось неудобно. А еще у этого соседа под подушкой был спрятан трофейный браунинг. Он его сослуживцам показывал, что к нему приходили, а я, грешным делом, подсмотрела. На пятый день поздно вечером я проскользнула в кабинет нашего хирурга. Он сидел и заполнял бумаги. А мне очень нужна была сухая марганцовка. Медсёстры не дали. Может, он даст?– Зачем тебе марганцовка? – врач поднял от бумаг усталые глаза.– Номер лагерный с руки вытравить. Мне сказали, что нужно сухой марганцовкой засыпать, прибинтовать и намочить и держать ночь. А потом смыть. Тогда всё выжжет. Не хочу, чтоб он был...– Вот, глупая! Выдумала тоже, – потом потребовал. – Покажи руку.Я показала. Он цепкими пальцами ухватил, понаклонял так и сяк. Кожу туда-сюда над цифрами пооттягивал. Зачем-то долго слушал пульс. Потом сказал:– Применение марганцево-кислого калия – это варварство и вредительство. Ты же девушка. Зачем тебе еще один некрасивый шрам? Уберу хирургически. Только под местной анестезией. Под общий наркоз у тебя сердце совсем не годится. Шрамик останется аккуратный. Согласна?– Конечно, согласна! Я бы и без анестезии согласилась. Лишь бы убрать поскорее. Перетерпеть можно. – Тогда давай завтра вечером, если экстренного ничего не будет. От номера я избавилась. Уже хоть что-то. Хотя в общую баню и на пляж мне лучше не ходить, чтоб ни у кого всяких лишних вопросов не возникало. Шкурка-то и без номера была попорчена знатно. Заканчивалась третья неделя моего заточения. Скоро так отъемся, что буду на ходу пыхтеть, с ноги на ногу переваливаться и брюхо впереди себя таскать. Как-то поздно вечером сосед мой надолго застрял на улице. Небось, опять мужики байками друг друга развлекают и анекдотами похабными. То-то ржут взаход. Отсюда и то слышно. В это время санитарка наша, Дианочка, с незлым ворчанием меняла постельное раненому через койку от меня. Она уже закончила и собирала грязное, чтоб связать в узел, когда забежала медсестра Нина и спросила: – Диана, у тебя какая группа крови?– Третья положительная. – Ой, и твоя не подходит... И заговорила быстрым шепотом: – Представляешь, уже третьего сегодня привозят, и всё с первой группой. А этот вообще, лейтенант молодёхонький такой, разведчик. Исаич сказал: критическая кровопотеря. Операцию-то сделали, и удачно, а кровь взять уже больше не у кого. Запасы нужные по нулям. Завтра только подвезут. Галинка и Дарьей уже лёжкой лежат, и Маринка тоже, все сдавали сегодня. Послали всех первую группу искать да пока что и где А привезут только утром. Не успеют ведь. Не дотянет он. Эх, жалко лейтенантика. Исаич ведь три часа над ним колдовал, сам еле на ногах стоит. И всё зря, получается? Потом они обе вышли. Я полежала еще минут пять, подумала. Первая группа была у меня. И разведчик. Быстренько накинула халат, завязала лямки и, приподняв простыню у изголовья, дотянулась до соседской подушки. Быстро выудила из-под нее пистолет. Так было нужно. Это для убедительности! В глубоком кармане этого халата не то, что пистолет, половину карабина спрячешь. – Это для убедительности, – еще раз повторила я сама себе. – Исключительно ради нее. Накинув на плечи одну из общих дежурных телогреек, я выскользнула на улицу. Какая темень! Хирургия была справа. Вот крылечко в три ступеньки, я распахнула дверь. Проскользнула коридором в нужный кабинет. Мне повезло. Александр Исаич был тут. Он, сидел на стуле, наклонясь вперед и о чем-то задумавшись. Около него молча стояли две медсестры.– Александр Исаевич. – с порога заявила я. – У меня первая положительная группа. Возьмите кровь для того разведчика у меня.Он поднял голову, осмотрел на меня и вдруг взорвался: – Ермолаева! А ну, марш в кровать! И чтобы я тебя больше здесь не видел! Ишь чего придумала! – Александр Исаевич! – пыталась я убедить доктора. – Быстрее Вы нигде сейчас не найдете крови. Берите! Я прекрасно себя чувствую.– Девочки! Выведите отсюда эту безмозглую идиотку. Немедленно!– Да щасс! Браунинг оказался в руке мгновенно. Медсестры, уже сделавшие пару шагов ко мне, отшатнулись. – Всем стоять! Не подходить! Они шарахнулись от меня еще дальше. Не разучилась я еще командовать.– Сдурела?! А ну-ка убрала оружие! Хирург громыхнул яростным голосом не хуже громовержца. Но не на ту напал. – Я сказал, сейчас же вывести ее отсюда вон! – Ага! – я вновь повела стволом. – Стоять всем! Александр Исаич, глядя на меня в упор, произнёс насколько можно убедительным тоном:– Аня, положи, пожалуйста, пистолет. Ты не выстрелишь в своих. Я знаю, что ты не посмеешь. Он был прав. В медсестер не смогу. А зато вот так – вполне: холодный металл ствола вскинулся к моему правому виску.– Вы всё равно получите сейчас кровь. Первую группу. Свежая трупная, она ведь тоже подойдет! Я же знаю. Сколько ее во мне, два литра? Три? Достаточно будет?– Прекрати немедленно!– Ага! Там у вас лейтенант в критическом состоянии, а вы тут выдрягаетесь. Вам нужен скандал с самострелом? Объяснительную потом писать? Короче! Не верите, да?!Мы смотрели глаза в глаза. Не мигая. И ни один не сдавался.– Ра-аз! – произнесла я ледяным голосом – Два... Указательный палец на спусковом крючке чуть шевельнулся.– Стой! Дура! Идиотка! Сдохнуть хочешь? Стой! Хрен с тобой! Чокнутая! Ложись иди на переливание. – Не сдохну! Не дождётесь! Я стянула с плеч ватник, не выпуская при этом пистолет.– Марина, проверь группу крови у этой идиотки. Меня провели по коридору. Посадили к столу.– Да первая, первая – недовольно пробубнила я, подставляя безымянный палец."Черт! Как больно-то! Нарочно что ли со всей злости ткнула?"Я смотрела, как мою кровь размазывали на четыре лужицы, капали реактив, перемешивали.– Первая положительная, Александр Исаевич. – Хорошо. Одевайте ее. – и уже мне требовательно: Отдай пистолет!– Щасс! Мне протянули кружку. Я кивнула и быстро залила в себя ее содержимое. С глюкозой что ли? Я знала, так надо. Чтобы лучше кровь текла. Мне девочки с первого детского рассказывали. Они-то это на себе познали. Мне подали марлевую косынку, голову покрыть, помогли надеть белый халат и лечь на соседний стол рядом с раненым. Я покосилась на его лицо, цветом мало чем от простыни отличающееся. И на щеке подсыхающая уже большая ссадина. «А ведь я его знаю. Он из Паруса. Помню, он к Сергею приходил, в апреле еще. Вспомнить бы еще фамилию Врешь! Не дам умереть!» Мне надавили на щеку прохладной ладонью в резиновой перчатке: – А ну, повернула голову, нечего подсматривать. Посмотреть не дали! Жалко, что ли? В мою вену иглу, в его вену иглу. Шланги, зажимы, шприц – это прямым переливанием называется. – Работай кулаком, – спокойно потребовала медсестра: – лучше работай. И я работала. Моя теплая кровь перетекала в полупустые сосуды раненого. «Пусть ему станет легче. Пусть! Он должен жить.» А в другой руке я упрямо держала пистолет. Я не дам раньше времени отсоединить иглу. Пальцы устали сжимать-разжимать кулак. Я старалась перемежать движения, упрямо сжимая его вновь и вновь. Чтоб текло лучше.– Ты как? – то и дело спрашивали меня. – Голова не кружится? Не тошнит? Глаза не закрывай.– Нормально мне, берите – врала я до последнего. – Да не закрываю я ничего. Не зак И резкий запах нашатыря и обеспокоенный голос откуда-то издалека: – Давай, давай возвращайся уже. Ну, что ты?– А? Черт! – дернулась. Первым делом оружие проверила. Пальцы намертво сжаты. Браунинг на месте.« Уф! Хорошо. Его же вернуть нужно.» Мне забинтовали руку в локтевом сгибе. Помогли подняться. – Как он там? – спросила, пытаясь оглянуться.– Хорошо. Состояние стабилизировалось. Можно эвакуировать. Теперь, точно, доедет.– Вот и ладно. Не зря! А потом я сидела в сестринской и пила сладкий-пресладкий чай. С хлебом. А на хлеб американская консервированная колбаса из банки положена. Толстым щедрым слоем. Такая слабость накатила! Век сидела бы и не поднималась. Я опять нагло соврала, что всё нормально. С трудом заставила себя оденься и выйти. На улице голова закружилась еще сильнее. Чуть отойдя, я присела на корточки и некоторое время сидела, свесив голову и опираясь ладонью о землю.Постепенно продышалась. Доплелась до места. Сосед с ближайшей койки опять сидел на крыльце и смолил так, что дым разве из ушей не валил. Как удачно! Я запихнула его пистолет на место, вроде бы, как и совсем не брала. А теперь спать. Спать и спать. Следующий день изобиловал на взывания к моей совести. Все отповеди начинались и заканчивались тем, что совесть-то у меня, оказывается, отсутствует. А как можно взывать к тому, что отсутствует? Сначала меня отчитал доктор. Я покаянно склоняла голову и делала вид, что сильно прониклась, и мне стыдно. На самом деле стыдно мне ни грамма не было. С чего мне стыдиться? Тем более, ведь всё хорошо закончилось Ладно. Стерпим. Дала честное слово, что больше не буду так. И не покривила душой: именно так не буду, но мало ли других способов? Потом сосед ругал шипящим шепотом. Догадался про пистолет. И опять я убеждала его, тоже чуть слышно, что ни-ни. Больше ни разу, ни в коем случае, да «ни в жисть», даже пальцем не дотронусь. А потом, к обеду почти, Кравцов. Александр Васильевич. Майор наш эмоций не сдерживал. Завернул он так, что все раненые в палате проникновенно заслушались. Талант! Тут я уже не выдержала и, решив, что нападение – лучшая защита, поперла на него. А что он мне сейчас сделает? Да ничего!– Какой пистолет? Да не было никакого пистолета! Встав, я демонстративно развела руки в стороны: нате, обыскивайте. Нет у меня ничего. И в глаза командирские, злые молнии мечущие, честно и прямо смотрела. Услышала, как сосед подобрался и быстро пошаркал в сторону двери. Голову на отсечение дам, что он браунинг свой с собой прихватил. Так, на всякий случай. А я подушку свою в сторону откинула. – Ну, где я вам что здесь спрячу? – и за матрас рукой взялась, задрать: Ищите. У меня, между прочим, мой шмайссер, который эмпешка, еще в первый день отобрали. А ведь я его сама трофеила – на автоматчика того с одним кирпичом попёрла. А вы отбирать! И нож тоже забрали. Так нечестно!– С каким кирпичом?– С красным, с печным. С половинкой. Целый-то, он тяжелый слишком. – А если бы он?– Значит, я бы сейчас с вами здесь не ругалась. Он не успел тогда. Сам виноват. Так что, отдавайте мой автомат. И нож тоже. И вообще, я вчера всё правильно сделала, товарищ майор. Он мне еще немного повыговаривал, постыдил. Потом подал шоколадку. – Держи! Спасибо тебе за Берёзкина. «Берёзкин! Точно, Берёзкин ему фамилия, тому лейтенанту». Напоследок Кравцов пригрозил, но уже беззлобно. – Ой, смотри у меня Ермолаева! Под вечер ко мне пришли двое незнакомых разведчиков. Я так поняла, что из Паруса. Один темненький, пониже, гибкий, жилистый. Второй – голубоглазый плечистый шкафчик. Такой фашиста одной левой заломает безо всякого оружия. Оба веселые и жизнерадостные. А разбитые, подсохшие в коросту костяшки правого кулака у блондина, и широкая отчетливая ссадина через левую бровь и скулу брюнета, – это так, чуть-чуть не считается. Тоже благодарили за своего командира. Принесли мне две банки сгущенки, тоже шоколадку, только круглую трофейную, люфтваффовскую. Значит, где-то летчиков немецких пощупали. У танкистов немецких другие шоколадки, тоже круглые, но другие. Я их раньше ела. И сухариков подали в маленьком льняном мешочке, мелко нарезанных и в масле поджаренных. А еще выдали мне три морковки. Внушительных таких. Даже почищенных. Я распихала все это богатство по карманам халата и стояла с разведчиками на крыльце, кутаясь в дежурный ватник, пока не замерзла. Парни велели поправляться и позвали к себе в разведгруппу – радист у них вчера погиб. «Я бы с радостью. Надоело здесь уже. Я обязательно попрошусь у Кравцова». В тот день я разжилась у соседей карандашом и листочком, встала возле подоконника и написала письмо маме. Даже страшновато было писать – не знала, с чего начать. Я же последний раз ей еще в мае письмо посылала.«Мама, привет! Наконец у меня появилась возможность написать. У меня все хорошо, Жива, здорова. Ты прости, совсем не было никакой возможности сообщить о себе. Так получилось. Извини, что тебя напугали. Они не хотели, они сами ничего не знали. Связи совсем никакой не было. Но ты же понимаешь, если я, как папа, то сама все можешь представить. Он со своей работы, сама помнишь, как часто писал? Так тогда еще и войны не было. Еще раз повторяю: у меня все хорошо. Ну, ладно, сознаюсь, тогда, в мае, меня немного подстрелили. Но одна пуля не считается ведь? И это было уже давно. Всё нормально, я как новенькая. Сейчас вообще, не война, а курорт. Сижу в тепле, на стульчике. Кормят очень хорошо. Мама, напиши, как ты сама? Наверное, сильно очень устаешь? Как хочется на тебя посмотреть и поговорить. Но мы же скоро встретимся! Еще совсем немного осталось. Я тут недавно ходила кровь сдавать для знакомого раненого. Здесь совсем рядом идти. Там совсем край был по времени, а у меня, если помнишь, первая группа. Ну, сама посуди, ты ведь врач, если бы у меня были какие проблемы со здоровьем, стали бы у меня кровь брать? Не стали бы. Погнали бы поганой метлой. Дома, наверное, снегу больше, чем здесь. Банница уже вскроется скоро. Адрес у меня поменялся. Пока не пиши, скоро еще раз поменяется, я сама еще раз напишу и сообщу новую полевую почту. Очень жду встречи. Твоя дочь Анна.»Я сложила листок привычным треугольником, написала адрес маминой полевой почты и подала санитарке. Она обещала утром отправить. Я, конечно, попросилась у Кравцова, чтоб в разведгруппу. Уже через пять дней, сразу же, как только он ко мне пришел с очередным гостинцем. И была послана. Без мата. Вежливо, но далеко, окончательно и бесповоротно. Что по врачебному заключению с моим состоянием здоровья никакая разведгруппа пусть мне даже и не снится. И чтобы я сказала спасибо, что меня вообще не комиссовали. А надо бы! Очень даже надо. И чтобы я завтра собиралась к новому месту службы - машина за мной придет. Нищему собраться – только подпоясаться. Вещей-то у меня никаких абсолютно не было