КРИНЖ МОЕЙ ЖИЗНИ: как я влюбилась в идеального мужчину и познакомилась с его мамой

Артём заметил.

— Ты напряглась?

— Нет, — соврала я.

— Из-за официанта?

Я пожала плечами.

— Просто мне показалось, ты немного резко.

Он внимательно посмотрел на меня. Не обиделся. Не закатил глаза. Не сказал: Ну началось. Он сделал именно то, что делают опасно обаятельные мужчины: взял мою руку и сказал спокойным голосом:

— Лер, я не хотел тебя смутить. Правда. Просто есть вещи, которые я очень чувствую. Порядок, детали, атмосфера. Мне важно, чтобы всё было правильно.

— Даже салфетки?

Он улыбнулся.

— Особенно салфетки.

Я засмеялась.

Потому что он сказал это мило. Потому что держал меня за руку. Потому что у него были красивые глаза. Потому что женский мозг в стадии симпатии способен превратить сирену воздушной тревоги в романтичный саксофон.

Он наклонился ближе и почти шёпотом сказал:

— Я просто перфекционист.

Вот и всё.

Одно слово — и кринж получил официальное прикрытие.

Перфекционист.

Звучит ведь прилично. Даже интеллигентно. Не контролёр. Не человек, который будет сортировать твою жизнь по папкам. А перфекционист. Почти комплимент. Как будто у него не проблема, а тонкая настройка души.

Я улыбнулась.

— Понятно.

— Правда, не злись.

— Я не злюсь.

И я действительно не злилась.

Я смеялась.

Думала: ну странность. У всех есть странности.

Я, например, разговариваю с кошкой так, будто она мой финансовый консультант. Ксюша ест пельмени только вилкой с длинными зубцами. Моя мама до сих пор хранит пакеты в пакете, а пакеты для пакетов — в отдельном пакете.

Что такого, если мужчина поправляет салфетки?

Маленькая странность.

Маленький таракан.

Кто же знал, что он не один, а просто разведчик?

Остаток вечера прошёл хорошо. Почти безупречно.

Если не считать того, что Артём один раз незаметно выровнял мою ложку. Потом развернул чашку ручкой вправо. Потом попросил официанта заменить блюдце, потому что на нём была микроцарапина.

Микроцарапину я не увидела. Возможно, её мог увидеть только он, орёл и судебный эксперт.

Но каждый раз он делал это спокойно. Без скандала. Без крика. Так интеллигентно, что даже абсурд выглядел воспитанным.

И я снова оправдывала.

Ну да, он внимателен к деталям.

Ну да, может, профессия такая — архитектор.

Ну да, зато не хамит мне.

Ну да, зато цветы дарит.

Ну да, зато не пишет бывшей.

Женщина, которой нравится мужчина, может построить оправдательный приговор из чего угодно. Даже из салфеток.

После кафе он проводил меня до такси.

— Напиши, как доедешь, хорошо? — попросил он.

— Конечно.

Это было нормально. Заботливо. Даже приятно.

Я села в машину, помахала ему рукой, и мы поехали.

В салоне пахло освежителем арктическая сосна, хотя за окном была обычная городская слякоть. Водитель слушал радио, где мужчина с голосом человека, уставшего от любви, пел про разбитое сердце и дальнюю дорогу.

Я смотрела в окно и улыбалась.

Да, салфетки.

Да, лимон.

Да, немного странно.

Но ведь никто не идеален.

Я достала телефон и написала:

Я:

Доехала до района. Через пару минут буду дома.

Ответ пришёл мгновенно.

Артём:

Хорошо. Напиши, когда зайдёшь в подъезд.

Я посмотрела на экран.

Ну ладно. Переживает.

Я:

Окей.

Через пять минут я вышла из такси, открыла зонт, потому что дождь снова начал мелко и нудно стучать по городу, и дошла до подъезда.

Сфотографировала дверь подъезда. Просто в шутку. С подписью:

Я:

Подъезд найден. Операция почти завершена.

Он ответил:

Артём:

Отлично. Теперь фото, что ты дома.

Я хмыкнула.

Милый, — подумала я.

Открыла квартиру, включила свет. Кошка вышла в коридор и посмотрела на меня так, будто я не имела права уходить без её письменного согласия.

Я сняла обувь, сфотографировала коридор и краешек кошачьей морды.

Я:

Я дома. Свидетель прилагается.

Артём:

Какая строгая свидетельница. А дверь закрыла?

Я посмотрела на дверь.

Закрыла.

Я:

Да.

Артём:

На замок?

Я снова посмотрела на дверь.

— Ну начинается, — сказала кошке.

Кошка молча осудила нас обоих.

Я:

Да, на замок.

Артём:

Пришли фото.

Я застыла с телефоном в руке.

Фото замка?

Вот здесь где-то в голове снова пискнула тревога. Уже громче.

Я перечитала сообщение.

Пришли фото.

Я представила, как фотографирую собственную дверь, чтобы взрослый мужчина убедился, что я не лежу беззащитная в квартире с открытым входом, ожидая бандитов, сквозняка и коммунальные проблемы.

Это было странно.

Но не страшно.

Пока.

Я решила, что он шутит. Или правда тревожится. Или у него был какой-то плохой опыт. Может, бывшая не закрыла дверь, и к ней вошёл сосед с вопросом про соль. Мало ли.

Я сделала фото замка и отправила.

Я:

Докладываю: крепость закрыта.

Он прислал сердечко.

Одно.

Опять умеренно.

Опять почти нормально.

Артём:

Спасибо. Так спокойнее.

Я уже собиралась положить телефон и пойти умываться, когда он написал снова.

Артём:

А газ выключен?

Я медленно повернула голову в сторону кухни.

У меня не было газа. Электрическая плита.

Я:

У меня электрическая плита.

Артём:

Тогда плита выключена?

Я посмотрела на кухню.

Плита была выключена. Я вообще не готовила сегодня. Если бы плита могла говорить, она бы сказала: Женщина, мы не общались с понедельника.

Я:

Да.

Артём:

Проверь, пожалуйста.

Я вдохнула. Выдохнула.

Пошла на кухню.

Проверила плиту.

Она была выключена. Сюрприз века.

Я:

Проверила. Выключена.

Артём:

Фото?

Я посмотрела на телефон.

Потом на плиту.

Потом снова на телефон.

Где-то внутри меня женщина с самоуважением подняла руку и сказала:

Может, не надо?

Но другая женщина, которая хотела, чтобы всё было хорошо, сказала:

Да что тебе сложно, сфоткай. Человек волнуется.

Я сфотографировала плиту.

Я:

Вот.

Артём:

Спасибо. Ты не злись. Я просто переживаю.

Я:

Я не злюсь.

Ложь номер два за вечер.

Я не злилась, но уже начинала чувствовать себя участницей квеста Докажи, что ты не умрёшь до утра.

Я пошла в ванную, умылась, посмотрела в зеркало. Тушь слегка размазалась, но в целом я ещё была похожа на девушку после свидания, а не на человека, которого допрашивали по делу о незакрытой двери.

Телефон снова завибрировал.

Артём:

А утюг?

Я замерла.

Утюг.

Вот это было особенно красиво, потому что я не гладила вещи примерно с тех времён, когда верила, что после фразы нам надо поговорить действительно разговаривают.

Утюг стоял в шкафу. Пыльный. Одинокий. Возможно, уже создавший свою религию.

Я:

Я не пользовалась утюгом.

Артём:

Но он выключен?

Я рассмеялась.

Сначала тихо. Потом громче.

Потому что это уже было даже не странно, а абсурдно. Мужчина, с которым я была на четвёртом свидании, проверял мой утюг, как инспектор МЧС с романтическими намерениями.

Я:

Артём, он в шкафу.

Артём:

Супер. Можешь прислать селфи с выключенным утюгом?

Я перестала смеяться.

Села на край ванны.

Перечитала сообщение.

Можешь прислать селфи с выключенным утюгом?

Вот так, наверное, и выглядит момент, когда романтика снимает маску, а под ней сидит кринж и жуёт печенье.

Селфи.

С утюгом.

Выключенным.

Я представила эту картину: я, взрослая женщина, стою ночью в ванной или прихожей, достаю из шкафа утюг, прикладываю его к лицу и улыбаюсь в камеру, как участница конкурса Мисс бытовая безопасность.

Если бы кто-то увидел это фото без контекста, он бы решил, что я продаю утюг на сайте объявлений и очень к нему привязалась.

Я написала:

Я:

Ты серьёзно?

Он ответил не сразу.

Эти тридцать секунд были очень длинными. За это время я успела придумать пять вариантов: он шутит, он не шутит, он тревожный, он контролирующий, он в детстве пережил пожар из-за утюга и теперь ищет женщину, которая будет жить по технике безопасности.

Ответ пришёл.

Артём:

Да. Мне так будет спокойнее. Пожалуйста.

Пожалуйста.

Опять это вежливое слово, которое превращало нелепое требование в просьбу.

Я встала, открыла шкаф и достала утюг.

Он был холодный, тяжёлый и выглядел так, будто его разбудили без причины.

— Прости, — сказала я ему.

Да, я извинилась перед утюгом. Потому что на тот момент утюг был самым адекватным участником ситуации.

Я включила камеру, подняла утюг рядом с лицом и сделала селфи.

На фото я выглядела как женщина, которую жизнь только что слегка ударила бытовым прибором. Утюг выглядел спокойнее меня.

Я отправила.

Я:

Утюг жив. Я тоже. Все выключены.

Он ответил почти мгновенно.

Артём:

Спасибо, моя хорошая. Теперь я спокоен. Спокойной ночи.

Моя хорошая.

Раньше эта фраза могла бы растопить меня.

Сейчас она лежала поверх селфи с утюгом, как вишенка на торте из абсурда.

Я не знала, что ответить.

Написала:

Я:

Спокойной ночи.

Потом положила телефон экраном вниз.

И долго сидела на кровати.

Кошка запрыгнула рядом, понюхала утюг, который я зачем-то принесла в спальню, и посмотрела на меня так, будто хотела сказать:

Я, конечно, ем пакетики и иногда дерусь с ковром, но даже мне кажется, что это ненормально.

— Не начинай, — сказала я ей. — Он просто переживает.

Кошка моргнула.

— Ну правда. Заботится.

Кошка зевнула.

— Да, может, немного странно. Но все странные.

Она отвернулась от меня и легла спиной.

Предательница.

Я убрала утюг обратно в шкаф, легла и открыла переписку ещё раз.

Фото двери.

Фото замка.

Фото плиты.

Селфи с утюгом.

Это уже напоминало не роман, а отчёт управляющей компании.

Я хотела написать Ксюше. Но знала, что она скажет.

Она скажет:

Лера, это не забота, это первая серия документалки про контроль.

И я не хотела это слышать.

Потому что Артём был хороший.

Он слушал меня.

Он смешил меня.

Он дарил цветы.

Он смотрел так, будто я важная.

Он просто немного тревожный. Немного перфекционист. Немного семейный.

Немного.

Как таракан.

Один маленький таракан на кухне тоже сначала кажется случайностью. Ты думаешь: Ну забежал. Бывает.

А потом ночью включаешь свет — и понимаешь, что у него там ипотека, дети и родительский чат.

Я тогда ещё не знала, что селфи с утюгом было не самым странным, что мне придётся отправить в этих отношениях.

Будут ещё скриншоты переписок для доверия.

Фото одежды чтобы не слишком открыто.

Геолокация на всякий случай.

И однажды — это случится позже — его мама попросит меня прислать фото моего холодильника, потому что по холодильнику женщины видно, готова ли она к семье.

Но тогда я лежала в темноте и убеждала себя:

Всё нормально.

Он просто заботится.

Он не такой, как бывшие.

Это даже мило.

Телефон снова мигнул.

Я взяла его.

Артём:

Прости, последний вопрос. Окно закрыто?

Я закрыла глаза.

Глубоко вдохнула.

И впервые за весь вечер произнесла вслух:

— Господи.

Кошка подняла голову.

Даже она поняла, что это только начало.

Я подошла к окну, сфотографировала его, отправила и написала:

Я:

Закрыто. Дверь закрыта. Плита выключена. Утюг выключен. Окно закрыто. Я в квартире. Кошка свидетель. Можно мне теперь спать?

Он прислал:

Артём:

Конечно. Ты чудо.

Я смотрела на это ты чудо и не могла решить, приятно мне или хочется бросить телефон в стену.

В итоге я просто выключила звук.

Легла.

Натянула одеяло до подбородка.

И подумала, что первый кринж действительно был маленьким. Сначала — салфетки. Потом — лимон. Потом — замок. Потом — утюг. Всё вроде бы по отдельности можно объяснить.

Но вместе это уже начинало шевелиться.

А я всё ещё делала вид, что это не таракан.

Что это просто тень.

Наивная.

Очень наивная.

Потому что настоящий кринж никогда не приходит сразу с оркестром, мамой и семейным чатом.

Он сначала тихонько стучится в дверь и спрашивает:

А ты точно закрыла замок?

Глава 3

«Знакомство с мамой: собеседование на должность женщины»

Если бы мне кто-то заранее сказал, что одно из самых страшных знакомств в моей жизни произойдёт не с бандитом, не с налоговой и не с бывшей моего будущего мужчины, а с его мамой в халате цвета пыльная сирень, я бы, возможно, хотя бы морально подготовилась.

Но я не подготовилась.

Потому что, во-первых, была влюблена.

Во-вторых, всё ещё считала, что мама — мой лучший друг — это милая семейная особенность, а не диагноз с гарниром.

И в-третьих, я была уверена, что знакомство с мамой на раннем этапе — это скорее серьёзный шаг, чем ранний признак дурдома.

Как же я ошибалась.

Предложение познакомиться с мамой Артём озвучил в субботу утром.

Мы завтракали в маленькой кофейне, где официантка рисовала сердечки на капучино, а я всё ещё наивно принимала это за знак от вселенной, а не за стандарт сервиса.

Артём резал сырники так аккуратно, будто готовил их к операции, и вдруг как бы между делом сказал:

— Мама хочет с тобой познакомиться.

Я подняла глаза.

— Уже?

— Ну да.

Для него это прозвучало так же естественно, как сегодня тепло или чай остыл.

Для меня — как в понедельник у тебя собеседование в Министерстве Судьбоносных Ошибок.

— Мы же не так давно встречаемся, — сказала я осторожно.

— Именно поэтому, — спокойно ответил он. — Если между нами всё серьёзно, я не вижу смысла тянуть.

Если между нами всё серьёзно.

От этой фразы внутри меня снова всё растаяло. Потому что, давайте честно, когда мужчина не мямлит, не исчезает на три дня, не пишет я не готов к отношениям, но ты особенная, а говорит серьёзно и прямо — это действует.

Даже если потом выясняется, что серьёзность у него семейная, коллективная и с участием матери.

— А если не серьёзно? — спросила я, пытаясь пошутить.

— Тогда мама почувствует.

Он сказал это с такой уверенностью, что я даже не сразу поняла, шутит он или говорит о женщине, которая умеет определять уровень мужских намерений по колебаниям воздуха.

— Она у тебя экстрасенс?

— Почти, — улыбнулся он. — Просто мама хорошо разбирается в людях.

Вот здесь где-то внутри меня снова шевельнулся таракан здравого смысла.

Но я, как обычно, решила, что это просто сквозняк.

— Ну хорошо, — сказала я. — Познакомимся.

Артём заметно обрадовался. Не просто как мужчина, которому приятно, что девушка делает шаг навстречу его близким. Нет. Он выглядел так, будто прошёл важный этап отбора и теперь может нести меня на следующий уровень игры.

— Тебе понравится, — сказал он. — Она очень тёплая.

Сейчас, оглядываясь назад, я бы уточнила:

Тёплая — это как батарея зимой или как суп, который забыли в машине на солнце?

Но тогда я только улыбнулась.

Весь день я думала о встрече.

Не то чтобы паниковала, но в голове крутилось слишком много вопросов. Что надеть? Что купить? Цветы? Торт? Нужно ли заранее морально приготовить себя к фразам вроде ну когда внуки? Или это у меня уже фантазия разогналась?

Ксюша, конечно, не помогла.

— Не надевай слишком нарядное, — сказала она по телефону. — А то подумает, что ты выпендриваешься.

— Спасибо, очень полезно.

— Но и слишком простое не надевай, а то скажет, что ты не старалась.

— Замечательно.

— И не приноси дешёвый торт. Это унижение.

— Ксюша.

— И дорогой не приноси. Это подкуп.

— Ксюша!

— Лер, я просто хочу, чтобы ты выжила.

Я сидела на кровати среди платьев, блузок и растущего чувства обречённости.

— Что вообще берут на первое знакомство с мамой мужчины?

— Себя, терпение и запасной выход.

— Очень смешно.

— Нет, я серьёзно. Смотри внимательно. Особенно если она начнёт задавать странные вопросы.

— Например?

Ксюша на секунду задумалась.

— Ну, например: умеешь ли ты готовить, хочешь ли детей, кто у тебя в семье главный, как ты относишься к браку, кем работали твои родители, почему ты до сих пор не замужем, и не слишком ли у тебя яркий характер.

Я молчала.

— Ты чего молчишь? — спросила она.

— Просто пытаюсь понять, мы говорим о знакомстве с мамой или о проверке на госслужбу.

— Иногда это одно и то же.

В итоге я выбрала спокойное платье длиной до колена, которое говорило: Я милая, приличная и не пришла уводить вашего сына в секту. Купила хороший пирог в кондитерской, потому что торт показался мне слишком торжественным, а вино — слишком рискованным. Вдруг мама не пьёт. Вдруг пьёт, но потом будет говорить, что я спаиваю её мальчика. С матерями лучше не угадывать.

Артём заехал за мной вечером.

Он был в прекрасном настроении. Слишком прекрасном. Таким настроением люди обычно светятся либо перед отпуском, либо перед тем, как сдать тебя на осмотр родственникам.

— Нервничаешь? — спросил он, пока мы ехали.

— Немного.

— Да не переживай. Мама у меня добрая.

Добрая.

Какое опасное слово.

Самые страшные люди в жизни женщины часто описываются словом добрая.

Она добрая, просто прямолинейная.

Она добрая, просто переживает.

Она добрая, просто у неё характер.

Обычно после этого тебя морально разделывают, как селёдку, а потом говорят, что это всё из любви.

— Она задаёт много вопросов? — спросила я.

— Ну бывает.

— Каких?

— Разных.

— Очень успокаивает.

Он улыбнулся и положил ладонь на моё колено.

— Лер, правда. Просто будь собой.

Это чудовищный совет.

Будь собой — самое бесполезное, что можно сказать человеку, которого везут на допрос к матери мужчины.

Кто именно я должна была быть?

Собой обычной?

Собой вежливой?

Собой, которая хочет понравиться?

Или собой, которая после селфи с утюгом уже начала задавать вопросы к этой семье?

Мы подъехали к дому. Обычная многоэтажка. Ничего зловещего. Подъезд чистый. На подоконнике стояли цветы в горшках. На стене висело объявление не кормить голубей.

Всё выглядело мирно.

Это тоже должно было меня насторожить. Самые сильные формы безумия часто живут в квартирах с кружевными занавесками.

Мы поднялись на четвёртый этаж.

Артём нажал на звонок.

Из-за двери сразу послышались быстрые шаги. Не шаги человека, который спокойно идёт открыть. Нет. Это был звук женщины, которая уже десять минут стояла в коридоре, подслушивала и в последний момент решила сделать вид, что просто мимо проходила.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла она.

Мама.

Наталья Павловна.

На ней был халат. Тот самый тип халата, который вроде домашний, но надет так уверенно, как будто это официальный мундир власти. Волосы уложены. Губы подкрашены. Взгляд острый. В одной руке блокнот. В другой — ручка.

Да.

Блокнот.

И ручка.

Я сначала подумала, что она что-то записывала до нашего прихода. Список продуктов. План уборки. Идеи, как испортить чужую самооценку.

Но потом она посмотрела на меня с тем вниманием, с каким обычно оценивают лошадь перед покупкой, и я поняла:

нет, это для меня.

— Лерочка? — сказала она с натянутой теплотой.

— Здравствуйте.

— Проходи, проходи. Ну наконец-то.

Наконец-то прозвучало так, будто она ждала меня не неделю, а со времён перестройки.

Я вошла в квартиру.

Запах был насыщенный. Смесь пирога, духов, полироли для мебели и контроля.

Именно контроля. Не знаю, как он пахнет физически, но у неё дома он был в воздухе.

В коридоре всё стояло идеально ровно. Тапочки по линеечке. Полка для обуви без единой пылинки. На стене фотографии Артёма в разных возрастах — младенец, первоклассник, подросток, выпускник, взрослый Артём. Казалось, если пройти дальше, можно найти и снимок его первого УЗИ в рамке.

— Это тебе, — сказала я, протягивая пирог.

Она взяла коробку, взвесила в руке и кивнула.

— Домашний?

— Нет, из кондитерской.

— А-а.

Всего одно а-а.

Но в нём уже было записано: Жаль. Не умеет. Лентяйка. Записать.

Она действительно опустила взгляд в блокнот и что-то черкнула.

Я решила, что мне показалось.

Очень хотелось, чтобы мне показалось.

— Разувайся, — сказала она. — У нас ковры.

Как будто я могла войти в ботинках на ковёр и запустить этим цепную реакцию семейного позора.

Я сняла обувь. Она посмотрела на мои носки.

Да. Даже на носки.

Клянусь, если бы у меня на них были дырки, она бы вызвала социальные службы.

Из комнаты уже доносился голос телевизора, но как только мы вошли, он тут же стих. Видимо, был выключен заранее, чтобы ничего не отвлекало от допроса.

На столе стояли чайник, чашки, пирог, вазочка с конфетами и ощущение, что сейчас мне предложат не чай, а доказать свою пригодность к жизни.

Наталья Павловна жестом показала на стул.

— Садись, Лерочка.

Сама она села напротив.

Не рядом.

Не по-домашнему.

Напротив.

И открыла блокнот.

Я медленно села.

Артём устроился сбоку с выражением счастливого школьника, который привёл маме поделку и ждёт похвалы.

— Ну рассказывай, — сказала Наталья Павловна. — Кто ты, откуда, чем дышишь.

Кто ты, откуда, чем дышишь.

Начало было многообещающее.

Я улыбнулась вежливо.

— Я Лера. Работаю в редакции

Она подняла ладонь.

— Подожди. Давай по порядку.

И посмотрела в блокнот.

Вот тогда я окончательно поняла, что это не знакомство.

Это анкета.

— Возраст? — спросила она.

Я ответила.

— Родители вместе?

— Нет.

Она коротко кивнула и что-то записала.

— Почему?

Я растерялась.

— В смысле давно развелись.

— Я поняла, что развелись. Я спрашиваю — почему.

Я посмотрела на Артёма.

Он пил чай.

Просто пил чай.

Сидел и пил чай так спокойно, будто его мама не выясняла причину развода моих родителей на шестой секунде знакомства.

— Не сошлись характерами, — сказала я.

Наталья Павловна хмыкнула так, будто это был слишком поверхностный ответ для её научного интереса.

— Понятно. А ты сама характером в кого?

Я открыла рот.

Закрыла.

Потом всё-таки ответила:

— Думаю, в маму.

— Упрямая?

— Скорее самостоятельная.

— Это сейчас так называется? — улыбнулась она.

Артём тихо засмеялся.

Я тоже улыбнулась. Потому что если в этот момент не улыбаться, можно встать и уйти. А я тогда ещё не была готова к здоровым решениям.

Она налила мне чай. Смотрела при этом так, будто даже по тому, как я возьму чашку, можно определить пригодность к браку.

— Сахар?

— Нет, спасибо.

— На диете?

— Нет, просто не люблю сладкий чай.

Она снова что-то записала.

Я уже не могла притворяться, что блокнот мне мерещится.

— А вы правда записываете? — спросила я, стараясь звучать легко.