«ОСКОЛОК ИМПЕРИИ. СТАЛЬ И ПЕПЕЛ»

Но за его спиной уже лежали трупы. Его прошлая жизнь, его прошлая смерть, его новое тело, и теперь — Пахом, старик с добрыми глазами, который не хотел зла.

— Хорошо, — сказал Мишка. — Я сделаю это.

Коновалов достал из ящика стола стакан и бутылку. Налил. Протянул Мишке.

— За новый мир, — сказал он.

Мишка взял стакан, посмотрел на мутную жидкость — самогон, пахнущий хлебом и дымом.

— За Пахома, — ответил он.

Они выпили.

Лампа догорала, и тени стали длиннее. Где-то наверху, над старым мостом, выли заводские сирены — начиналась новая смена, и город оживал.

Мишка смотрел на свои руки. Руки хирурга, которые держали скальпель и спасали жизни. Скоро эти руки будут держать оружие. Скоро они будут убивать. Или его убьют.

Но он уже принял выбор.

Завтра он станет другим человеком. И он найдет "Проект Воскрешение" — и решит, что с ним делать.

А если он умрет — то умрет не зря. Как Пахом.

Как его отец.

Как он сам, первый раз.

В комнате воцарилась тишина. Коновалов ушел в соседнюю комнату — проверять какие-то бумаги. Мишка остался один.

Он встал, прошелся по комнате, рассматривая карты. Карты были странными: Верховск, Кронштадт, Москва, но линии на них были проложены не по дорогам, а по каким-то иным маршрутам — через леса, через болота, через места, где на картах были пустые пятна.

— Что это? — спросил он, когда Коновалов вернулся.

— Магические линии, — сказал тот. — Это транспорт для магов. Они двигаются не по земле, а по искре. Быстрее поездов. Незаметнее. Кирсановы используют их постоянно.

— И вы можете по ним отследить?

— Нет. Но мы знаем их узлы. Один из таких узлов — Кронштадт. Там база, там артефакт. — Коновалов посмотрел на часы. — Вам нужно поспать. Завтра в пять утра выходим. Ваша новая легенда готова.

— Расскажите.

— Вы будете доктором Николаем Зверевым, выпускником Московского университета, специалистом по тропическим болезням. Правда, у нас сейчас не тропики, но в Кронштадте есть цинга, и это близко. — Коновалов усмехнулся. — Вы владеете немецким, знаете хирургию, у вас нет искры, но это в вашу пользу: без искры не подозревают в магических интригах. Вас возьмут как специалиста, рабочую лошадь.

— А если меня проверят?

— Мы подделали документы лучше, чем у самого императора. — Коновалов протянул Мишке паспорт и рекомендательное письмо. — Ваша подпись уже там. Я надеюсь, вы помните, как подписывали документы в прошлой жизни?

Мишка усмехнулся.

— Я помню все.

Он взял документы, полистал. Фотография была его, но с другой прической, в других очках. Паспорт был мятым, затертым — выглядел настоящим, как будто его носили в кармане годами.

— Вы продумали все.

— Я продумал почти все. — Коновалов стал серьезным. — Но есть одна вещь, которую я не могу контролировать. Ваша магия, вернее, ее отсутствие. Кирсановы могут использовать артефакты, которые сканируют человека на наличие искры. Если они поймут, что вы — "без искры", вас могут убить на месте. Или хуже.

— Я знаю, — Мишка встал. — Но я не могу изменить это.

— Нет, можете. — Коновалов подошел к столу, открыл еще один ящик и вытащил маленькую шкатулку. Внутри лежал амулет — кусок зеленого стекла на медной цепочке.

— Что это?

— Это — поддельная искра. — Коновалов подал ему. — Амулет создает поле, которое обманывает магические сканеры. Он покажет, что у вас есть искра, самая слабая, незаметная. Носите не снимая.

Мишка взял амулет. Стекло было холодным, тяжелым, как кусок льда. Он повесил его на шею, и сразу почувствовал тепло, разлившееся по груди.

— Как это работает? — спросил он.

— Лучше не знать, — ответил Коновалов. — Но помните: он работает только на один месяц. После этого вам нужно будет подзаряжать его у наших людей в Кронштадте. Иначе вы станете видимым.

— На один месяц, — повторил Мишка. — А если я не успею?

— Вы успеете. — Коновалов сказал это твердо, но в голосе проскользнула тень сомнения. — Вы успеете, потому что я верю в вас, доктор. И потому что другого шанса у нас не будет.

Он не спал этой ночью. Спал его другой — Алексей Горский, военный хирург, — заснул давно, в прошлой жизни, и теперь просыпался только в моменты опасности. Мишка лежал на жесткой койке, смотрел в потолок и слушал, как вода капает в канале, рядом с которым они укрылись.

Мысли крутились, как белка в колесе. Он думал об отце — графе Петре Соколове, которого убили в родовом имении, о том, что он даже не успел его похоронить по-человечески. Он думал о матери — ее не было в этом мире, потому что в этом мире его мать умерла при родах, и он вырос без тепла, без ласки, и теперь, когда он стал взрослым, он все равно чувствовал эту пустоту.

Он думал о своем мире, своем старом мире, где были скальпели и антибиотики, где была наука и война, где он умер от пули, но успел сделать операцию до того, как его сердце перестало биться. Он вспомнил, как пахло в операционной — йодом и кровью, как свет лампы слепил глаза, как сестры подавали инструменты молча. И он вспомнил холод — холод, с которым он встретил смерть. Это был не страх. Это была тишина.

А теперь он снова жил. В другом теле, в другом мире, с другим именем. И у него была новая рана — не на теле, а в душе. Рана от потери человека, которого он знал всего месяц, но который стал ему почти отцом.

Пахом.

Мишка закрыл глаза и представил его лицо — морщинистое, доброе, с вечно слезящимися глазами. И вдруг почувствовал, как гнев и печаль переплетаются в груди. Он знал, что нельзя поддаваться эмоциям — они делают слабым. Но он был человеком, а не машиной. И чувства были частью его.

Когда рассвет начал пробиваться сквозь щели в потолке, Мишка встал. Он умылся из рукомойника, надел новую рубашку, которую Коновалов оставил рядом с койкой. Рубашка была белой, накрахмаленной, с высоким воротником — как у столичного врача. Это была роль, и он должен был сыграть ее идеально.

Коновалов уже ждал его в основной комнате.

— Завтрак, — сказал он, показывая на стол. Там были ржаной хлеб, сало, чай. — Ешьте. Путь будет долгим.

— Как мы доберемся до Кронштадта? — спросил Мишка, садясь за стол.

— Пароходом. Сегодня вечером. Вы поедете как пассажир третьего класса. Никто не обратит внимания на бедного врача. Документы с вами. Легенда отработана. — Коновалов сел напротив, но не притронулся к еде. — Я поеду отдельно, первым классом. Если что — мы встретимся на месте.

— Я сам найду выход?

— Вы сами все решите. — Коновалов посмотрел на него с каким-то странным выражением. — Вы умеете выживать, доктор. Это я знаю точно.

Мишка поел молча. Хлеб был черствым, сало — соленым, чай — горьким. Но это была еда, и он благодарно принял ее.

Когда солнце поднялось над городом, Коновалов проводил его до причала, где стоял старый, обшарпанный пароход. Труба парохода извергала клубы дыма, смешанного с паром.

— Вам туда, — указал Коновалов на носовую часть, где сновали пассажиры с узлами и корзинами. — Удачи, доктор.

Мишка кивнул, поднялся по сходням и скрылся в толпе.

Когда пароход отчалил и Верховск начал удаляться, он вышел на палубу и встал у поручней.

Город растворялся в утреннем тумане. Трубы заводов исчезали за серой пеленой, и только колокол собора звенел над водой — прощально и тревожно.

Мишка сжал пальцами холодный металл поручней.

"Я вернусь, — подумал он. — Я вернусь и отомщу за Пахома. Я спалю их проект. Я разрушу их империю. Или погибну, пытаясь сделать это."

Он не знал, что ждет его впереди. Но одно он знал точно: он больше не будет беглецом. Он будет охотником.

Пароход набирал ход, рассекая черную воду канала.

Позади оставался Верховск.

Впереди был Кронштадт — и судьба империи.

Конец главы 1.

Глава 2 ПАРОХОДНАЯЛИХОРАДКА

Пароход назывался "Святой Николай", но матросы звали его "Скамейкой", потому что на нем было столько же пассажиров третьего класса, сколько скамеек в городском парке — битком, но сидеть все равно негде. Михаил Ветров, он же доктор Николай Зверев, стоял у поручней и смотрел, как берега канала сужаются, превращаясь в серую ленту, уходящую в туман. Туман был плотным, маслянистым, с запахом сырости и угольной гари, который, казалось, пропитал одежду за те несколько часов, что они плыли.

Третий класс размещался в трюме, где пахло потом, кислой капустой и детской рвотой. Мишка спустился туда только один раз, чтобы проверить свою каюту — вернее, закуток с койкой и тумбочкой, отделенный от других таких же закутков дощатой перегородкой. В закутке не было окна, только маленькая масляная лампа, которая чадила так, что через час уже начинала болеть голова. Он решил, что будет спать на палубе — там, по крайней мере, был воздух.

Но сейчас он стоял у поручней и наблюдал за пассажирами. Третий класс — это особый мир, где люди делятся на тех, кто едет к родственникам, и тех, кто бежит от прошлого. Мишка относился ко вторым, и он уже научился узнавать таких: они не смотрели назад, не заговаривали первыми, и всегда держали руку на кармане, где лежали документы.

Рядом с ним стоял парень лет двадцати, в засаленном картузе и рваном сюртуке. Он сжимал деревянный сундучок с такой силой, что побелели костяшки. Парень явно нервничал и то и дело оглядывался.

— Не волнуйся, — сказал Мишка негромко. — Здесь никто не следит.

Парень дернулся, как от удара.

— Я не нервничаю, — ответил он, но голос дрогнул.

— Я врач. Я вижу, когда человек нервничает. — Мишка улыбнулся одними уголками губ. — У тебя дрожат руки. И ты сжимаешь сундук так, будто там взрывчатка.

Парень посмотрел на свои руки, потом на Мишку, и вдруг рассмеялся — нервно, срывающимся смехом.

— Нет, не взрывчатка. Там книги. Я учитель, еду в Кронштадт, ищу работу. — Он помолчал. — А вы, господин… э…

— Зверев, — сказал Мишка. — Доктор Зверев. Я тоже еду в Кронштадт. По работе.

— Врач? — парень оживился. — Это хорошо. У нас в школе давно нет врача. Может быть… — он запнулся. — Простите, я не представился: Федор Федорович Рязанцев.

— Приятно познакомиться, Федор Федорович. — Мишка пожал ему руку. Рука была горячей и влажной. — Что за книги?

— По истории, — парень замялся, но потом открыл сундучок. Внутри лежали старые тома в потертых переплетах. — Это моя коллекция. Я собираю материалы о кланах, о магии, о том, как империя строилась.

Мишка нахмурился. Собирать материалы о кланах в нынешней империи было делом рискованным. Кланы не любили, когда их историю изучали. Особенно те, кто не имел искры.

— Для чего вам это? — спросил он осторожно.

— Для понимания, — Федор вдруг понизил голос. — Вы знаете, доктор, я считаю, что магия — это не дар богов. Это технология. Которую можно изучить, повторить, а может быть, и передать обычным людям. — Он замолчал, будто испугался своих слов.

Мишка внимательно посмотрел на него. Парень был наивным, но не глупым. В его глазах горел тот же огонь, что Мишка видел у Коновалова — огонь веры в то, что мир можно изменить.

— Будьте осторожны с такими разговорами, — сказал Мишка. — Не все любят правду.

— Я знаю, — вздохнул Федор. — Но когда я читаю эти книги, я чувствую, что мы, обычные люди, не хуже магов. Мы просто не знаем, как использовать свою силу. — Он захлопнул сундучок. — Простите, что нагружаю вас. Вы, наверное, устали с дороги.

— Ничего, — Мишка улыбнулся. — Приятно познакомиться с человеком, который не боится думать.

Федор улыбнулся в ответ — широко, искренне, как ребенок. И Мишка вдруг почувствовал странную тоску. Ему захотелось сказать ему: "Беги, парень. Беги отсюда, пока не поздно. Кланы сломают тебя, потому что ты слишком смелый". Но он не сказал. Потому что знал: такой, как Федор, все равно не послушает.

Когда солнце поднялось выше, туман начал рассеиваться, открывая виды на низкие болотистые берега, поросшие камышом. Кое-где виднелись деревушки — несколько серых изб, часовня, причал для рыбацких лодок. Пароход шел медленно, потому что канал был узким, а дно — илистым. Машина работала с перебоями, и Мишка слышал, как кочегары матерятся внизу.

Он решил прогуляться по палубе, чтобы размять ноги. Третий класс располагался на корме; носовая часть была отдана первому и второму классам, куда Мишку не пускали без билета. Он и не пытался. Но когда он проходил мимо лестницы, ведущей вверх, он заметил фигуру в длинном плаще. Фигура стояла у перил верхней палубы и смотрела вниз — прямо на Мишку.

Он не мог разглядеть лица — плащ был с капюшоном, — но что-то в позе показалось ему знакомым. Слишком прямая спина, слишком уверенный разворот плеч. Армейская выправка. Коновалов.

Мишка едва заметно кивнул — и фигура исчезла за дверью каюты. Коновалов соблюдал дистанцию, но давал знать, что он здесь. Это успокаивало и настораживало одновременно.

На корме, возле камбуза, собралась небольшая толпа. Мишка подошел ближе — там какой-то разносчик торговал горячими пирожками с капустой. Пирожки были жирными, с подгоревшим тестом, но пахли вкусно, и Мишка, вспомнив, что не завтракал, купил два. Пока он жевал, он слушал разговоры.

— А я слышал, что в Кронштадте неспокойно, — говорила женщина в платке. — Там маги наши с немцами воюют.

— Не врут, не врут, — подтверждал пожилой мужчина с бородой. — Мой брат там, на верфи работал, так он писал, что кланы собрались и хотят… — он понизил голос, — …хотят новую войну начать. Не с внешним врагом, а с внутренним.

— С кем же? — спросил кто-то из толпы.

— А с теми, кто без искры, — бородач пожал плечами. — Говорят, они хотят провести "зачистку". Оставить только магов. А простых людей — на заводы или в солдаты, но без права голоса.

— Да ты что! — женщина перекрестилась. — Господи, сохрани и помилуй.

Мишка дожевал пирожок и отошел от толпы. Его пробил холод. "Зачистка" — это не просто слухи. Это то, что уже началось. Кирсановы не просто хотят переворота, они хотят новой расовой иерархии, где маги будут наверху, а все остальные — внизу. И если "Проект Воскрешение" позволит им передавать магию умерших, они смогут увеличить свою армию до невероятных размеров.

Он нашел тихий уголок за канатной бухтой, сел на перевернутый бочонок и закрыл глаза. Он должен был собраться с мыслями.

"Что я знаю о Кронштадте?" — спросил он себя. По документам, которые ему передал Коновалов, в Кронштадте находился главный военный госпиталь империи — огромное здание из серого гранита, построенное еще при Петре Великом. Там лечили офицеров, магов, и, по слухам, проводили эксперименты с магической энергией. Кирсановы контролировали госпиталь через своих людей, но официально он подчинялся военному ведомству.

Его задачей было внедриться в госпиталь, войти в доверие к главному врачу — некому доктору Розенталю, старому специалисту по боевым травмам, и постепенно получить доступ к документации "Проекта". Или, если повезет, к самому артефакту.

Но план был шатким. Слишком много неизвестных. Слишком много зависит от удачи.

— Доктор Зверев? — раздался голос.

Мишка открыл глаза. Перед ним стоял мальчишка лет двенадцати, в драном пиджаке и с кепкой в руках. Мальчишка был бледным, с темными кругами под глазами.

— Я, — ответил Мишка. — Что случилось?

— Там внизу, — мальчишка показал рукой на люк, ведущий в трюм. — Женщине плохо. Кричит. Ей нужен врач.

Мишка встал и быстро пошел за мальчишкой. Трюм был погружен в полумрак, и вонь ударила в нос сразу — смесь пота, сырости и чего-то кислого. Женщина лежала на нарах, извиваясь и держась за живот. Рядом сидел мужчина, испуганный и беспомощный.

— Что случилось? — спросил Мишка, опускаясь на колени рядом.

— Не знаю, — забормотал мужчина. — Она только вышла на палубу, а потом схватилась за бок и упала. Я не знаю, что с ней.

— Отойдите, дайте мне осмотреть.

Мишка поднес масляную лампу поближе. Женщина была в возрасте, с седыми волосами, лицо ее исказила боль. Он провел рукой по животу — оно было твердым, как доска. Перитонит. Разрыв аппендикса или прободная язва. В полевых условиях, без операционной, без инструментов — это смертный приговор.

— Ей нужна операция, — сказал Мишка мужчине. — Немедленно. Иначе она умрет через несколько часов.

— Операция? — мужчина побледнел. — Здесь, на пароходе?

— У вас есть выбор: либо она умрет здесь, либо я попробую спасти ее. Но мне нужны инструменты и свет. — Мишка поднялся. — Я пойду к капитану. У него должна быть аптечка.

Он выбежал из трюма и направился к капитанской рубке. Капитан — грузный мужчина с красным лицом и седыми бакенбардами — сначала отказывался помогать.

— Это третий класс, доктор, — сказал он. — У меня нет для них операционных.

— У вас есть корабельная аптечка? — спросил Мишка. — Хирургические ножи, иглы, шовный материал?

— Есть, но это для команды, — капитан замялся.

— Капитан, — сказал Мишка, глядя ему прямо в глаза. — Женщина умрет. Я могу попытаться спасти ее. Если вы откажете — я напишу рапорт в портовое управление. Вы же знаете, что отказ в медицинской помощи — это уголовное преступление.

Капитан скрипнул зубами, но потом махнул рукой.

— Забирайте. В каюте старшего помощника есть стол, можете там делать. — Он повернулся к матросу. — Проведи доктора к инструментам.

Мишка собрал все необходимое за десять минут. Он нашел хирургический набор, кое-как простерилизовал его над спиртовкой, нашел перевязочный материал и даже маленькую бутылочку хлороформа — для наркоза. Он не был уверен, что хлороформ еще годен, но выбора не было.

В каюте старшего помощника он сделал операцию. Женщина — ее звали Марфа — была в сознании, когда он начал, но он дал ей хлороформ, и она провалилась в глубокий сон. Муж, который стоял за дверью, плакал и бормотал молитвы.

Операция длилась два часа. Мишка работал вручную, без ассистента, зажимая края раны пальцами, накладывая швы так, как учили в полевом госпитале, где не было ни электроники, ни современного оборудования. Он проклинал себя за то, что не взял больше инструментов, но руки помнили все. Руки помнили, как держать скальпель, как чувствовать ткань, как не дрогнуть, когда кровь заливает операционное поле.

Когда он зашил последний шов, он вытер пот со лба и устало опустился на стул. Марфа дышала ровно. Пульс был слабым, но стабильным. Она выживет. Если, конечно, не начнется заражение.

Он вышел из каюты, и мужчина бросился к нему.

— Жива, — сказал Мишка. — Но ей нужен покой. Нельзя, чтобы она вставала до тех пор, пока мы не доберемся до Кронштадта.

— Спасибо, доктор, — зарыдал мужчина. — Спасибо! Я век буду молиться за вас.

— Лучше молитесь за нее, — ответил Мишка и пошел прочь.

Вечером пароход остановился у пристани в небольшом городке, чтобы пополнить запасы угля. Мишка вышел на палубу, наслаждаясь прохладным ветром. Туман рассеялся, и небо зажглось звездами — яркими, чистыми, как в горах.

Он заметил, что к нему приближается Коновалов, но одет он был не в плащ, а в гражданское пальто и шляпу. Он выглядел как обычный пассажир первого класса.

— Доктор, — сказал Коновалов, останавливаясь рядом. — Хорошая работа сегодня.

— Вы видели?

— Я слышал. У вас талант — вы не просто спасаете жизни, вы создаете легенду. — Коновалов улыбнулся. — О вас уже говорят. "Чудо-доктор из третьего класса".

— Мне это не нужно, — резко ответил Мишка. — Я хочу быть незаметным.

— Слишком поздно. — Коновалов понизил голос. — У меня есть новости: в Кронштадте вас ждет сюрприз. Наш человек в госпитале — он будет вашим связным. Имя — Петр Иванович Громов, фельдшер. Он знает о вас. Но будьте осторожны: в госпитале есть агенты Кирсановых. Они будут проверять всех новых сотрудников.

— Я готов, — сказал Мишка.

— И еще: — Коновалов оглянулся. — Я слышал, что в Кронштадте есть подпольная группа, которая тоже работает против Кирсановых. Они не знают о нас, они действуют сами. Могут быть полезны, а могут быть опасны. Держитесь от них подальше, пока я не скажу иначе.

— Понял.

— Доброй ночи, доктор.

— Доброй ночи.

Коновалов исчез так же незаметно, как и появился. Мишка остался у поручней, глядя на огни пристани. Городок был маленьким, и огни были редкими, но они отражались в черной воде, создавая иллюзию тепла и уюта.

Он не чувствовал уюта. Он чувствовал холод.

На следующее утро "Святой Николай" вошел в Финский залив. Вода стала свинцовой, и ветер усилился. Пароход качало, и многие пассажиры страдали от морской болезни. Мишка тоже почувствовал тошноту, но взял себя в руки — он не мог позволить себе выглядеть слабым.

Федор Рязанцев, учитель с сундучком книг, отыскал его среди толпы и подошел, держась за перила.

— Доктор, вы слышали новости? — спросил он.

— Какие?

— Говорят, в Кронштадте произошла диверсия. Взрыв на верфи. Кирсановы обвиняют во всем какой-то Комитет Спасения.

Мишка вздрогнул. Комитет — это организация Коновалова. Если они уже начали действовать, значит, игра идет на опережение. Но взрыв — это слишком громко. Это может привлечь внимание нежелательных людей.

— Откуда у вас такие сведения? — спросил он.

— У меня есть знакомый телеграфист, — Федор улыбнулся. — Он передает мне новости. Я знаю, что это рискованно, но я считаю, что люди должны знать правду.

— Правда, — вздохнул Мишка. — Правда часто бывает опаснее лжи.

— Я не боюсь опасности. — Федор вдруг стал серьезным. — Доктор, я вижу, что вы человек не простой. И я хочу вам сказать: если вам понадобится помощь, знайте, что в Кронштадте есть люди, которые готовы рискнуть. Мы не маги, но нас много.

Мишка внимательно посмотрел на него. Федор был искренним, почти до глупости. И его искренность могла стать его гибелью. Но она же могла стать и ключом — к тем людям, о которых говорил Коновалов.

— Будьте осторожны, — сказал Мишка. — И не доверяйте тем, кто обещает легкую победу. Войны не выигрывают мечтами. Их выигрывают кровью.

Федор кивнул и отошел, оставив Мишку одного с его мыслями.

Кронштадт показался на горизонте внезапно — сначала серой тенью, потом — четкими линиями крепостных стен. Город был островом, окруженным водой, и со стороны залива казался неприступным. Бастионы из красного кирпича, высокие мачты кораблей в гавани, шпили церквей, и над всем этим — тяжелое, свинцовое небо.

Пароход зашел в гавань, и Мишка почувствовал, как напряжение снова нарастает. Это была не просто точка на карте. Это была территория врага.

Когда пароход причалил, толпа пассажиров хлынула к сходням. Мишка не торопился. Он дал другим людям выйти первыми, потом спустился на причал. Федор догнал его уже на берегу.

— Доктор, как мне найти вас в городе? — спросил он. — На случай, если понадобится помощь.

— Я буду работать в госпитале, — ответил Мишка. — Спросите доктора Зверева.

— Запомню. — Федор протянул руку. — Спасибо вам за разговор. Я редко встречаю таких людей.

— И вам спасибо, Федор Федорович. Удачи.

Они расстались. Мишка взял свой небольшой саквояж и двинулся в сторону города. Кронштадт был построен по плану — широкие улицы, каменные дома, в основном двухэтажные, с черепичными крышами. Запах моря смешивался с запахом угля и машинного масла — здесь, как и в Верховске, работали заводы.

Он нашел адрес, который дал ему Коновалов: съемная комната в доме на улице Лесной. Хозяйка — вдова лет пятидесяти, сухая и строгая — встретила его без улыбки.

— Доктор Зверев? — спросила она.

— Да.

— Проходите. Комната готова. — Она провела его на второй этаж, где находилась небольшая комната с окном, выходящим во двор. Мебель была простой: кровать, стол, стул, шкаф. — Оплата вперед.

Мишка заплатил за месяц и оставил свои вещи. Он хотел сразу пойти в госпиталь, но хозяйка остановила его.

— Доктор, — сказала она, — я должна вас предупредить. Здесь не любят чужаков. И не любят врачей, которые слишком любопытны. Будьте осторожны.

— Спасибо за совет, — ответил Мишка, выходя за дверь.

Госпиталь оказался огромным зданием, похожим на средневековый замок. Каменные стены с бойницами, тяжелые дубовые двери, и внутри — прохладные коридоры, где эхо шагов разносится далеко. Запах йода и карболки смешивался с запахом сырости.

Мишка прошел в административное крыло, представился и показал документы. Чиновник — тощий, очкастый мужчина — внимательно изучил их, потом поднял глаза.

— Доктор Зверев? — переспросил он.

— Да. Я прибыл по рекомендации Московского университета.

— Да, мы получили письмо. — Чиновник отложил документы. — Вы будете работать в хирургическом отделении. Старший хирург — доктор Розенталь. Можете пройти к нему сразу.

Мишка прошел по коридору, ориентируясь на таблички. Хирургическое отделение находилось в восточном крыле, и воздух там был тяжелым — смесь крови, гноя и эфира. Он открыл дверь в кабинет и увидел старика в белом халате, который сидел за столом и что-то писал.